Доказательственная ценность признания обвиняемым своей вины вчера, сегодня

Прошлое определяет настоящее, но только в том случае, если не прервана связь в развитии. Фиксируя различные периоды истории исследуемого явления, можно обнаружить как преемственность с накоплением позитивного, так и сбои в ней 1, обусловливающие откат к прошлому. В этой связи интерес представляет выяснение отношения к признательным показаниям обвиняемого от Свода законов Российской империи (1832 г.) 2 до УПК РФ.

В этот период было два переломных этапа в определении места признательных показаний в системе доказывания: один связан с принятием Устава уголовного судопроизводства, другой – с октябрьским переворотом. Исторический обзор предпринят для определения правильного отношения к доказательственному значению признательных показаний обвиняемого и прогнозирования того, каким должно быть отношение к ним.

В Своде законов Российской империи собственное признание считалось «лучшим доказательством всего света» (ст. 316), но для его получения закон запрещал применять допросы с пристрастием, истязания и мучения. Запре-щать-то запрещал, но признание за этим видом доказательств первенствующего значения приводило к тому, что, как указывал А.Ф. Кони, «бывали случаи добывания его истязаниями и приемами замаскированной пытки» [20, с. 738]. Свод законов в полной мере воплотил в тексте своих норм теорию формальных доказательств, при которой признание обвиняемым своей вины было царицей доказательств 3.

Устав уголовного судопроизводства был построен совершенно на ином начале, заложенном в основу оценки доказательств судьями. Теория формальных доказательств в российском уголовном процессе была отвергнута, что повлекло за собой изменение формы судопроизводства, а также правил работы с доказательствами. 29 сентября 1862 г. Александр II подписал «Основные положения уголовного судопроизводства», которые явились руководящим документом для составителей Устава уголовного судопроизводства. В них, наряду с другими важными моментами, было закреплено следующее: концепция формальных доказательств отменяется, а помещаемые в судебных уставах правила о силе доказательств должны служить только руководством при определении вины или невиновности подсудимых по внутреннему убеждению судей, основанному на совокупности обстоятельств, обнаруженных при производстве следствия и суда [17, с. 119]. Следует заметить, что при окончательном редактировании Устава из него были исключены всякие указания на силу и значение доказательств для чего бы то ни было. Суд должен был решать вопрос о виновности подсудимого, не будучи связан ни сознанием последнего, ни отказом обвинителя от поддержания обвинения, а исключительно по внутреннему убеждению, основанному на обсуждении в совокупности всех обстоятельств дела (ст. 766 Устава уголовного судопроизводства).

Признание обвиняемым своей вины как доказательство не ушло из уголовного процесса, но возможность использования его в этом качестве ставилась в зависимость от того, что оно было сделано «вполне свободно и добровольно» [6, с. 325]. Свободность и добровольность обеспечивались соблюдением предписаний ст. 405 и 406 Устава уголовного судопроизводства. В ст. 405 говорилось о том, что следователь не должен домогаться сознания обвиняемого ни обещаниями, ни ухищрениями, ни угрозами или тому подобными мерами вымогательства. А в случае отказа обвиняемого отвечать на данные ему вопросы следователю предлагалось, отметив о том в протоколе, изыскивать другие законные средства к открытию истины (ст. 406). Приведенное обстоятельство знаменательно в том плане, что фиксирует понимание законодателем возможности установить действительную картину происшедшего и без признательных показаний обвиняемого.

Один век, но какая пропасть разделяет Свод законов Российской империи и Устав уголовного судопроизводства в отношении к признательным показаниям обвиняемого. В первом случае – это царица доказательств, во втором – можно и должно в определенных ситуациях обойтись без них при установлении события прошлого. Изменение отношения к признательным показаниям и способам его получения произошло не только в тексте закона, но и в сознании многих правоприменителей. То, что возможно обойтись без признательных показаний, А.Ф. Кони и лучшие его соратники, когда он был прокурором Санкт-Петербургского окружного суда, доказывали на деле. Вот что писал об отношении к признанию Анатолий Федорович в очерке «Приемы и задачи прокуратуры». Он и его сотрудники «старались не опираться на собственное сознание подсудимого, даже сделанное на суде, и строить свою речь, как бы сознания вовсе не было, почерпая из дела объективные доказательства и улики, не зависящие от того или другого настроения подсудимого, от его подавленности, нервности, желания принять на себя чужую вину или смягчить свою, сознаваясь в меньшем, чем то, в чем его обвиняют…» [11, с. 185–186]. Ну а пытку, как способ получения признательных показаний, Л.К. Владимиров рассматривал как атавизм для российского уголовного процесса и предполагал, что «быть может, встречается иногда пытка физическая и в настоящее время, в каких-нибудь мрачных подпольях полуазиат-ских государств. Нельзя поручиться (пишет он далее. – А. Б.), чтобы и в настоящее время у отсталых и темных народов не встречались тупые и жестокие люди, которые не прочь были бы от возвращения к пытке физической как к средству добывания собственного признания и вообще истины в уголовном суде. В истории человечества ни за что поручиться нельзя» [6, с. 326]. Слова эти были написаны не просто профессором, а известным в то время защитником, который не мог не знать действительного положения дел с пытками в России, представителем великой русской культуры, человеком, мышление которого было сформировано на гуманистических началах, заложенных в Уставе уголовного судопроизводства. Вышеприведенная цитата из работы А.Ф. Кони свидетельствует, что он не был одинок. Общая правовая культура дореволюционных юристов, реализуемая в правоприменительной практике, с негодованием отвергала насилие в уголовном процессе как рудимент прошлого.

Переходя к следующему этапу истории российского процесса, охватывающему период с 20-х гг. XX в., включая 50-е, следует заметить, что если, несмотря на революционные перевороты, уголовный процесс РСФСР остался в лоне романо-германской семьи права, то процессуальная идеология, ярким представителем которой, безусловно, являлся А.Я. Вышинский, покинула его. Для иллюстрации этого утверждения рассмотрим некоторые места из его фундаментальной работы «Теория судебных доказательств в советском праве». Обусловлено это не только тем, что данная монография была удостоена Сталинской премии, издавалась несколько раз, но и тем, что ее автор долгое время занимал пост генерального прокурора СССР, следовательно, имел возможность напрямую воплощать свои теоретические воззрения в правоприменительной деятельности, что служило оправданием массовых репрессий.

А.Я. Вышинский был явным сторонником состязательного процесса. Говоря о состязательности, он называл ее советским принципом [8, с. 249]. А.Я. Вышинский приравнял правила уголовно-процессуального доказывания к гражданско-процессуальным пра- вилам, утверждая, что «между теми и другими правилами принципиальной разницы нет» [8, с. 247]. Споря с М.С. Строговичем, он полагал, что обвиняемый обязан «доказать наличие известных фактов или обосновать те или иные положения, которые обвиняемый приводит в свое оправдание. Так, дело обвиняемого, а не обвинителя доказать свое alibi» [там же, с. 245]. Так обязанность обвиняемого перерастает уже в его долг, а долг, если он не возвращается, может быть взыскан и принудительно. Взыскание его на практике зачастую приводило к тому, что обвиняемому вменялось в обязанность доказывать не только свою невиновность, но и виновность, а здесь уж без пыток было не обойтись [там же]. Но можно ли в их распространенности винить А.Я. Вышинского? Дальнейшая работа с текстом его монографии, на первый взгляд, свидетельствует о том, что в своем отношении к признательным показаниям он стоит на вершине либеральной мысли. Так, по этому поводу он пишет: «если другие обстоятельства, установленные по делу, доказывают виновность привлеченного к ответственности лица, то сознание этого лица теряет значение доказательства и в этом отношении становится излишним» [там же, с. 260]. Внимательное прочтение приведенного фрагмента все же не дает возможности поставить А.Я. Вышинского в ряд с А.Ф. Кони и его соратниками в их отношении к признательным показаниям обвиняемого. И мешает этому одно слово, с которого начинается приведенная цитата: «если». Он готов отказаться от сознания обвиняемого как доказательства при условии, если другие доказательства устанавливают его виновность. А если не устанавливают – признание остается доказательством вины подсудимого.

Вот еще одна цитата, против которой, если ее брать саму по себе, трудно возразить. Автор не признает правильным «такую организацию и такое направление следствия, которое основную задачу видит в том, чтобы получить “признательные” объяснения обвиняемого. Такая организация следствия, при которой показания обвиняемого оказываются главными и – еще хуже – единственными устоями всего следствия, способна поставить под удар все дело в случае изменения обви- няемым своих показаний или отказа от них» [8, с. 263]. Но в последующих словах выражается уже другое отношение к показаниям обвиняемого. И оно уже без всякого «если». А.Я. Вышинский предлагает свести его «на уровень обычного, рядового доказательства» [там же], а вот дальше состязательное мышление автора выводит признание обвиняемых в ряд основных доказательств. Правда, у него они такими являлись по ряду дел «о заговорах, о преступных сообществах, в частности, дел об антисоветских, контрреволюционных организациях и группах. В таких процессах также обязательно возможно более тщательная проверка всех обстоятельств дела, – проверка, контролирующая самые объяснения обвиняемых 4. Но объяснения в такого рода делах неизбежно приобретают характер и значение основных доказательств, важнейших, решающих доказательств» [там же, с. 264]. Итак, на протяжении менее десятка страниц мы видим деградацию отношения к признательным показаниям: вначале предлагается, при определенных условиях, не относиться к ним как к доказательствам, но в конечном итоге признание провозглашается, хоть об этом не говорится открыто, царицей доказательств. При понимании процесса как состязательного подобное неизбежно: обвиняемый, признавший свою вину, тем самым делает излишними усилия обвинителя по обоснованию своего тезиса, так как пропадает основание для спора. Таким образом, признание становится основным и желанным доказательством, но если в России признание оставалось и остается в рамках процесса, то в США, где процесс действительно, а не мнимо состязательный, от него зависит, будет судебное разбирательство или нет 5. Признание обвиняемым своей вины, оформленное сделкой, стало настолько весомо, что упраздняет судебное разбирательство. Но Россия не США, и наш процесс не состязательный, а публичный 6.

Начиная с Н.В. Крыленко, который, будучи обвинителем на процессе «Промпартии», сказал 4 декабря 1930 г. о том, что «лучшей уликой при всех обстоятельствах является все же сознание подсудимых»7, несколько десятилетий XX столетия в Стране Советов прошли под лозунгом «Признание обвиняемым своей вины – лучшее, важнейшее, решающее доказательство», иными словами, царица доказательств

[16]. XX век ознаменовался в СССР частичным возвратом к теории «формальных доказательств». Был реанимирован центральный постулат этой теории. Каким образом получались эти лучшие, важнейшие и решающие доказательства, сейчас неизвестно только ребенку. Но ностальгирующие по тем временам могут возразить, что подобное отношение к признательным показаниям распространялось на небольшую категорию дел (см. вышеприведенную цитату из работы А.Я. Вышинского), да и обвинительная речь прокурора РСФСР Н.В. Крыленко была направлена против вредителей, буржуазных специалистов. Но под эту небольшую категорию дел попадало большое число граждан страны Советов. Классовая борьба с врагами народа усиливалась по мере успешного строительства социализма. Тот же Н.В. Крыленко оказался врагом и был расстрелян, а затем реабилитирован. Да и можно ли себе представить ситуацию, когда усилия для получения признательных показаний применялись только в рамках расследования вредительских, контрреволюционных дел. Насилие, а в большинстве случаев без него нельзя было получить признательные показания, получив индульгенцию от прокурора РСФСР (Н.В. Крыленко) и генерального прокурора СССР (А.Я. Вышинского), словно раковая опухоль своими метастазами, пронизало мышление правоприменителей. Не излечена эта болезнь и в настоящее время, но об этом речь пойдет чуть ниже. В конце же этого фрагмента следует заметить, что подход, в силу которого значение доказательства зависит от категории дела, не может рассматриваться в качестве научного. Все доказательства, если они таковыми являются, имеют одинаковое значение для дела.

Уголовный процесс рассматриваемого периода не на бумаге, а в действительности был полной противоположностью процесса по Уставу уголовного судопроизводства. По масштабу и степени применения насилия для получения признательных показаний его нельзя сравнить и с процессом по Своду законов Российской империи. Следует фиксировать нравственный регресс правоприменителей, обусловленный внедрением в практику состязательного мышления и атавизма теории формальных доказательств: признания обвиняемым своей вины – царицы доказательств, от которого состязательный процесс, в отличие от процесса, основанного на публичном начале, не смог отказаться.

Изменение политического и экономического строя жизни в современной России автоматически не повлекло за собой замену УПК РСФСР на новый кодекс, он действовал в уже новой России десяток лет. Но нашлись политические силы, посчитавшие, что дальше мириться с использованием кодекса тоталитарного государства не пристало новому демократическому. При этом совершенно не бралось во внимание, что по своим основным параметрам он вполне соответствовал представлению об уголовном процессе, существующему в семье континентального права. По всей видимости, многие европейские государства, в сознании реформаторов УПК, не соответствовали канонам демократического правового государства. Эталоном такового для них явились США. И состязательность была внедрена в российский процесс, но оказалась в нем инородным телом, в законе, а не в сознании большой части правоприменителей. Из того, что было сказано ранее, при анализе процессуальной идеологии А.Я. Вышинского, следует, что состязательное мышление при отсутствии общей и правовой культуры фактически оправдывает применение насилия для получения признательных показаний. Следовало приложить усилия к изменению сознания, к принятию им того, что человек – не средство, а цель, и смотришь, не было бы необходимости менять форму. До тех пор, пока не будет воспитано такое отношение к человеку, любые изменения формы бессмысленны. Прежнее содержание найдет возможность приспособиться к новой форме.

Возможность применения насилия при расследовании так глубоко впиталась в российскую почву, что законодатель, пробуя бороться с ним, а такие усилия прилагались и в кодексе РСФСР 1960 г., неосознанно подпитывает его. В ч. 2 ст. 77 УПК РСФСР было зафиксировано, что «признание обвиняемым своей вины может быть положено в основу обвинения лишь при подтверждении признания совокупностью имеющихся доказательств». В действующий кодекс под кальку в часть вторую статьи под этим же самым номером перенесен вышеприведенный текст.

Обращает на себя внимание то, что признание обвиняемым своей вины в приведенных нормах образует центр соответствующего предписания, невольно приводя правоприменителя к мысли о том, что, имея признание, дело остается за малым – подтвердить его совокупностью доказательств. А ведь признание может быть как проявлением раскаяния, то есть добровольным, так и вынужденным, полученным при применении незаконных мер физического и психического воздействия. Добывая таким образом признание у действительно виновного, получают в том числе и указания на источники, черпая информацию из которых, можно подтвердить полученное признание. Это гораздо проще, чем самостоятельно без обвиняемого обнаруживать доказательства, свидетельствующие о совершении преступления и о виновности в его совершении определенного лица. Таким образом, при минимуме усилий по раскрытию преступления получают максимум результата, формально не нарушая при этом приведенное выше требование закона. Следовательно, наличие в законе рассматриваемого предписания не способствует искоренению указанного выше порока сознания правоприменителей.

Существование незаконного насилия и его распространенность для современного законодателя не тайна за семью печатями. Предотвратить его он попытался, введя в действующий УПК РФ п. 1 ч. 2 ст. 75. В нем говорится о недопустимости показаний подозреваемого, обвиняемого, данных в ходе досудебного производства по уголовному делу в отсутствие защитника, включая случаи отказа от защитника, и не подтвержденных обвиняемым в суде. Придавая участию защитника столь высокую значимость в деле обеспечения допустимости показаний обвиняемого, законодатель стремился уберечь его (обвиняемого) от психического и физического воздействия, которому он может подвергаться для получения следствием нужных показаний. Мысль проста – в присутствии адвоката на допросе бить не будут. Не будут и без адвоката. Не дело это следователей. Зачастую к допросу подозреваемого, обвиняемого, а то и вообще лицо без процессуального положения готовят оперативники в рамках так называемых оперативных бесед. Вот там многое и происходит, что понуждает допрашиваемых лиц говорить о том, что было и чего не было. Присутствие адвоката при допросе таким образом подготовленного источника информации не позволяет ему отказаться от отрепетированного ранее содержания показаний. Адвокат уйдет, а он останется во власти тех, кто готовил его к показаниям. Последствия очевидны – будет хуже. И вот человек, от которого признательные показания были получены под принуждением, с надеждой рассказать об этом ждет суда, но напрасно. Если он отважится до суда заявить, что его били, это будет опровергнуто проверкой – не били. Судья полистает материалы проверки заявления, спросит, почему не пожаловался адвокату, и признает данные им на предварительном следствии показания допустимыми 8. Но эта ситуация плохого следователя, который отдает оперативникам в разработку подозреваемого или обвиняемого. Правда, бывают ситуации, когда оперативники для раскрытия преступления по собственной инициативе незаконными методами формируют будущие показания.

Но ведь есть и хорошие следователи. Что делать такому следователю, зная содержание п. 1 ч. 2 ст. 75? Ничего иного не остается, как идти на нарушение закона и навязывать обвиняемому, который этого не желает, участие адвоката при его допросе, превращая право обвиняемого пользоваться услугами адвоката в его обязанность. Стоит же за этим чувство самосохранения. Ведь неизвестно, как поведет себя на суде обвиняемый, возможно, начнет оговаривать следователя и отказываться от данных им показаний. В этом случае адвокат является уже страховкой для следователя. Начав нарушать закон вынужденно и выработав привычку к этому, где гарантия, что сфера нарушения следователем других норм не будет расширена? Негативизм по отношению применения норм закона – явление недопустимое. Стократно недопустимо, когда этот негативизм формируется законодателем. Был хороший следователь, и не стало его. Как видим, благие намерения законодателя ситуацию с применением незаконного насилия никоим образом позитивно не разрешают. Следовательно, нет прока от сохранения анализируемого пункта 9, как и в целом содержания ч. 2 ст. 75 как не имеющего и во

2-м пункте никакого отношения к допустимости. Третий пункт этой части подлежит исключению в силу того, что не содержит в себе ничего нового по сравнению с содержанием ч. 1 ст. 75 УПК РФ.

Как показывает анализ действующего УПК, законодателю не удалось создать условия для искоренения побудительных мотивов, обусловливающих тягу правоприменителей к получению признательных показаний с помощью незаконного насилия. Что же может разрешить рассматриваемую ситуацию? Только отказ на законодательном уровне от такого доказательства, как признание обвиняемым своей вины, считают некоторые авторы [5; 9; 12]. Но предложенное решение наталкивается на ряд возражений. Признательные показания обвиняемого, как считает Н. Андросенко, могут упростить задачу раскрытия преступления и обнаружения виновного лица, и в этом их значение. Он пишет: «Допрос подозреваемого, обвиняемого, признавшего вину в совершении преступления, дает возможность собирания новых, ранее неизвестных следователю доказательств, которые без его показаний обнаружить очень трудно» [1]. Придание признанию обвиняемого в наше время особого значения, а значение определяет силу доказательства, напрямую толкает правоприменителей на нарушение ч. 2 ст. 17 УПК РФ, где говорится о том, что никакие доказательства не имеют заранее установленной силы. Кроме того, ориентация на допрос обвиняемого как на средство получения информации о существовании новых, неизвестных следователю доказательств, как раз и обусловливает существование незаконного насилия, ведь так проще, чем преодолевать трудности при самостоятельном обнаружении неизвестных доказательств. Возражая против отказа от признательных показаний как доказательств, законодатели указывают и на то, что это повлечет нарушение прав обвиняемого на защиту [1; 18]. Вряд ли, ведь указанные выше авторы рассматриваемого предложения предлагают исключить не допрос обвиняемого, а результат его в случае получения признательных показаний, и это не ведет к полному игнорированию этих показаний как средства защиты. От себя добавим, что если признательные показания были даны доброволь- но, то их можно рассматривать как обстоятельство, смягчающее ответственность, но применять это обстоятельство следует в том случае, если в рамках косвенного способа доказывания вина установлена. Именно умелое владение этим способом делает беспочвенным опасения ряда авторов, что отказ от признательных показаний повлечет за собой ограничение познавательных возможностей судопроизводства [7; 10, с. 394–395].

Приведенные аргументы могут убедить читающего, что автор – сторонник исключения признательных показаний из числа доказательств, и это было бы так, если бы не одно но. Ведь обвиняемый может дать признательные показания, как писал Л.К. Владимиров, «свободно и добровольно». В них он указал на другие источники доказательств, которые были неизвестны следователю, на место, где сокрыты следы преступления. Став в позицию отрицания за признаниями обвиняемого доказательственного значения, мы попадаем в ситуацию, когда, допросив обвиняемого и получив информацию о совершенном им преступлении, которой мы не обладали, проверка которой дала бы нам полную достоверность, мы лишены возможности ее получить, так как в основе полученной информации лежит недопустимое доказательство. Представители преступного сообщества не преминули бы воспользоваться выгодами такого решения: заявив явку с повинной и подробно изложив все, что они сделали противозаконного, они тем самым перечеркнули бы возможность проведения расследования. А почему признание обвиняемым своей вины недопустимое доказательство? Потому что так с нашей подачи решил законодатель, хотя ни один критерий допустимости не нарушен. Вспоминается проведенный выше анализ ч. 2 ст. 75 УПК РФ. И, чтобы быть последовательными, необходимо сделать вывод, что нет теоретических оснований для исключения признательных показаний обвиняемого из числа доказательств.

Суть обсуждаемой проблемы заключается в обеспечении добровольности дачи признательных показаний обвиняемым. Можно, конечно, подкорректировать содержание ст. 173 (допрос обвиняемого) действующего УПК содержанием ст. 405 и 406 Устава уголовного судопроизводства, но и без этого там достаточно места уделено добровольности дачи обвиняемым показаний (ч. 2 и 4). Но не во всех случаях закрепленное в законе работает на практике. Проблема не в законе. На наш взгляд, нет законодательного решения этого вопроса. Выше говорилось о том, что не изменение формы, а изменение сознания может повлечь за собой иное отношение к человеку при расследовании и рассмотрении уголовных дел. Изменение должно происходить в плане возрождения отношения к признательным показаниям и способам их получения наших великих дореволюционных предшественников, что, безусловно, повлияет на повышение уровня профессионализма современных правоприменителей.