Дневник В.Н. Муромцевой-Буниной как источник изучения культурной среды русского зарубежья (1941–1943 гг.)

V.N. Muromtseva-Bunina; social circle; diary; cultural environment; Russian emigration.

Дневник супруги И.А. Бунина В.Н. Муромцевой-Буниной за 1941– 1943 гг. содержит значительное число упоминаний о культурной среде русского Зарубежья. Как общественный деятель Вера Николаевна участвовала в литературной жизни русской эмиграции во Франции, при этом активно занимаясь как собственной творческой, писательской и переводческой деятельностью – создавала части автобиографического труда «Беседы с памятью», составляла рецензии на произведения на русском и английском языках, так и переписыванием произведений И.А. Бунина и других авторов. Между тем на этом участие В.Н. Муромцевой-Буниной в культурной жизни этого периода не ограничивается – она также была участником и организатором культурных встреч, проходивших на вилле Буниных в 1940-е гг., ведя обширную переписку с друзьями и знакомыми, которые в силу различных обстоятельств и геополитических причин в годы эмиграции Буниных также оказались в разных точках мира – в СССР, США и в Париже.

Рассматриваемый дневник Веры Николаевны становится важнейшим источником сведений о культурной жизни эмиграции. Во-первых, здесь она говорит о переписке с другими творческими деятелями эпохи, а также упоминает имена персоналий в своих письмах друзьям и близким, создавая тем самым круг общения с эмигрантами, которые остались в Париже. Во-вторых, фиксирует встречи с представителями интеллигенции русского Зарубежья во Франции, что в свою очередь составляет отдельный круг эмигрантской культуры. Все упоминаемые в статье личности – не только крупные писатели эмиграции, но и близкие для Веры Николаевны люди, которые из-за войны оказались далеко и в сложных условиях.

К первой группе записей тематически можем отнести те, где она пишет о разных представителях русской интеллигенции как в письмах к ним, так и в переписке с близкими и знакомыми.

Так, 3 января 1943 г. Вера Николаевна говорит о смерти ряда русских писателей и профессоров:

Дома письма – от Нат<альи> Ив<ановны> – поздравление и извещение о смерти Бальмонта и Омана. <…>

После прихода немцев умерли:

Мережковский, Осоргин, Бальмонт, Марина Цветаева – писатели.

Кульман, Оман, Лозинский – профессора.

Аргутинский, Зернов, Малявин.

А.Н. Гиппиус, А.Н. Гетье, О.Л. Еремеева, Хигерович – мать, Познер – жена, Руднев.

Ф.Ос. Ельяшевич, С.А. Зёрнова.

Володя Варшавский [Бунина 1943].

Отметим, что в записи есть фактическая ошибка. В. Варшавский – писатель, публицист, критик, выжил в плену у немцев, но долгое время считался погибшим, умер только в 1978 г.

Эта запись важна, поскольку в ней описывается значимый с точки зрения психологического состояния Веры Николаевны момент – друг за другом в Париже умирают ее друзья, хорошие знакомые и приятели. Все эти люди составляют цвет эмиграции: Мережковский Д.С. – писатель и поэт, Осоргин М.А. – писатель и переводчик, Бальмонт К.Д. – поэт-символист и переводчик, Цветаева М.И. – поэтесса Серебряного века, прозаик, переводчица, Кульман Н.К. – историк литературы, филолог, общественный деятель, Эмиль Оман – французский филолог, историк, славист, профессор Лилльского университета и Сорбонны, Лозинский Г.Л. – филолог-романист, переводчик, Аргутинский-Долгоруков В.Н. – российский дипломат, коллекционер, меценат, Зёрнов А.С. – знакомый Буниной с юношеских лет, Малявин Ф.А. – художник, Гиппиус А.Н. – сестра З.Н. Гиппиус, врач, религиозный деятель, писатель, Гетье А.Ф. – тренер, сын известного врача Фёдора Гетье, Еремеева О.Л. – председательница московской Никольской общины сестер милосердия, Хигерович Анна Львовна (Нюта Хигерович) – подруга Буниной, журналистка, с 1949 г. сотрудник газеты «Пари Суар» («Paris Soir»), Меркантон-Спири В.А. (урожд. Познер) (Тото) – деятель кино, Руднев В.В. – политический деятель, Ельяшевич Ф.О. – юрист, общественный деятель, Зёрнова С.А. (урожд. Кеслер) – педагог и общественный деятель, жена врача М.С. Зёрнова. Тем самым «отмирает» половина ее жизни – и с этим ей предстоит продолжать жизнь.

На ощущение катастрофы влияет еще и то, что она узнает о парижских смертях сразу списком (примерно так, как записывает в дневник). Дневниковая форма в данном случае отражает специфику военной почты между оккупированной частью Франции и так называемым Французским государством.

Значительную часть упоминаний персоналий в дневнике составляют сообщения о важных событиях в жизни знакомых Буниных. В 1920-х гг. XX в., то есть практически сразу после эмиграции во Францию, И.А. Бунин начал близкое общение с Д.С. Мережковским и З.Н. Гиппиус, с которыми ранее не имел общих дел из-за стилистических разногласий. Контакты между видными русскими писателями продолжались достаточно долго, но в 1940-е гг. очное общение между Буниными и Мережковскими было окончено [Пономарев 2016, 53]. Однако Вера Николаевна в дневнике продолжает еще достаточно часто обращаться к упоминанию имени Д.С. Мережковского и его супруги З.Н. Гиппиус. Так, 8 октября 1941 г. о Мережковских говорится как о старых приятелях, давно знакомых и близких людях, связь с которыми оказывается утраченной:

Мережковские уже у себя. Они очень постарели.

10 д<екабря>. 8 лет, как Ян получил из рук короля Нобелевскую премию.

Известие о смерти Мережковского. За обедом по радио сообщили о его кончине.

Жаль его очень. О Зинаиде Николаевне жутко думать. Кто около нее? [Бунина 1941].

В записи от 10 декабря Вера Николаевна ненамеренно указывает на связь между двумя писателями эмиграции: «8 лет, как Ян получил из рук короля Нобелевскую премию. <…> Известие о смерти Мережковского». Параллель проводится и между З. Гиппиус и самой Верой Николаевной – она пытается понять состояние давней знакомой, переживая за ее окружение.

Упоминание о Мережковском встречается и в записи за следующий день. Его смерть наталкивает Веру Николаевну на размышления о смерти и роли божественного в решении участи человеческой души:

11 д<екабря>. Часто ночью просыпалась. Все думала о Дм<итрии> С<ергеевиче>. Как он умер? В сознании или нет? Как его душа предстала перед Богом? Возможно ли спасение вне церкви. Конечно, возможно, если человек этого достоин. Мне кажется, что Бог на нас, на людей, часто смотрит, как мы взрослые смотрим на маленьких детей, на их шалости, проступки [Бунина 1941].

В записях за 1941 г. Вера Николаевна много размышляет о «зиме человека» – старости, а также о смерти. В первый день 1942 г. она пишет в дневнике о найденных стихах Мережковского на тему смерти, отмечая, что он думал о ней еще в значительно молодом возрасте, почти 20 лет назад:

Нашла стихи Мережковского «Вечерняя песнь».

«Склоняется солнце, кончается путь;

Ночлег недалеко – пора отдохнуть».

Это первые стихи, которые мне попались после его смерти. Давно, значит, он думал о ней. И умер очень просто – закрылися очи, сомкнулись уста... А мне очень грустно, что я больше здесь его не увижу [Бунина 1942].

В последующие годы Вера Николаевна не перестает думать и писать о смерти Д.С. Мережковского, проводя при этом параллели между парами Бунины-Мережковские. Так, в записи от 16 января 1942 г. она приводит слова И.А. Бунина, который в контексте беседы с ней о плачевном положении, в котором оказались Бунины в военное время в Грассе, выразил свои переживания о душевном состоянии и положении З. Гиппиус, мысли о смерти вообще и возможной смерти одного из них:

16 января 1942 г.

«Думали ли мы, что будем так доживать в холоде и голоде. А начинали хорошо. Много у нас было хорошего. Но самое страшное, если кто-нибудь из нас умрет. Не могу спокойно думать о Зинаиде Николаевне. Если вдруг ты умрешь, я не знаю, что я буду делать. Приму что-нибудь – и конец…»

Потом ушел, но скоро вернулся:

«Если умру раньше, не закапывай в землю, пусть гроб стоит в подвале церкви. Пусть повезут в Россию. Для меня это могут сделать…»

Я долго не могла заснуть в эту ночь [Бунина 1942].

Здесь Вера Николаевна показывает глубокий, душевный образ супруга. Передавая переживания Бунина о собственной смерти и о жизни после смерти жены, Вера Николаевна и сама становится их соавтором, упоминая в финальных строках, что долго не могла заснуть. Известно, что И.А. Бунин боялся смерти, избегал разговоров о ней, покойников и похорон, в связи с чем подобный глубокий разговор на эту тему мог быть единственным в его жизни.

Тема взаимоотношений Буниных и Мережковских остается открытой еще долго после смерти Мережковского. Так, в записи от 24 сентября 1943 г. Вера Николаевна пишет об открытии памятника писателю на кладбище в Сен-Женевьев:

Открывали памятник Мережковскому. Белый мраморный крест, копия с рублевской иконы вделана в него.

Говорили Милиотти, Зайцев и З<инаида> Н<иколаевна>. Она сказала, поблагодарив французов за памятник, что за пятидесятилетнюю жизнь с Д<митрием> С<ергеевичем> они ни на день не разлучались. И она надеется, что они скоро опять будут вместе [Муромцева-Бунина 1943].

Весной 1945 г. Вера Николаевна писала о возможном переезде из Грасса, анализируя прожитые годы, и вспоминая в контексте этих мыслей о словах З. Гиппиус о чем-то, что «выше счастья»:

30 апреля 1945 г.

Вот уезжаю, вероятно, никогда не увижу. Двадцать лет провела здесь. Была ли счастлива? Почти нет. Но что-то было «выше счастья». Именно то, что для меня хотела З.Н. Гиппиус. Будущее темно и, как никогда, неизвестно: зовут и в Америку, и в Россию. В Америку я определенно не хочу. Поздно привыкать к новой стране без знания практически английского языка [Бунина 1945].

Вера Николаевна не делала записи в течение нескольких месяцев, особенно важных для истории России и Европы, но уже 14 августа 1945 г. написала о полном разгроме Германии, победе левых в Англии, победе над Японией и других важных исторических событиях, а также событиях в жизни друзей и близких. В той же записи она упоминает о тяжелом состоянии Гиппиус:

З<инаиду> Н<иколаевну> не видели. Говорят, ее разбил паралич. Володя ухаживает, как самый любящий сын. Кажется, его и усыновляет она [Бунина 1945].

Володя – Владимир Ананьевич Злобин – русский поэт и критик, более известный как секретарь и хранитель архива Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского.

Меньше, чем через месяц Вера Николаевна напишет и о смерти поэтессы:

9 IX. Воскресенье.

Вернувшись от Наташи Барановой, мы увидели записку на двери. Ляля быстро сорвала со словами: «Кто-то был» и прочла: «Зинаида Николаевна скончалась. Панихида в 9 часов [Бунина 1945].

Вера Николаевна достаточно подробно описывает в дневнике все события этого вечера, впечатления от дома Мережковских, отсутствия в нем Дмитрия Сергеевича и смерти своей давней знакомой, как будто стремясь запомнить или передать их:

Я не стала ужинать и помчалась. Шла в большом волнении по тихим и темным нашим уличкам. Не видала ее больше пяти лет.

Долго не отпирали – звонила два раза, затем стучала. Отпер дверь незнакомый человек, рабочего вида. Провел в кабинет, бывший Дм<итрия> С<ергеевича>, теперь там поселился Володя.

Вся квартира прибрана, чистота и порядок.

В кабинете от отсутствия постели Дм<итрия> С<ергеевича> стало уютнее. Там сидел Шузвиль. Володя встал и сейчас же вышел со мной. Я поцеловала его. Он был спокоен. <…> В салоне, вкось к окну, на низком сомье на свежих белоснежных простынях в черном платье лежит худенькая, со спокойным лицом Зинаида Николаевна. Я поклонилась ей до земли, поцеловала руку.

Володя сказал, что перед кончиной она раскрыла глаза и с благодарностью посмотрела на него и Татьяну Алекс<инскую>. Скончалась она без страданий в 3 ч<аса> 45 м<инут>. «Мне кажется, она просила чистилище», – сказал Володя [Бунина 1945].

Жан Шузвиль – переводчик, Татьяна Алексинская – общественный деятель, литератор. Жена Г.А. Алексинского.

Особого упоминания в записи Веры Николаевной заслуживает визит к Мережковским И.А. Бунина, который, как она отмечает, ранее всегда сторонился подобных мероприятий. Возможно, Вера Николаевна стремилась подчеркнуть мысль о том, что смерть З. Гиппиус вслед за смертью ее супруга, Д.С. Мережковского, шокировала Бунина, стала для него сложным моральным испытанием, как для каждого, кто понимал, что его практически ровесники (Мережковский родился в 1865 г., Гиппиус – в 1869 г., а Бунин – в 1870 г.), те, кого он знал и помнил молодыми, уходят из этого мира:

Через минуту опять звонок, и я увидела белое пальто-дождевик Яна.

Я немного испугалась. Он всегда боялся покойников. Никогда не ходил ни на панихиды, ни на отпевание.

Он вошел очень бледный, приблизился к сомье, на котором она лежала, постоял минутку, вышел в столовую, сел в кресло, закрыл лицо левой рукой и заплакал.

Когда началась панихида, он вошел в салон. Священник служил тихо, псаломщиком была Т<атьяна> А<лексинская>, а кроме нас с Володей никого не было. Ян усердно молился, вставал на колени. По окончании подошел к покойнице, поклонился ей земно и приложился к руке» [Бунина 1945].

Вера Николаевна написала также о произнесенных в тот день Буниным воспоминаниях о молодой поэтессе Гиппиус:

Ян говорил: «Пятьдесят лет тому назад я в первый раз выступал в Петербурге и в первый раз видел ее. Она была вся в белом, с рукавами до полу, и когда поднимала руки, то это было похоже на крылья…». Это было тогда, когда она читала «Я люблю тебя, как Бога!». И зал разделился – свистки и гром аплодисментов.

«И вот, красивая, молодая, а сейчас худенькая старушка, жалко мне ее стало очень, – продолжал Ян. – Хорошо, что лежит на сомье, а не на столе».

Володя ненормально спокоен.

Д<митрий> С<ергеевич> умер тоже в воскресенье, в день <пропуск>, последнее, что он писал о воскресении и 13-ой странице<й> оборвалась его рукопись [Бунина 1945].

Последнее письмо, которое Вера Николаевна получила от Зинаиды Николаевны, связано с ее воспоминаниями 1920-х гг. в Амбуазе. Летом-осенью 1922 г. Бунины вместе с Мережковскими снимали поместье в Амбуазе. Здесь она находит важным написать о доброте Гиппиус, характер которой, по ее мнению, многим казался сложным:

А мне все вспоминается она в Амбуазе, когда она раз, развеселившись, танцевала польку «Анна».

Последний же раз, когда я видела ее в мае 1940 года, она очень радостно меня встретила и просила приходить, но у них была черная кошка...

Большинство ошибается, думая, что она не добра. Она гораздо была добрее, чем казалась. Иной раз она делала злое, что сказать по идее идет от ума. <…> К себе я несколько раз видела ее доброту и сердечность [Бунина 1945].

Так, отношения между двумя творческими парами русской поэзии в эмиграции, начавшиеся в 1920-х гг. с переезда во Францию, полностью закончились в 1945 г. со смертью З. Гиппиус. Все записи Веры Николаевной о паре Мережковских проникнуты грустью о прошлом, переживаниями за судьбу некогда близких людей, которые и после окончания тесного общения оставались духовно близкими. Несмотря на соперничество Бунина и Мережковского за обладание Нобелевской премией, кажется, что семьи поэтов оставили это в прошлом, особенно в последние годы жизни Мережковского и Гиппиус, когда Бунины тяжело переживали смерть сначала Дмитрия Сергеевича, а затем Зинаиды Николаевны.

Еще одной персоной, часто упоминаемой в переписках Веры Николаевной, является Тэффи (настоящее имя – Надежда Александровна Бучинская, урожденная Лохвицкая – И.С. ) – поэт, прозаик, драматург, с которой Буниных связывала длительная дружба, завязавшаяся предположительно в Одессе в 1919 г. Духовная близость Тэффи и Буниных возрастала с годами, о чем свидетельствует их переписка. В записях от 1941 и 1942 гг. личность Тэффи связана с темой переезда – в письмах говорится о ее возвращении в Париж и о возможном переезде на юг Франции:

8 октября 1941 г.

Тэффи вернулась в Париж, но, видимо, на Яшкиной улице не поселилась» [Муромцева-Бунина 1941]; [Яшкина улица – так И.А. Бунин называл адрес их квартиры в Париже (1, Rue Jaсques Offenbach) – И.С. ].

20 октября 1941 г.

Взят Таганрог, еще сообщалось об этом вчера.

Открытка от mademoiselle Imbert: Тэффи ещё колеблется, переезжать к нам или нет? Боится холода [Бунина 1941];

[Mademoiselle Imbert – парижская домработница Буниных 1930х гг., с которой В.Н. поддерживала приятельские отношения – И.С .].

3 октября 1942 г.

Написала Тэффи. Она переехала, могла моей открытки и не получить. Я получила пока 16 поздравлений, на семь уже ответила. Сейчас отвечу Татьяне Муравьевой [Бунина 1942].

В 1943 г. имя Тэффи встречается чаще в связи с переживаниями окружения за ее состояние:

12 января 1943 г.

Рощин сообщает, что Нилус очень постарел, Михайлов процветает, Тэффи бодра и держится, Зайцевы утешают [Бунина 1943];

25 марта 1943 г.

Верочка была больна, <…> Пишет, что Тэффи «очень больна, у нее грудная жаба. Иногда бывают очень сильные припадки». <…>

Тэффи написала, что она стала «самодуркой», то обидится на всех, то умиляется «на каждую встречную собачонку». На панихидах встречается со знакомыми, и все стали очень маленькими, что ей даже стыдно здороваться. Душа у нее валькирии, ибо ей нравятся ночью звуки Д.С.А. [Бунина 1943].

11 июня 1943 г.

На этот месяц Капитан устроился в администрации какого-то театрика.

Далее:

Встретил Тэффи. И опять удивила, и обрадовала меня своей юношеской бодростью, физической крепостью, внутренним бесстрашным спокойствием, неким неизменным, постоянным достоинством. Как она и Зайцевы выделяются на общем фоне среди «братии» (вот уж подлинно «шатия-братия»!) Люблю я их и очень к ним привязан. [Бунина 1943].

Отметим, что личность Тэффи – одна из наиболее обсуждаемых в переписке Веры Николаевной с друзьями и знакомыми, в связи с чем можно говорить о живом интересе к ней не только семьи Буниных, но и многих входивших в их окружение представителей русской эмиграции во Франции.

Во многих дневниковых записях Веры Николаевны содержатся отсылки к переписке с Верой Алексеевной Зайцевой, ее подругой с ранней юности, супругой Бориса Константиновича Зайцева, редактора газеты «Русская мысль» в Париже. В большинстве писем Вера Николаевна обеспокоена состоянием и здоровьем подруги, ситуацией в Париже и частыми бомбардировками:

8 октября 1941 г.

Верочка Зайцева не получила моих открыток. Что такое? Неужели пропали [Бунина 1941].

5 марта 1942 г.

Вчера узнали о бомбардировке Парижа. Очень беспокоимся о Зайцевых. Выдержало ли сердце Верочки весь этот шум, грохот. Где они были? [Бунина 1941];

21 марта 1942 г.

Умер толстовец Булгаков. Зайцевы были во время бомб в метро. Они ехали с концерта Бетховена из Salle Gaveau. Рядом с ним дом разрушен... [Бунина 1942];

25 марта 1943 г.

Верочка была больна, t˚ поднималась до 40˚. Слава Богу, сердце выдержало. Как всегда, от ее письма веет довольством жизни [Бунина 1943].

При этом Вера Николаевна пишет и о материальной помощи, которую оказывали Зайцевым разные лица, в том числе при ее посредничестве:

21 февраля 1941 г.

Каминская прислала сто рублей, послала их Зайцеву. Нужно на переводе в двух строках написать мотив этой посылки. Я написала

«paiement de ma dette» [выплата долга – фр. – И.С. ]. Вот рабство так рабство, это и большевики не требовали [Бунина 1941];

25 июня 1941 г.

Было письмо от Осоргина. Они, собственно, в ссылке. Но он зарабатывает в Америке и Швеции. Зайцевым послал из Швейцарии деньги, хватит на месяц. Жутко за них [Бунина 1941].

В культурное окружение Буниных по переписке входит также семья Алдановых – Марк Алданов, прозаик, публицист, драматург, с которым Бунина связывали долголетние дружеские отношения, и его жена Татьяна Марковна. Она была переводчицей на французский язык многих произведений мужа и много лет вела переписку с Верой Николаевной. В сентябре 1940 г. Алдановы покинули Париж и перебрались в США, однако общение между семьями продолжилось и после переезда, застрагивая не только личные, литературные, но также издательские и финансово-бытовые вопросы:

21 февраля 1941 г.

Алданов напечатал статью, получил 125 дол<ларов> – это прожиточный минимум. За комнату – студия с ванной и кухонкой – платят они 43 дол<лара> [Бунина 1941];

18 ноября 1941 г.

Получено от Алданова письмо: журнал будет у них выходить, в первую книжку взяты «Руся» и «В Париже», во вторую «Натали». В сборнике Кодрянской «Ковчег» пойдет [Бунина 1941].

Так, в записи от 18 февраля 1941 г. идет речь об издании трех рассказов И.А. Бунина, входящих в цикл «Темные аллеи», в американском «Новом журнале» (The New Review), организованном и издававшемся Алдановым.

Ко второму кругу общения относится группа записей, в которых упоминается о встречах со знакомыми и друзьями Буниных, входивших в их окружение в годы жизни в Грассе.

Дружеские отношения связывали также семью Буниных с четой Либерманов, которые в годы фашистской оккупации укрывались в доме Буниных, когда Иван Алексеевич, узнав о грозящей им депортации в концентрационный лагерь, дал им временное укрытие в августе 1942 г. В записи от 29 сентября 1941 г. Вера Николаевна передает свое первое впечатление о Либермане так:

Мы завтракали у Ганшиных вместе с барышнями и Либерманом, который потом играл: сонату Листа, Funeral его и 8 прелюдий Шопена. <…>. Он мне очень нравится. Наблюдательный и умный. Нет неприятных черт «знаменитых» людей [Бунина 1941].

В записи от 13 октября 1941 г. Вера Николаевна пишет о совместном выступлении Александра Либермана и оперной певицы Маргариты Степун, которая также жила в доме Буниных:

У маркизы был концерт: Либерман, Марга и она, слушал их тот высокий, худой старик – критик, который был на ее концерте. Марга спела 4 вещи – Либерману понравилось «Я помню чудное мгновенье».

Он сказал, что по выразительности она – Шаляпин в юбке [Бунина 1941].

Кроме того, она неоднократно отмечает высокое мастерство Либермана как музыканта, его талант, а также человеческие качества и политические воззрения:

16 октября 1941 г.

Были гости: Муравьевы и Либерманы. Либерман играл, даже из нашего пианино сумел извлекать звуки, но это большая для него жертва. Он трогает меня готовностью играть для меня. Семейная симпатия ко мне. <...> Когда Либерман играет, то у него преображается лицо [Бунина 1941].

Из записей дневника следует, что Либерман был близок семье Буниных, встречал с ними Новый год:

14 января 1942 г.

Встретили Новый Год редко приятно, приехали Ганшина и Либерман. <…>

Мы остались вчетвером, и сразу завязался интересный разговор. О Бетховене, Моцарте, Римском-Корсак<ове> и всей Кучке, много говорили о Мусоргском, о новой музыке.

Либерман – человек тонкий и умный [Бунина 1942].

Даже в военные годы вилла Буниных остается местом культурных встреч. Так, в 1941 г. Вера Николаевна несколько раз упоминает о визитах жившей в тот период в городе Кабрис внучки Л.Н. Толстого, Татьяны Михайловны Львовой:

Ноябрь. 2 II. <…> Вчера у нас была внучка Толстого, дочь Мих<аила> Львовича. Приятная, какая-то своя [Бунина 1941];

18 ноября 1941 г.

В доме холодно, но день был солнечный. В субботу были у нас три дамы из Кабриса и привезли мне для прочтения Journal Gid’а.

Книга эта подарена супругам Vienot. Тат<ьяна> Мих<айловна> как раз уезжает сегодня, les Vienot тоже, пробудут с ней в марселе, затем едут в Лион на 10 дней. Мать остается одна. Они все очень милые и приятные. <…> За все время нашей жизни в Грассе – первые знакомые нашего литературного уровня [Бунина 1941].

В обеих записях, содержавших упоминание имени Татьяны Михайловны, Вера Николаевна дает ей характеристику: «приятная, своя», «во многом сходимся», «за все время нашей жизни в Грассе – первые знакомые нашего литературного уровня». По всей видимости в беседах Веры Николаевны с Татьяной Михайловной обсуждалась также волновавшая ее личность Л.Н. Толстого. Об этом, в частности, говорит запись от 2 ноября 1941 г.:

Стала читать Иоанна Шаховского – «Толстой и церковь». Эта книга не понравилась Т.М. Львовой, она нашла, что отец Иоанн не понял Льва Ник<олаевича>, и это заставило меня перечитать ее [Бунина 1941].

Таким образом, дневник Веры Николаевны Муромцевой-Буниной за 1941–1943 гг. дает богатый материал для изучения окружения и культурной среды Буниных в годы войны. Несмотря на множество бытовых и финансовых проблем, с которыми столкнулись представители русской эмиграции в тот период, культурное общение между литераторами и философами продолжалось. Дневник Веры Николаевны проливает свет на возможности, которыми писатели в эмиграции пользовались для развития культурных связей: обширная переписка с близкими друзьями, знакомыми, представителями творческой интеллигенции, оказавшимися в разных странах, встречи с русскими писателями, их друзьями и родственниками, оказавшимися во Франции, а также оказание помощи тем, кому она была необходима в тот период и принятие помощи от других.