«Договоры» в дипломатических отношениях Российского государства с кочевниками севера Центральной Азии в XVII – начале XVIII века

,

,

Российское государство в конце XV – XVII в. установило коммуникацию с большим количеством государств и политических образований Европы и Азии. Со многими из них обсуждались, заключались и пролонгировались договоры, определявшие основные параметры межгосударственных отношений в разных сферах – политической, дипломатической, экономической. Активное развитие посольской службы привело к тому, что в течение XVI– XVII вв. в дипломатической практике Российского государства были выработаны и апробированы процедуры оформления, подписания и ратификации договоров, сформировались определенные традиции и требования к лицам, подписывавшим эти акты, и т. д. [Грабарь, 1958, с. 20–21; Юзефович, 1988, с. 158–180].

В XVII в. в ходе экспансии в Сибирь Российское государство установило дипломатические отношения с кочевыми народами, обитавшими на севере Центральной Азии. Среди контрагентов российского монарха оказались правители разноформатных тюрко- и монголоязычных военно-политических объединений алтайских телеутов, енисейских киргизов, калмыков (джунгар, хошоутов, торгоутов, дербетов), хотогойтов и халхасцев. Кроме того, в дипломатические контакты вступали и представители буддийского духовенства, занимавшие различные таксономические позиции в иерархии служителей культа.

Отношения России с кочевыми народами севера Центральной Азии в XVII – начале XVIII в. выстраивались русской стороной на неравных условиях. Российская власть неоднократно стремилась добиться от кочевников шерти (присяги) на условиях подданства («вечного холопства») российскому монарху. Эти обстоятельства, казалось бы, не предполагали выстраивания между сторонами договорных отношений и заключения соглашений. Однако в реальной практике договоры все же имели место. Правда, они значительно отличались от тех, которые заключались с европейскими и некоторыми азиатскими монархами, как по внешней форме, так и содержательно.

Многие исследователи уже обращали внимание на договорной характер отношений России с конкретными тюрко- или монголоязычными кочевыми народами, а также отмечали факт заключения «договоров» между сторонами (см., например: [Бахрушин, 1955, с. 190–191, 197, 213–214, 218–219; Шастина, 1958, с. 36, 102, 123, 156, 158; Арзыматов, 1966, с. 23, 43; Абдыкалыков, 1968, с. 93–95; Чимитдоржиев, 1978, с. 35; Уманский, 1980, с. 18, 22, 23, 36– 37, 38, 40, 42, 57, 81; Боронин, 2002, с. 86, 88, 111–113; Бутанаев, 2007, с. 70, 80–82, 87–89; Чимитдоржиева, 2006, с. 61; Чертыков, 2007, с. 70, 75, 137, 170, 171, 172, 183–184, 186, 190, 201, 208, 210–214]).

На договорные практики в российско-кочевнических отношениях также обратили внимание А. С. Зуев и В. А. Слугина, анализировавшие технологии и инструменты приведения народов Сибири и севера Центральной Азии в подданство царю [Зуев и др., 2017, с. 270–271, 273–275, 278–279; Слугина, 2022, с. 97–98; Зуев, Слугина, 2023, с. 169, 172–173, 175]. На материале коммуникации с кочевыми народами, обитавшими на других приграничных территориях, договорные отношения рассматривались как в российской (см., например: [Трепав-лов, 2017, с. 161–165, 182–183; Курапов, 2018]), так и в зарубежной историографии (см., например: [Ходарковский, 2019, с. 80–88; Вульпиус, 2023, с. 87–90]).

В контексте теории международного права развитие российско-кочевнических взаимоотношений рассматривал М. О. Акишин. По его мнению, между Россией и центральноазиатскими кочевниками отношения выстраивались на договорной основе, а «ханы Джунгарского ханства и князья енисейских киргизов сумели добиться соблюдения принципа суверенного равенства при заключении шертных договоров с представителями московского самодержца, т. е. шерти в данных случаях являлись равноправными договорами» [Акишин, 2013, с. 19].

Анализ научно-исследовательской литературы позволяет констатировать, что историки, признавая наличие «договоров» в российско-кочевнических отношениях XVII – начала XVIII в., не ставили перед собой цели проанализировать их в контексте дипломатической культуры Российского государства. Однако исследование этих «договоров» в коммуникации России с кочевым миром севера Центральной Азии позволит, во-первых, установить круг лиц, уполномоченных заключать «договоры», во-вторых, понять содержание этих «договоров», в-третьих, расширить представления о дипломатической культуре рассматриваемого периода.

В центре внимания в данной статье «договоры», которые обсуждались и / или заключались русскими дипломатами в ходе переговоров, проходивших в ставках кочевников в течение XVII – начала XVIII в. Сразу отметим, что в статье будут проанализированы только те соглашения, которые в источниках номинируются «договорами».

В качестве источников для анализа «договоров» использовалась нормативно-распорядительная и отчетная документация, опубликованная в сборниках «Памятники Сибирской истории» [1882], «Русско-монгольские отношения» (далее – РМО) [1959; 1974; 1996; 2000], «Русско-китайские отношения» (далее – РКО) [1972; 1978], «Материалы по истории Хакасии XVII – начала XVIII в.» [1995], «Исторический выбор: Россия – Бурятия в XVII – первой трети XVIII века» [2014], а также в приложениях к «Истории Сибири» Г. Ф. Миллера [2000; 2005]. Кроме того, привлекались и документы, выявленные в Российском государственном архиве древних актов (далее – РГАДА).

С российской стороны в ставки кочевников ездили дипломаты из числа сибирских служилых людей по отечеству (дети боярские) или по прибору («начальные люди», рядовые казаки), а иногда и те, кто не был зачислен на государеву службу (см. подробнее: [Зуев, Попов, 2022]). Перед отправкой в степь дипломаты получали наказ или наказную память, в которых определялись полномочия посланников, круг вопросов, требовавших урегулирования, аргументация для склонения кочевников к «службе» и подданству царю, а также порядок ритуальных (церемониальных) действий во время аудиенций [Зуев, Попов, 2021; 2024]. В ходе переговоров могли достигаться какие-то договоренности, которые в источниках рассматриваемого времени номинировались лексемой «договор».

Слово «договор» в дискурсе XVII в. означало следующее: ʻдоговорʼ, ʻдоговоренность, уговорʼ, ʻдокумент, оформлявший договорʼ, ʻнаказʼ, ʻофициальные переговоры (на уровне послов)ʼ, ʻпереговорыʼ, ʻобоюдное согласиеʼ, ʻмеждународное соглашениеʼ, ʻакт, завершающий переговорыʼ [Сергеев, 1972, с. 124–127, 193; Словарь…, 1977, с. 281]. Ф. П. Сергеев, проанализировавший дипломатическую лексику XVI–XVII вв., пришел к выводу, что в XVII в. понятие «договор» зачастую применялось в процессуальном понимании, т. е. в значении переговорного процесса. При этом уже в середине XVI в. слово «договор» использовалось в значении юридического акта, которым завершались переговоры. Это же значение окончательно утвердилось в XVIII в. [Сергеев, 1972, с. 127, 193].

Тематика «договоров» в российско-кочевнической коммуникации определялась реалиями отношений между сторонами, политическими целями, которые ставили перед собой российская власть и кочевники, попытками выстраивания перспектив взаимодействия России и номадов. В качестве предмета «договора» с российской стороны часто выступали политические вопросы: принесение контрагентом шерти (присяги) на условиях подданства и «службы», выдача ясака самим контрагентом или южносибирскими народами, на которые претендовали несколько сторон (монголы и русские), посылки контрагентом в сибирские города аманатов (заложников) [РМО, 1959, с. 243; 1974, с. 58; 1996, с. 181] ¹. Например, отправленный в 1627 г. к киргизским князцам тобольский сын боярский Д. Черкасов был уполномочен на решение следующих «государевых дел»: «для подлинново договору, чтоб им, всем кыр-гыским людем, быть под государевою высокою рукою не отступным в прямом холопстве и ясак с себя государю и закладчиков (заложников. – Д. П. ) в Томской город по-прежнему давать безпереводно» [Бутанаев, Абдыкалыков, 1995, с. 71]. Хотогойтский алтын-хан Омбо Эрдени в 1636 г. предлагал сыну боярскому С. Гречинину «о шерти и про киргиз договор учинить» [РМО, 1974, с. 41].

Кроме того, «договоры» урегулировали такие аспекты российско-кочевнических взаимоотношений, как возврат пленных, прекращение набегов на русские и ясачные территории, а также задавали основные параметры будущего диалога между сторонами. В 1614 г. тарскому воеводе была направлена грамота из Казанского приказа, содержащая предписание послать к калмыцким тайшам Тюргеню и Богатырю служилых татар Едигера «с товарыщи», обозначив следующим образом цель их поездки: «для договору и, чтоб руской и юртовской полон, весь сыскав, прислали в Тарской город». Далее по тексту грамоты читаем: «а с кол-мацкими бы естя людьми сверх шерти уговорились и во всем укрепились накрепко, и чтоб они полон, которой у них пойман в наших в тарских в ясачных волостях, весь отдали, и соль возити давали, и аманаты у них, у колматцких людей, в город на Тару взяли для утверженья добрых людей, чтоб мочно верить». В заключительной части документа воеводе предписано оповестить Москву «на чем у вас с колмацкими людьми ныне договор будет» [РМО, 1959, с. 41].

В тех случаях, когда коммуникация между сторонами – русской и кочевой – находилась в стадии конфронтации, «договоры», которые заключали русские дипломаты, устанавливали мирные отношения. Обратим внимание на то, что лексема «мирный» не всегда употребляется при номинации таких «договоров». Однако по смыслу событий, предшествовавших заключению соглашения, становится понятно, что оно является «мирным договором», который завершал конфликт между сторонами. Особо актуально заключение подобных договоров было в русско-киргизских и русско-телеутских отношениях, которые в течение XVII – начала XVIII в. нередко переходили в открытые боевые действия.

В русско-киргизских отношениях подобные «договоры» могли заключаться как в результате военных походов служилых людей (см., например: [Памятники…, 1882, с. 13, 71]), так и в ходе дипломатических миссий, направленных из Сибири в улусы кочевников (см., например: [Там же, с. 183, 244]). Эскалация военно-политической обстановки в конце XVII в., выражавшаяся в набегах енисейских киргизов на русские и ясачные территории и ответных действиях русских служилых людей, активизировала дипломатические переговоры, в которых принимали участие русские, киргизы, а также джунгары, установившие контроль над Киргизской землицей. В этот период была актуализирована идея «мирного постановления / договора» и даже «вечного мира» [Там же, с. 140, 175, 176, 177, 178, 180, 182, 183, 183].

Следует заметить, что в русско-киргизских отношениях практиковалось составление киргизами «писем», в которых в общих чертах содержались условия предполагаемого или ре- ально заключенного «договора». Правда, эти письма в основном содержали обязанности киргизской стороны. В 1630 г. томский атаман Д. Копылов заключил какой-то «договор» с киргизами. Договоренности, достигнутые русским дипломатом, были записаны в письме, которое киргизы передали с посланником в Томск. В нем, судя по отписке воеводы П. Пронского в Казанский приказ, киргизы выражали согласие быть «под государевой рукой» и давать ясак [Миллер, 2000, с. 435].

В 1678 г. по результатам поездки красноярского атамана Р. Кольцова для переговоров с киргизским князцом Ереняком был заключен «договор». Сам киргизский правитель составил «договорное письмо», являвшееся подобием реального договора ². В своем «доезде» (отчете) Р. Кольцов констатирует, что Ереняк с ним о « договоре договорился », обязавшись отдать угнанный в ходе военных действий скот. Обе стороны, согласно «договору», должны были вернуть перебежчиков, укрывавшихся в Красноярске и в улусах Ереняка. Кроме того, как писал Р. Кольцов в своем «доезде», была достигнута договоренность о строительстве острога на правых притоках Енисея – р. Кое или Ое ³. «Договор» предполагал, что в случае получения информации от кого-либо о предстоящем «приходе» «воинских людей» под сибирские города киргизам, алтысарам, езерцам, моторцам и тубинцам следовало оповестить об этом воевод. Самим же киргизам запрещалось ходить «войной» под сибирские города. Предполагались также совместные военные походы с русскими служилыми людьми в случае необходимости. Практически все названные условия, за исключением информации о строительстве острога, содержались и в «договорном письме», составленном князцом Ереняком [Бутанаев, Абдыкалыков, 1995, с. 138–141].

«Договор», изложенный в «доезде» атамана Р. Кольцова, а также «договорное письмо» содержали санкции, которые должны следовать при нарушении условий. «А буде вы на своих правдах не устоите, – написано в письме киргизского князца, – и буди грех на воеводе и на Родионе (Кольцове. – Д. П. ), а буде я, Ереняк, на своей правде не устою и буде тот грех на мне, Ереняке, и на всех улусных людех» [Там же, с. 141]. Аналогичную информацию можно прочитать и в «доезде» Р. Кольцова [Там же, с. 140] ⁴.

В российско-кочевнических отношениях практиковались «договоры», предмет и содержание которых не были связаны с подданством и «службой» великому государю и прочими политическими аспектами. Решение вопросов, содержащихся в таких «договорах», должно было способствовать активизации дипломатических и торговых отношений между сторонами. Сразу несколько условий содержал «договор», заключенный русским дипломатом В. Калашниковым с калмыцким тайшей Иркилдеем в 1631 г., по которому калмыки обязались не приходить в ясачные волости и не чинить «утесненья ни в чем», не принимать в улусах государевых изменников, обмениваться посольствами, а также торговать по-прежнему [Миллер, 2000, с. 443]. Отписка тобольского воеводы В. И. Хилкова 1653 г. в Сибирский приказ содержит пересказ указа, полученного воеводой, о посылке к Гундже – жене тайджи Чокуру – государевых послов «о договоре». Предметом договоренности должен был стать проезд русского посольства Ф. И. Байкова в Китай [РМО, 1974, с. 394].

«Договор» экономического характера должен был заключить сын боярский М. Ржицкий, посланный в 1667 г. к алтын-хану Лубсану Саин Эринчину. Наказная память предписывала ему проведать, «на какия товары серебро купят, и в какову цену пуд купят, и говорить про то ближним людем Лоджана-царя: мочно ли им в Китайском на великих государей серебра купить?». В случае если будет возможность закупать серебро в Китае, предписывалось « договор чинить »: «на сколько пуд серебра товару поставить, и на которая место, и на которой срок поставить» [РМО, 1996, с. 171].

В источниках упоминаются случаи, когда кочевники сами просили прислать к ним послов для достижения каких-то договоренностей без конкретизации условий. В 1649 г. в Покров- ский городок к ротмистру С. Коловскому прибыли посланники из Монголии и просили прислать к Мерген-тайше служилых людей, «чтоб договоритца о мирном договоре» [РМО, 1974, с. 342, 359].

Заметим, что «договоры», которые обсуждались и заключались в российско-кочевнических отношениях, не оформлялись в письменном виде. При этом русские дипломаты, ездившие в ставки кочевников для приведения их к шерти (присяге), могли иметь при себе шертные (шертовальные) записи, содержавшие условия подданства великому государю. На этот факт уже обращали внимание исследователи [Зуев, Слугина, 2023, с. 66–69, 71–72]. В таком случае условия подданства, которые обсуждались в ходе переговоров и становились предметом «договора», были письменно зафиксированы.

Обратим внимание на то, что документ, содержащий условия подданства хотогойтских и халхаских тайшей, который имел при себе посланный к ним в 1689 г. жилец И. Р. Качанов, назывался «договорными статьями» [РКО, 1972, с. 411]. Это дало основание некоторым историкам определить его как полноценный договор о вступлении в подданство русскому царю (см., например: [Шастина, 1958, с. 155–156]). Действительно, в дипломатическом дискурсе «договорными статьями» называли договоры / договоренности, заключенные / достигнутые между сторонами-контрагентами. Например, Нерчинский договор 1689 г., заключенный Ф. А. Головиным, в источниках конца XVII – первой четверти XVIII в. иногда называется «договорными статьями» [Памятники, 1882, с. 122; РКО, 1978, с. 45, 363]. Более детальный анализ документа позволил, однако, исследователям прийти к убедительному выводу, что «статьи» халхаских и хотогойтских тайшей 1689 г. являются специфическим вариантом шертовальной записи [Зуев, 2022, с. 178–180; Зуев, Слугина, 2023, с. 69, 118, 173]. Использование формулировки «договорные статьи» применительно к документу, оформлявшему подданство монгольских тайшей, обусловлено «творчеством» полномочного посла Ф. А. Головина, при участии которого этот документ и был составлен. «Договорными» они названы лишь постольку, поскольку были достигнуты в ходе реальных дипломатических переговоров.

В течение XVII – начала XVIII в. «договоры» обсуждались и / или заключались русскими дипломатами в отношениях Российского государства с енисейскими киргизами [Миллер, 2000, с. 435; Бутанаев, Абдыкалыков, 1995, с. 166; РМО, 1996, с. 237] 5, алтайскими телеутами [Уманский, 1980, с. 57, 132, 133] 6, орчаками (тувинцами) [РМО, 1996, с. 181], хотогой-тами [РМО, 1959, с. 243; РМО, 1996, с. 64, 65; Памятники, 1882, с. 173] 7, халхасцами [Исторический выбор…, 2014, с. 163–164], представителями буддийского духовенства [РМО, 1974, с. 58] 8. Практиковались «договоры» и в отношениях российской власти с Кучумовичами – потомками сибирского хана Кучума, кочевавшими вблизи сибирских территорий (см., например: [Миллер, 2000, с. 196]).

После достижения договоренностей кочевники обычно давали шерть: «договор учинился и великому государю по своей бусурманской вере шертовали» (посольство Д. Черкасова к киргизам, 1627 г.) [Бутанаев, Абдыкалыков, 1995, с. 84]; «на то на все договор… шертовал» (посольство В. Калашникова к калмыкам, 1631 г.) [Миллер, 2000, с. 443] 9.

«Договоры», которые заключались с кочевыми народами, значительно отличались от тех, что практиковались в отношениях Российского государства с европейскими и некоторыми азиатскими правителями. Это выражалось в следующем. Во-первых, договоры с кочевниками фиксировались только русской стороной и только в отчетной посольской документации в составе статейных списков, «доездов» и расспросных речей – в тех случаях, когда было со- вершено русское посольство в ставки кочевников. «Договоры» никогда не оформлялись в виде самостоятельного юридического акта. Соответственно, не обсуждались проекты соглашений, которые затем отдавались на согласование с представителями российской власти. А ведь именно такой порядок применялся при заключении договоров с европейскими монархами [Белокуров, 1906, с. 67; Грабарь, 1958, с. 20–21]. «Договорные письма», которые присылали киргизы, были прежде всего письмами, составленными контрагентами, излагавшими результаты переговоров. Упомянутые ранее «договорные статьи» монгольских тайш лишь внешне схожи с договором, но по своему содержанию являются вариантом шертовальной записи.

Во-вторых, рассмотренные выше «договоры» не подлежали двухсторонней ратификации 10. При этом в качестве подтверждения договоренностей со стороны номадов выступала шерть-присяга (в тех случаях, когда она производилась). Российская сторона не совершала никаких ритуальных действий для подтверждения «договора». Исключением является лишь посольство дворянина Я. Е. Тухачевского, посланное в 1634 г. к алтын-хану Омбо Эрдени. Тогда русские дипломаты «по своему изволу, а не по государеву наказу… дали свою шерть» [РМО, 1959, с. 222–223] 11.

В российской дипломатической практике XVI–XVII вв. заключать договоры были уполномочены лица, наделенные рангом посла (реже – посланника) [Белокуров, 1906, с. 67; Юзефович, 1988, с. 29; Рогожин, 2019, с. 37]. «Договоры», которые «заключались» / достигались в ставках кочевников, упоминаются при описании деятельности русских дипломатов, отправленных к контрагентам без наделения каким-либо рангом. Исключениями служат дипломаты, ездившие к хотогойтским алтын-ханам и ламе: Я. Е. Тухачевский, С. Гречинин, Б. Карташев в источниках (статейных списках, отписках воевод, грамотах центральных органов власти, переводах писем от кочевников) упоминаются как «государевы послы» [РМО, 1959, с. 239, 240, 276; 1974, с. 32, 33, 51, 52, 56, 59, 60, 61, 76, 77, 78–81, 89, 93, 96, 98–100]. Такой «высокий» для Сибири ранг возвышает их среди всех русских дипломатов, ездивших к центральноазиатским кочевникам. Однако по своим социальным параметрам и дипломатическому статусу они все равно не были равными тем дипломатам, которых Посольский приказ направлял в некоторые европейские и азиатские государства [Котошихин, 1884, с. 45–46]. Жилец И. Р. Качанов, «заключивший» «договор» в 1689 г., ездил с поручениями в «должности» «посланного» и «нарочно посланного» [РКО, 1972, с. 217, 377], что в принципе сближало его с гонцом, а не с послом. Наличие или отсутствие дипломатического ранга у дипломата не являлось препятствием для ведения переговоров с кочевниками.

Отметим, что заключение «договоров» в источниках иногда фиксируется post factum, т. е. после совершившейся дипломатической миссии. Это наводит на мысль, что русские дипломаты, ездившие в центральноазиатские степи, были уполномочены проводить переговоры и, как следствие этих переговоров, заключать с кочевниками «договоры». Другими словами, правомочность заключать «договоры» могла заранее не оговариваться, но и не ограничиваться. Упоминания в документации «договоров», которые заключали дипломаты, не вызывало со стороны российских властей каких-либо возражений.

Российское государство, нацеленное на подчинение кочевников и установление подданнических или хотя бы протекторатно-вассальных отношений, не видело необходимости прибегать к заключению реальных письменных договоров, практиковавшихся в отношениях с европейскими монархами. Кочевые правители-контрагенты и служители буддийской церк- ви различных таксономических уровней никогда не являлись и не воспринимались равными великому государю.

Для урегулирования отношений между кочевой и российской сторонами достаточно было достигнуть устной договоренности, а затем подтвердить это присягой «по своей вере». Точно так же нет оснований и говорить об установлении равноправных отношений между отдельными кочевыми объединениями и российской властью. Даже если результат переговоров оформлялся в формате «договора» и даже если он имел выгодные условия не только для российской стороны, но и для кочевников, отношение Российского государства к последним не менялось. Место номадов во властной иерархии правителей, их статус, а также дипломатические практики, которые в символической форме отражали характер отношений сторон, оставались прежними.

Основными уполномоченными лицами, которые заключали «договоры» в российско-кочевнических отношениях, были служилые люди, посланные в ставки кочевников в качестве дипломатов. Они были правомочны проводить реальные переговоры и, в тех случаях, когда это требовала ситуация, заключать «договоры». Реалии отношений российского монарха с кочевыми правителями не требовали наличия у дипломатов специальных рангов, определявших их статус и полномочия. Это было обусловлено тематикой «договоров», направленных на установление подданнических отношений, а также статусом самих контрагентов.