Диспозитивность и императивность в договорном обороте цифровых (виртуальных) активов: российская модель и опыт Азербайджанской Республики
Журнал: Теория и практика общественного развития @teoria-practica
Рубрика: Право
Статья в выпуске: 9, 2026 года.
Бесплатный доступ
В статье исследуется, в каких пределах участники оборота цифровых (виртуальных) активов вправе самостоятельно определять содержание договорных связей и где закон обоснованно ограничивает их автономию. Анализ основан на Федеральном законе от 4 августа 2026 г. № 282-ФЗ «О цифровых валютах и цифровых правах», гражданском законодательстве и законодательстве об электронной торговле Азербайджанской Республики, Постановлении Конституционного Суда Российской Федерации от 20 января 2026 г. № 2-П, новейшей судебной практике и опыте регуляторной «песочницы» Центрального банка Азербайджанской Республики. Показано, что в цифровой среде воля сторон выражается не только в тексте соглашения, но и в выборе интерфейса, алгоритма и канала исполнения, а смарт-контракт служит способом заключения или исполнения договора, но не источником обязанностей. Выделены четыре формы императивности, предложен тест допустимости императивного вмешательства. Делается вывод о необходимости модели «регулируемой договорной автономии», в которой свободное экономическое ядро договора окружено минимальным императивным защитным контуром.
Короткий адрес: https://sciup.org/149152330
IDS: 149152330 | УДК: 347.44:336.74(470:479.24) | DOI: 10.24158/tipor.2026.9.25
Optionality and Mandatory Nature in the Contractual Circulation of Digital (Virtual) Assets: The Russian Model and the Experience of the Republic of Azerbaijan
The article examines the extent to which the participants in the circulation of digital (virtual) assets may determine on their own the content of the contractual relationships and where the law justifiably limits their autonomy. The analysis is based on Federal Law No. 282-FZ of August 4, 2026 “On Digital Currencies and Digital Rights”, the civil and electronic commerce legislation of the Republic of Azerbaijan, Resolution No. 2-P of the Constitutional Court of the Russian Federation of January 20, 2026, recent case law and the experience of the regulatory sandbox of the Central Bank of the Republic of Azerbaijan. It is shown that in the digital environment, the will of the parties is expressed not only in the text of the agreement but also in the choice of interface, algorithm, and channel of performance, and that a smart contract is a means of concluding or performing a contract rather than a source of obligations. Four forms of mandatory regulation are distinguished, and a test for the admissibility of mandatory intervention is proposed. The author concludes that a model of “regulated contractual autonomy”, in which the freely determined economic core of the contract surrounded by a minimal mandatory protective perimeter is needed.
Текст научной статьи Диспозитивность и императивность в договорном обороте цифровых (виртуальных) активов: российская модель и опыт Азербайджанской Республики
Государственный академический университет гуманитарных наук, Москва, Россия, ,
State Academic University for the Humanities, Moscow, Russia, ,
Определив круг лиц, допущенных к обороту цифровых активов, законодатель неизбежно сталкивается со следующими вопросами: как юридически оформляются отношения между ними и насколько свободны стороны в определении их содержания. Принятый в 2026 г. Федеральный закон «О цифровых валютах и цифровых правах» впервые дает для такого анализа развернутый нормативный материал, а сопоставление с азербайджанским правом позволяет увидеть альтернативный путь развития.
Свобода договора в цифровой среде . В цифровом обороте на поведение сторон влияют не только текст соглашения, но и правила информационной системы, программный код, устройство интерфейса и необратимость отдельных действий. Азербайджанская доктрина, рассматривая свободу договора как основу частноправового регулирования, ставит вопрос о ее пределах (Atakishiyeva, 2015); для цифровых активов он особенно остр, поскольку чем сильнее технология предопределяет поведение пользователя, тем слабее аргумент о том, что он «сам согласился» с результатом нажатия кнопки. Представляется, что свободу договора здесь следует рассматривать на четырех уровнях: свободы вступить в отношение; свободы определить его содержание; технологической свободы выбрать допустимый способ выражения воли и исполнения; свободы коррекции, т. е. возможности изменить, приостановить или оспорить юридический результат, если автоматическое исполнение разошлось с действительной волей или законом. Такой подход позволяет оценивать правовой режим не по количеству запретов, а по тому, на каком уровне и с какой целью ограничивается автономия.
Смарт-контракт как способ исполнения, а не источник обязанностей . В литературе о смарт-контрактах центральным остается различие между гражданско-правовым основанием распоряжения и техническим способом его осуществления. Смарт-контракт рассматривается как способ распоряжения цифровыми правами, который соотносится с категориями сделки, договора и исполнения обязательства, но не совпадает с ними полностью (Крохина, Свечников, 2022). Отмечается и отсутствие единого понимания его правовой природы, а также необходимость различать программу и само правоотношение (Ефимова, Михеева, Чуб, 2020). Применительно к цифровым активам эту позицию нужно дополнить: алгоритм может не только исполнять уже заключенный договор, но и участвовать в его заключении, сопоставляя заявки, фиксируя совпадение условий и запуская переход актива. Поэтому следует разграничивать три юридических факта: формирование согласованной воли, техническое подтверждение сделки и исполнение обязательства; то, что они совпадают по времени, не превращает их в один факт. Новый российский закон закрепляет именно такую модель.
Правила информационной системы оператора могут предусматривать исполнение обязательств при наступлении заранее определенных обстоятельств без дополнительного волеизъявления сторон, а оператор вправе содействовать заключению договоров, сопоставляя встречные заявки. Тем самым технологический механизм прямо связан с классической категорией договора, но это не означает признания «кода как права»: алгоритм получает юридическое значение лишь постольку, поскольку он встроен в согласованные участниками правила и не противоречит императивным нормам. По существу, код является подчиненным исполнимым слоем договора. Автоматичность исполнения, в которой М. Раскин видит главную особенность смарт-кон-тракта (Raskin, 2017), переносит часть исполнения из области последующих волевых действий в область заранее выбранного алгоритма; следовательно, договорная свобода реализуется на стадии выбора условия, источника данных, последствий и порядка исправления ошибки. Тезис о «начале конца» классического договорного права (Савельев, 2016) представляется преувеличенным: чем жестче технически детерминировано исполнение, тем важнее традиционные институты на предшествующих стадиях - толкование, проверка действительности воли, полномочия, распределение рисков. Кроме того, техническая безупречность транзакции не гарантирует ее коммерческой и юридической состоятельности (Mik, 2017): запись может быть проведена в реестре безошибочно и при этом опираться на сделку, совершенную недееспособным лицом, без полномочий, под влиянием обмана или в нарушение запрета. Поскольку смарт-контракт сам по себе соглашением не является (Goldenfein, Leiter, 2018), для установления договора приходится обращаться к более широкому кругу фактов - пользовательскому соглашению, заявке, переписке, данным аутентификации и последующему поведению сторон.
Цифровое волеизъявление и доказывание договора. Российские кассационные суды в 2025–2026 гг., рассматривая сделки с цифровой валютой между физическими лицами, требуют исследовать личность контрагента, порядок заключения сделки на площадке и наличие встречного предоставления; отсутствие подписанного договора не исключает договорной квалификации, а при доказанности согласованной воли и передачи валюты перевод денег не признается неосновательным обогащением. Представляется, что при совпадении данных о верифицированном профиле, заявке, существенных условиях, платеже и записи о переходе актива заключение и исполнение договора должны опровержимо презюмироваться. Это согласуется с принципом функциональной эквивалентности электронной формы (Шугаев, 2023), но требует идентифицируемости лица, доступности условий до совершения действия и воспроизводимости доказательства. Сходная логика есть и в азербайджанском праве: Конституционный Суд Азербайджанской Республики в Постановлении от 12 августа 2020 г. признал допустимость аналогов собственноручной подписи, потребовав ясности договорных условий, а Закон «Об электронной торговле» допускает электронную форму договора. Пробел здесь состоит не в форме договора, а в отсутствии специальных правил о распределении рисков между пользователем и поставщиком услуг виртуальных активов.
Добросовестность и стандартные условия . Для платформы преддоговорная стадия нередко сводится к нескольким экранам интерфейса, но это не снимает обязанности действовать добросовестно до заключения договора, известной азербайджанской доктрине как ответственность за вину при ведении переговоров (Amirli, 2015). Профессиональный оператор контролирует информационную архитектуру и потому должен отвечать за сокрытие существенного риска, противоречивое описание условий, манипулятивный интерфейс и позднее предоставление информации, когда отказаться от операции уже нельзя. Стороны вправе конкретизировать содержание добросовестности в договоре (Talibova, 2024) – например, порядок уведомления о компрометации ключа или проверки необычной транзакции, – но не вправе снижать минимальный уровень защиты, установленный законом, в частности исключать ответственность посредника за умышленное нарушение. Особенно наглядно соотношение свободы и императивности проявляется в договорах цифрового депозитария. Российский закон выделяет договор цифрового учета и договор о предоставлении доступа к адресу-идентификатору, требует для них письменной формы и включает утвержденные депозитарием условия деятельности в состав договора. По существу, это специальный регулируемый договор присоединения: клиент свободен вступить в отношение, но содержание значительной части обязательств определено нормативно и стандартными условиями профессионала. Стандартный характер договора сам по себе недостатком не является; важны правовые компенсаторы отсутствия переговорной силы. Часть из них закон уже закрепил: тарифы и их изменения публикуются заранее, об изменении условий клиента уведомляют не позднее чем за 15 рабочих дней, а заключение договора нельзя обусловить отказом клиента от прав, удостоверенных цифровыми правами. Свобода договора здесь сознательно асимметрична. В литературе справедливо указывается на трудность доказывания неравенства переговорных возможностей и на эффективность пресечения злоупотреблений сильной стороны (Церковников, 2021), а также на необходимость ограничить право платформ в одностороннем порядке менять «правила игры» (Сергеева, 2024). Развивая эти идеи, следует признать, что судебный контроль должен распространяться не только на текст договора, но и на функционально равнозначные ему элементы интерфейса и алгоритма: если текст допускает отказ от операции, а программа не дает такой возможности до необратимой передачи актива, расхождение должно толковаться против составителя условий. Клиенту нужна не только информационная, но и транзакционная прозрачность – понимание того, когда его действие становится обязательным, когда актив считается переданным, можно ли отменить операцию и кто несет риск ошибочного адреса.
Техническая окончательность и юридическая обратимость. Российский закон связывает момент передачи, залога и ограничения распоряжения цифровыми активами с внесением записи в информационную систему. Это повышает определенность, но запись фиксирует момент распоряжения и не исключает последующей оценки договора, полномочий и воли. Распределенный реестр может не позволять удалить запись, однако гражданское право располагает иными средствами восстановления: обратной передачей равноценного актива, взысканием стоимости, убытков или неосновательного обогащения, возложением обязанности совершить корректирующую транзакцию. Поэтому правовая модель должна обеспечивать не вещную реституцию там, где технология ее исключает, а функционально равнозначное восстановление имущественного положения. Жесткая автоматизация лишает договор гибкости, и эта «цена негибкости» может оказаться выше экономии, ради которой автоматизация вводится (Sklaroff, 2017): удержание, приостановление исполнения или изменение договора становятся технически недоступными, когда алгоритм уже запущен. Отсюда следует, что возможность коррекции нужно закладывать заранее – через аварийный механизм, многоступенчатое подтверждение крупных операций или договорную обязанность совершить обратное исполнение. Код, кроме того, не устраняет неопределенность полностью, поскольку технические факты зависят от социальных обстоятельств (Grimmelmann, 2019): неясность перемещается на уровень исходных данных, экономического события или идентификации стороны. Поэтому для договоров с автоматическим исполнением предлагается двухслойная конструкция: юридически читаемый слой фиксирует стороны, предмет, цель, распределение рисков и основания изменения, а исполнимый слой содержит код или однозначно описанный алгоритм; при расхождении приоритет имеет юридический слой, если стороны прямо не договорились об ином в отношении конкретного параметра. Автоматизировать целесообразно лишь параметры, допускающие проверку, – количество актива, цену или формулу ее расчета, срок, адрес, наступление проверяемого события, - тогда как оценочные категории добросовестности, разумности и существенного нарушения должны оставаться на юридическом слое. Технологические риски также следует распределять по сферам контроля: ошибку кода - на разработчика или оператора, недостоверность внешних данных - на лицо, выбравшее источник, компрометацию личного ключа - в разумной мере на его обладателя, если посредник обеспечил надлежащие средства защиты.
Формы императивности . Императивные нормы цифрового оборота неоднородны, и различие между ними имеет практическое значение для последствий нарушения. Запретительная норма исключает определенную сделку, объект или поведение из допустимой сферы и может влечь недействительность. Перераспределительная норма сохраняет договор, но изменяет распределение риска в пользу защищаемой стороны; пример - правило российского закона о займе цифровой валюты, по которому заемщик - физическое лицо, не являющееся квалифицированным инвестором, вправе выбрать, исполнить обязательство в рублях или в цифровой валюте. Это не диспозитивная альтернатива, которую можно исключить соглашением, а обязательная опция, защищающая заемщика от роста курса. Процедурная норма оставляет сторонам предмет, цену и цель сделки, но предписывает канал исполнения: так, обязательства по сделкам профессиональных участников исполняются через цифровые счета и адреса, администрируемые депозитариями, а для внебиржевых сделок организации обмена с резидентами требуется одновременное или незамедлительное встречное исполнение. Информационная норма - обязанности уведомить о рисках, раскрыть тарифы и правила учета - на первый взгляд не затрагивает содержания договора, но в действительности создает условия подлинной автономии, поскольку свобода имеет смысл лишь тогда, когда участник понимает предлагаемый результат. Следовательно, противопоставление диспозитивного и императивного методов в цифровом обороте не должно быть абсолютным: часть императивных норм служит самой свободе договора, а формально диспозитивное условие стандартного договора может ее подавлять. Критерием должна быть не грамматическая форма нормы, а ее действительное воздействие на автономию сторон. Для зрелого оборота перераспределительные и процедурные приемы нередко эффективнее запретительных, поскольку не подрывают устойчивость исполненных транзакций и одновременно лишают профессионального участника выгоды от нарушения защитного стандарта.
Пределы императивного вмешательства . Ориентиром стало Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 20 января 2026 г. № 2-П, согласно которому законное обладание виртуальным активом не может выводиться из-под гражданско-правовой защиты, а ограничения автономии должны быть обоснованными и соразмерными. Предлагается проверять императивную норму по четырем критериям: наличие конкретного защищаемого риска; функциональная связь ограничения с ним; отсутствие менее обременительного средства; соразмерность частноправовых последствий нарушения. С этих позиций общий запрет использовать цифровые валюты как встречное предоставление внутри России оправдан постольку, поскольку сопровождается исключениями, прежде всего для внешнеторговых договоров. Недействительность уместна, когда запрет направлен против самого экономического результата сделки; при нарушении защитных процедур предпочтительны восстановительные последствия - выкуп актива, возмещение убытков, право клиента отказаться от договора, - которые перераспределяют риск на лицо, контролирующее инфраструктуру.
Договорное оформление операций в России и Азербайджане . Российский законодатель осуществляет специальную типизацию договоров: названы договоры цифрового учета, предоставления доступа, оказания услуг по размещению цифровых прав, брокерского обслуживания, доверительного управления и займа цифровой валюты. В Азербайджанской Республике специальные договорные типы не сформированы, а регулирование развивается прежде всего в плоскости противодействия легализации доходов; экономически сопоставимые отношения в регуляторной «песочнице» («КриптоБрокер», «БИТАЗН», «Сворт») оформляются общими договорами о платежных или инвестиционных услугах, нередко охватывающими сразу хранение, обмен и перевод актива. Преимущество российской конструкции - в определенности обязательственного статуса сторон; азербайджанской - в адаптивности. Сама «песочница», где параметры теста устанавливаются соглашением с регулятором, позволяет сначала проверять ограничения, например запрет вывода актива за пределы платформы в пилоте «БИТАЗН», и лишь затем превращать их в постоянные нормы. Ранее проведенный анализ российско-азербайджанских расчетов показал, что практическое применение цифровых активов сдерживается несогласованностью регулирования двух государств (Шайдуллина, 2025). Однако механический перенос российских наименований договоров не нужен: для хранения, предоставления доступа, обмена и исполнения поручений достаточно закрепить обязательное ядро договора - предмет, способ учета и доступа, момент исполнения, правила возврата актива и ответственность за его утрату.
Таким образом, соотношение диспозитивных и императивных начал в обороте цифровых активов не сводится к числу запретов, поскольку цифровая среда изменяет сам механизм реализации автономии воли, а техническая необратимость транзакции не должна превращаться в юридическую неоспоримость ее основания. Оптимальной представляется модель регулируемой договорной автономии: стороны свободно определяют экономическое содержание, тип договора и способ исполнения, а императивный контур ограничивается требованиями идентификации, информированности, сохранности активов, прозрачности стандартных условий и доступности правовой коррекции, причем с нарушением защитных обязанностей связываются прежде всего восстановительные последствия, а не недействительность. Принципиальное значение при этом имеет различение четырех форм императивности – запретительной, перераспределительной, процедурной и информационной: допустимость каждой из них должна проверяться по четырем критериям – наличие конкретного защищаемого риска, функциональная связь ограничения с ним, отсутствие менее обременительного средства и соразмерность частноправовых последствий нарушения. Недействительность уместна лишь тогда, когда норма направлена против самого экономического результата сделки. Российский закон 2026 г. в значительной мере реализует такую модель, и подзаконное регулирование не должно лишать ее адаптивности чрезмерной детализацией.
Сравнение двух правопорядков показывает различие избранных путей: российское право идет по пути специальной типизации договоров и закрепления императивных процедур (договоры цифрового учета и предоставления доступа, исполнение через цифровые счета депозитариев, право заемщика – физического лица выбрать валюту исполнения), что обеспечивает определенность обязательственного статуса сторон; азербайджанское право не выделяет специальных договорных типов, оформляя сопоставимые отношения общими договорами об услугах и проверяя ограничения в «песочнице», что обеспечивает адаптивность, но не содержит специальных правил о распределении рисков между пользователем и поставщиком услуг. Для Азербайджанской Республики ключевая задача – устранить разрыв между публично-правовым контролем поставщиков услуг виртуальных активов и отсутствием частноправового режима хранения, обмена и посреднического распоряжения активами. Гармонизация двух правопорядков должна строиться не на унификации названий договоров, а на общих функциональных стандартах профессионального контроля над чужим цифровым активом.