Доктор Дубровин и митрополит Антоний (Вадковский): от конфликта к примирению

Громкий скандал, вызванный открытым обличительным письмом вождя черной сотни, председателя Главного совета Союза русского народа (СРН) А. И. Дубровина к митрополиту Санкт-Петербургскому и Ладожскому Антонию (Вадковскому), в самом конце 1906 г. привлек к себе пристальное внимание русского общества. Письмо вызвало большой общественный резонанс, отклики на него появились как в церковной, так и в светской печати. История этого конфликта уже освещалась в историографии. На него обращали внимание и историки Русской Православной Церкви, и исследователи правых политических партий. В этом плане необходимо в первую очередь отметить монографию С. Л. Фирсова [Фирсов, 2002, 74–75], диссертации священников М. Л. Хижего и И. В. Соловьева [Хижий, 2006, 117–118; Соловьев, 2002, 149–159], а также биографический очерк А. Д. Степанова о Дубровине [Степанов, 2015, 63–67]. Однако в большинстве случаев освещение этой конфликтной истории подавалось односторонне, через призму взглядов митр. Антония и его защитников, при этом реакции правого лагеря уделялось значительно меньшее внимание. К тому же, за редким исключением, авторы работ, затрагивающих конфликтную ситуацию между Дубровиным и владыкой Антонием, упускают из виду продолжение этой истории. А между тем она закончилась примирением вождя СРН и митрополита. В связи с этим цель данной статьи — подробное освещение конфликта между вождем черной сотни и митрополитом, его преодоления и реакции на данный инцидент прессы различной политической направленности.

Предыстория конфликта черносотенного вождя с церковным иерархом такова. В сентябре 1906 г. правый публицист Б. М. Юзефович в качестве уполномоченного соединенного собрания представителей правых партий г. Киева направил митр. Антонию послание, в котором выражалась мысль, что духовные власти должны указать православному духовенству, что оно может принадлежать только к монархическим партиям и союзам (см.: [Фирсов, 2002, 309-310]). Владыка инициативу правых не поддержал и 15 ноября 1906 г. в беседе с представителями Главного совета СРН заявил, по словам Дубровина, следующее: «Правым вашим партиям я не сочувствую и считаю вас террористами: террористы левые бросают бомбы, а правые партии вместо бомб забрасывают камнями всех с ними несогласных» (Открытое письмо, 1906а). Племянник митрополита М. В. Вадковский так описывал в своих воспоминаниях сцену визита Дубровина: «Депутации от приверженцев реставрации иногда очень беспокоили владыку своими энергичными натисками. Глава одной такой депутации однажды заявил владыке на приеме: „Не уйдем отсюда, пока не исполните нашей просьбы“ (кажется, дело шло об освящении в лавре знамен одной политической организации). „Если вы не уйдете от меня, то я уйду от вас“, — кротко отвечал смиренный святитель» (Вадков-ский, 1916, 486). Сам же митр. Антоний на заседании Св. Синода рассказывал об этом инциденте так: Дубровину он отказал в его просьбе на том основании, что ему, во-первых, некогда, а во-вторых, он считает неудобным выказывать расположение к какой-либо политической партии. «Я не буду служить никакой партии, даже легализованной правительством, — говорил владыка, — ни для октябристов, ни для мирного обновления, ни для Союза русского народа. <…> Кроме того, члены Русского союза, быть может, прекрасного по своей идее, в своих действиях допускают террористические акты по отношению к тем, которые в чем-либо, по их мнению, не согласуются с ними, примеры чего у нас перед глазами. А хотят они молиться — пусть молятся. Но зачем им именно митрополит? Это я называю тщеславием» (Арсений Стадниц-кий, 2024, 103–104). В связи с этим митрополит отказался лично освятить хоругвь и знамя СРН, а также дать черносотенцам свое благословение. Соглашаясь послать на черносотенное мероприятие своего викария, владыка особо подчеркнул, что поступил бы точно так же, если бы к нему обратились представители любых других разрешенных законом политических партий, включая мирнообновленцев. По оценке консервативного публициста С. Ф. Шарапова, «это было не только совершенно незаслуженным оскорблением правым партиям, всякий террор решительно отрицающим, но и явно скандальной политической демонстрацией» (Шарапов, 1906).

Племянник митрополита отмечал в воспоминаниях о владыке, что тот был весьма далек по своим взглядам от «чрезмерных ревнителей старины», которые стремились «принудить» его «сойти с пути строгой лояльности в области политики» (Вадков-ский, 1916, 485). Причем лояльность эта выражалась в приверженности политическому курсу, который проводил в то время граф С. Ю. Витте. С премьером, по словам племянника митрополита, у владыки были всегда «лучшие отношения», владыка Антоний признавал его за «честного человека». «Мне припоминаются слова одного немецкого знатока русской жизни, слышанные мною за границей: „В России есть два замечательных политика: граф Витте и митрополит Антоний“. Видимо, сходство характеров и взглядов… соединяло их узами всегдашней дружбы» (Вадковский, 1916, 484). Учитывая то обстоятельство, что отношение к Витте всего правого лагеря было крайне негативным (см. об этом: [Иванов, 2024, 242–245]), неудивительно, что разговор между черносотенцами и митрополитом с самого начала вышел напряженным.

Слова владыки Антония задели Дубровина, но проведению торжественного и многочисленного митинга в Михайловском манеже не помешали. 26 ноября 1906 г. хоругвь и знамя СРН были освящены викарным епископом Сергием (Тихомировым) (Пруссаков, 1906а). Но обидные слова митрополита не были забыты.

Спустя неделю Дубровин опубликовал на страницах рупора СРН газеты «Русское знамя» написанное им 2 декабря 1906 г. открытое письмо к митрополиту (Открытое письмо, 1906а; Открытое письмо, 1906б). Начав с того, что православные монархисты, объединившиеся в СРН, «жаждали первосвященнического благословения», Дубровин выражал удивление отказом, который трактовал как проявление симпатий к либералам, ибо только в отношении правых митрополит высказался столь резко. Подчеркивая, что ему, как человеку православному и церковному, трудно писать письмо митрополиту, Дубровин перешел к обличениям. Называя себя давним петербургским жителем, два десятка лет знающим митрополита и его деятельность, Дубровин указывал, что «ничем не выдающийся в науке» митр. Антоний незаслуженно получил высшую богословскую степень; что его проповеди всегда были бездушными и «выглаженными», «не пробуждая в верующих ни мысли, ни чувства»; что, воспитанный на либеральных веяниях 1860–70-х гг., он, овдовев, сменил профессорский фрак на рясу, но так и не смог стать настоящим пастырем; что благодаря интригам и покровительству придворных сфер он делал карьеру, а не служил делу Христову и, в итоге, «вступил в союз с графом Витте, преступным провокатором» (Открытое письмо, 1906а). Последнее обвинение было одной из главных претензий к владыке. В посвященном Витте памфлете «Тайна судьбы» Дубровин вывел митр. Антония под говорящим именем патриарха Витте-лия — тайного друга и личного советника Витте, честолюбца, мечтающего о высшей духовной власти в стране (Дубровин, 1907, 23–24).

В открытом письме Дубровин называл митр. Антония «заурядным либералом», ни личным благочестием, ни даром проповедничества, ни административными заслугами не заслужившим своего высокого поста. Вождь СРН также обвинял митрополита в том, что он покровительствует оппозиционно и революционно настроенному духовенству, взрастил таких церковных деятелей, как священники Г. А. Гапон, Г. С. Петров, а также «32 бунтовщиков иереев»¹, и превратил церковные издания столицы в революционные листки, а духовные школы — в «революционные гнезда». В вину митрополиту также ставились «мертвящий бюрократизм», формализм, равнодушие к судьбам монархии и Отечества, гонение на пастырей-монархистов. «Все свободомыслящее и малорелигиозное в среде церковных деятелей, — все, склонившееся к политиканству, в сторону левых и крайних партий, — все это почему-то оказалось около Вас и укрывается теперь под Вашей защитой. Между тем, Вы „вне и выше по-литики!“ Но в таком случае не умываете ли Вы руки подобно Пилату? И водою ли? Не кровью ли русского народа?» — вопрошал Дубровин (Открытое письмо, 1906а).

Возмущаясь той аттестацией, которую митрополит дал членам СРН, вождь черной сотни писал: «Для патриотов у Вас нашлось слово осуждения: они террористы — они забрасывают камнями противников. Но на нашей совести, владыко, нет ни одного случая насилия: камней мы не бросали, между тем для тех, у кого на совести бомбы, браунинги, грабежи и реки крови — для тех у вас не нашлось слова осуждения... <...> Не берете ли Вы в пример Игнатия2, который, стоя некогда тоже „вне и выше политики“, служил крамольникам московским: Сигизмунду, Лжедмитрию и помазал Марину?» (Открытое письмо, 1906а).

В заключительной части письма Дубровин предлагал митрополиту два выхода: или стать на сторону патриотов-монархистов, или оставить митрополичью кафедру. «Перед саном святителя я благоговею; лично против Вас, как человека, у меня нет ни гнева, ни раздражения. Но я буду бороться до гробовой доски, отдам всю жизнь до последней капли крови за торжество священных для меня начал: Святой Веры Православной, Самодержавного Русского Царя и Великого Русского Народа » (Открытое письмо, 1906а).

Современные авторы, комментируя нападки Дубровина на митрополита, нередко пишут о том, что письмо вождя СРН представляло собою «грязные инсинуации» [Соловьев, 2002, 151], «огульные поношения священноначалия» [Хижий, 2006, 126], а сам он был нецерковным человеком [Хижий, 2006, 118]. Однако с последним утверждением трудно согласиться. В публичной сфере Дубровин всегда позиционировал себя человеком верующим и церковным. На протяжении всей своей политической деятельности он отстаивал первенство Православной Церкви и ее интересы, боролся за укрепление в русском обществе христианских ценностей, был сторонником возрождения активной приходской жизни, подчеркивал, что созданный им СРН — организация не только патриотическая, но и православная, представляющая собой союз «многих тысячей православных сердец» (Правые партии, 1998, 546), «объединившаяся под знаменем св. великомученика и Победоносца Георгия многотысячная православная семья, ратующая за интересы Божественной Церкви» (Редакция, 1910). «Весь Союз русского народа, — говорилось в одном из обращений Дубровина и редакции „Русского знамени“, — .следует воодушевляющему голосу Вечного Основателя и Жизнедавца Св. Церкви Господа нашего Иисуса Христа» (Редакция, 1910). СРН имел религиозную символику, все его значимые мероприятия начинались и заканчивались молитвами, союз широко практиковал молебствия и крестные ходы.

Дубровин немало жертвовал на церковные нужды и в марте 1906 г. был избран почетным членом Благотворительного общества вспоможения бедным приходам Измайловского собора в благодарность за пожертвования на нужды этого общества (ГАРФ. Ф. 116. Оп. 1. Д. 797. Л. 4). Дубровин также был почетным членом Карельского православного братства и в открытом письме основателю этого общества архиепископу Финляндскому и Выборгскому Сергию (Страгородскому) — будущему патриарху — писал: «Вера же наша в неодолимость Божественного Православия, да будет нам и детям нашим, и всем русским поколениям неистощимым источником религиозно-патриотического воодушевления» (Дубровин, 1910). Особые отношения были у Дубровина со св. Иоанном Кронштадтским, к которому он ездил за советом, просил у него благословения на важные дела, а также исповедовался и причащался у него (Наглость, 1907). Интересно отметить, что уже после революции 1917 г. лидер обновленчества А. И. Введенский, выражая свое крайне негативное отношение к СРН, называл Дубровина «церковником» и представителем «церковной своры» [Одинцов, 2014, 293]. Дубровин был инициатором всероссийского сбора пожертвований членов СРН на возведение в Санкт-Петербурге храма-памятника в честь Феодоровской иконы Божией Матери к 300-летнему юбилею Дома Романовых (РГИА. Ф. 1320. Оп. 1. Д. 6. Л. 2-3, 9), часто откликался на просьбы духовенства о помощи и сам просил у пастырей молитвенной поддержки.

Вождь СРН следил за церковной жизнью в России, был хорошо осведомлен в церковных делах, неоднократно обращался к Св. Синоду и миссионерским съездам с различными предложениями, которые, по его мнению, должны были принести благо Церкви. Так, в частности, от лица Главного совета СРН он просил Св. Синод защитить православие от поругания путем уравнивания его с другими религиями; призывал архипастырей возвысить свой голос против насаждаемого в обществе светского гуманизма, «исключающего всякую надобность во внутреннем нравственном чувстве и в духовных подвигах»; выступал против потворства со стороны властей католикам и протестантам, требуя добиваться от государства защитить «православный мир» от влияния «заведомых врагов православия»; просил Св. Синод молить государя изъять из ведения Государственной думы законопроекты, касающиеся интересов православия; призывал прекратить давать разрешения на возведение в русских городах «капищ невозбранного нечестия» и запретить деятельность различных теософских обществ; предлагал систему мер для «национально-религиозного собирания Св. Руси» (ГАРФ. Ф. 116. Оп. 2. Д. 1. Л. 397–402).

В частных письмах и публичных выступлениях Дубровин часто использовал церковную лексику и религиозные образы. Даже на допросе в ВЧК, где признание в религиозности не могло принести ему никакой пользы, Дубровин на вопрос следователя, всю ли свою жизнь он строго придерживался заповедей Христа, дал твердый ответ: «Все время, безусловно!» (Приговоренный, 2010, 135).

Нет сомнений, что в жизни Дубровина, в отличие от некоторых других правых политиков, рассматривавших Церковь с чисто утилитарных позиций, христианство и церковность занимали важное место. Однако на вопросы, насколько глубокой и искренней была его вера и стремился ли он в действительности в своей политической деятельности соответствовать евангельскому учению, ответить сегодня едва ли возможно — подробных и достоверных свидетельств о религиозной жизни Дубровина пока не обнаружено. Дошедшие же до нас немногочисленные свидетельства говорят об этом по-разному. Так, например, архим. Адриан (Демидович), возглавлявший в Киеве один из отделов СРН, называл Дубровина человеком «великой веры» (Адриан Демидович, 1907, 5) (правда, критиковал его при этом за ревность не по разуму), а архиеп. Антоний (Храповицкий), не только симпатизировавший СРН, но и активно участвовавший в организации черносотенного движения на Волыни, отмечал в письме митрополиту Киевскому и Галицкому Флавиану (Городецкому): «Дубровин, однако, далеко не искренен: его преданность вере — притворная» (РГИА. Ф. 834. Оп. 4. Д. 1202. Л. 2). С одной стороны, среди православного духовенства у Дубровина было немало сторонников, которые его глубоко уважали и не сомневались в его искренности и благочестии, с другой — даже внутри черносотенного лагеря он весьма остро конфликтовал с целым рядом церковных деятелей, в полемике с которыми не скупился на резкие выпады и переходы на личности. Кроме того, вождь СРН был убежден, что его христианским долгом как «сына двора овчего» является «распознавать добрых пастырей от недобрых по характеру их деятельности», блюсти безупречность не только своей, но и «братней совести» и обличать «„прелазящих инуде“, своекорыстных властолюбцев, склонных при малейшей опасности малодушно покидать овец на растерзание хищникам» (Редакция, 1910). И в этом плане история столкновения Дубровина с митр. Антонием очень показательна.

Письмо Дубровина, как и следовало ожидать, вызвало общественный резонанс. Газеты сообщали, что 9 декабря митр. Антония посетил в Александро-Невской лавре граф Витте и беседовал с ним по поводу обличительного письма (Свет. 1906. 13 декабря). Церковный официоз выказал поддержку митрополиту. Особо рьяно бросился на защиту первоиерарха издававшийся Санкт-Петербургской духовной академией «Церковный вестник», вставший с 1906 г. на позиции «реформационного движения» и проповедовавший «новое религиозное мышление», которое «отличало церковных либералов от консерваторов-традиционалистов» [Воронцова, 2019, 232]. Реакция этого академического журнала, как отмечает современный историк, «была более чем своеобразной» [Соловьев, 2002, 156]. В публикациях журнала открытое письмо Дубровина называлось «злобной и неприличной выходкой», «доносом», в котором «грязные намеки и брань перемешаны с балаганными выражениями», а резкие слова владыки о СРН назывались уместными и справедливыми. Именуя руководящие органы монархических организаций «шутовскими управами», издание отказывало вождям черной сотни... в русскости, заявляя, что их лидеры — В.А. Грингмут, П. А. Крушеван, В. Ф. Доррер и др., состоят «из армян, татар, румын, немцев и т. д.», «в кабалу» которым Россия никогда не пойдет, поскольку путь «настоящих» русских людей — это «путь к гражданской свободе». Называя вождей СРН «капиталистами, дворянами и служащими всех ведомств… на высоких местах и больших окладах», церковное издание голословно утверждало, что именно их предки «веками держали народ в кабале, в крепостническом рабстве» [Соловьев, 2002, 156–158]. После ряда полных пафоса пассажей о «лицемерных друзьях народа» говорилось о несостоятельности претензий черносотенцев и на роль защитников православия. Отказывая вождям русской правой в подлинной церковности, издание заявляло: «Православная вера запрещает братоубийственную ненависть, а они гордятся тем, что сеют вражду и к единокровным и к иноплеменникам в нашем отечестве, в состав которого входят 111 языков. Православная вера учит, что перед Богом все равны: и варвар, и скиф, эллин и иудей, раб и свободный, а они более всего хлопочут о сословном разделении и привилегиях для одного класса, знатных и богатых. <…> Сколько нужно иметь бесстыдства и дерзости, чтобы произнести осуждение против иерарха, который не захотел поддерживать своим авторитетом людей, беззастенчивым эгоизмом в сущности уничтожающих православную веру» [Соловьев, 2002, 158]. Однако выбранная редакцией журнала стратегия защиты митр. Антония оказалась весьма неудачной, поскольку ставила его в крайне неловкое положение перед императором и Св. Синодом. Ведь, по сути, данные публикации, осуждавшие «старый строй», «административный произвол», «крепостничество», «монархическую реакцию» и ратовавшие за расширение прав и свобод, лили воду на мельницу Дубровина. Ведь именно за столь явно проявленную изданием поддержку революционных изменений он и критиковал петербургского архиерея.

Поддержали митр. Антония и другие силы. Епископ Псковский и Порховский Арсений (Стадницкий), называя СРН «революционным» (Арсений Стадницкий, 2024, 133), записал в дневнике: «Это ужасное письмо. Это месть Союза русского народа за несочувственное отношение к нему митрополита. Это — вызов Церкви в лице митрополита» (Арсений Стадницкий, 2024, 134). «В Петербурге, почти во всех центрах деятельности, в Синоде, в [Духовной] академии, в собраниях научного характера, присутственных местах и почти во всех литературных центрах, слышатся единодушные порицания выходки „председателя“ Совета Союза русского народа доктора А. И. Дубровина», — отмечала одна из столичных газет (Свет. 1906. 13 декабря). Либеральная пресса также встала на сторону владыки, осуждая дерзость и бестактность Дубровина. Она обвиняла Дубровина в «колоссальном самомнении», в том, что он присвоил себе «привилегию истинного патриотизма и истинного понимания задач православия» и пытается через СРН «монополизировать православие, превращая наших иерархов и духовенство в орудие своих политических целей» (По поводу, 1906). «Требование удаления со святительской кафедры первоиерарха Русской Церкви и первоприсутствующего члена Св. Синода, неугодного „Союзу русского народа“, — не есть ли это в самом деле революционный образ действий, своего рода „террористический акт“? — задавался вопросом лидер харьковского прогрессивного духовенства (а в будущем деятель обновленчества) прот. Иоанн Филевский. — Как видно, mania grandiosa, безумие политического психоза, здесь уже перешло всякие границы приличия, лежащего в основе общественного самосохранения человеческой личности, и так необходимого в общежитии в качестве этического начала, сдерживающего порыв личных и партийных страстей» (По поводу, 1906). Оказывая давление на представителей православного духовенства, являвшихся членами СРН, свящ. И. И. Филевский требовал от них «в единодушном протесте против „открытого письма“ Дубровина и против преступных порицаний митрополита Антония» либо немедленно порвать с союзом, либо заставить Дубровина публично извиниться перед архиереем (По поводу, 1906). Называя письмо Дубровина дерзким, хамским, неприличным и т. п., его критики из либерального лагеря сами зачастую выходили за рамки приличия, не скупились на грубые слова, переходя порой на откровенную брань (которой, заметим, в письме вождя СРН не было). Показательна в этом плане публикация «Русского слова», в которой Дубровин именовался ничтожеством, бездарностью, жалким писарем, паразитом, «вождем черных банд» и черносотенной «орды», «человечком, возомнившим себя человеком», «политической ничтожностью», а его открытое письмо — «воплями» и «криками злобной досады» (Никита, 1906).

Как отмечала церковно-политическая газета «Колокол», «освободительная печать» принялась «смешивать с грязью патриотизм вообще и А. И. Дубровина в частности», всячески подчеркивая, что «заявлениям представителей патриотизма можно и не придавать значения , что с их симпатиями и антипатиями можно и не считаться». А между тем, отмечало издание, «значение письма А. И. Дубровина заключается в том, что его автор состоит во главе чрезвычайно многочисленной патриотической партии и является одним из главных вождей объединенного монархического блока». «Голос патриотов, — заключал автор „Колокола“, — по довольно согласному отзыву интеллигентской печати, это голос „черни“, с которой можно и не считаться» (Великорус, 1906). Критикуя позицию, занятую в этом скандале оппозиционной прессой, правый публицист Н. Д. Облеухов отмечал, что, пытаясь дискредитировать Дубровина, она в то же самое время злорадствует и по адресу митрополита. «Несведущие и чуждые Церкви, — писал Облеухов про авторов таких заметок, — они поняли лишь то, что А. И. Дубровин — „черносотенец“, и что он сердит на владыку за то, что он „либеральничает“. А раз это так, то надо, значит, „ругать“ черносотенца и защищать либерала. В этом направлении и стараются, сдержанно ликуя в то же время тому, что так или иначе монах, „клерикал“ и т. д. попал в неприятное положение, и старательно выписывая из письма А. И. Дубровина все те места, которые по мнению этих малопочтенных представителей революционной интеллигенции, пахнут скандалом» (Облеухов, 1906).

Поползли слухи, что за свой дерзкий поступок Дубровин будет выслан из столицы (Телеграммы, 1906). Сообщалось, что ему предложено под каким-либо благовидным предлогом переселиться в другой город в течение месяца (Последние известия, 1906). Оппозиционные газеты уверяли, что среди членов СРН началось сильное движение против своего вождя, так как, якобы, о. Иоанн Кронштадтский не выказал одобрения письму Дубровина, а потому ему придется «сойти с позиции» и, хотя бы для видимости, уступить свой пост в союзе другому лицу. Договаривались даже до того, что со дня на день Дубровина исключат из числа членов СРН (Движение, 1906).

«Вся еврейская и еврействующая пресса обрушилась на меня за открытое письмо митрополиту Антонию, к ней присоединился и „Церковный голос“; все они пользуются своими излюбленными приемами: площадной бранью, клеветой и ложью… <…> Достойно внимания то трогательное единодушие, которое усердно и дружно выказали все красные газеты с „Церковным голосом“ на пристяжке… <…> Не подтверждается ли этим правильность моего положения о том, что стоя „вне и выше политики“, высокопреосвященный держится своей политики, столь любезной левым, антиправительственным партиям. Ведь во всех нападках на меня ярко обрисовалось: „Ну, как же не порадеть родному человечку!“» — писал Дубровин (Дубровин, 1906).

Тем временем «Русское знамя» продолжило кампанию против митрополита, опубликовав несколько материалов с нападками на него и призывами уйти со столичной кафедры [Фирсов, 2002, 311–312]. Консервативный церковный публицист Н. Н. Дурново благодарил Дубровина за письмо и добавлял, что владыка Антоний «одною рукою… пишет телеграммы на высочайшее имя, поздравляя их величества с высокоторжественными днями и праздниками, другою работает над сокрушением самодержавия царей русских, заискивая поддержки в революционных кружках и партиях и подбирая себе партию в среде недостойных иерархов, чтобы стать патриархом всея Руси» (Дурново, 1906). Будущий обличитель Дубровина А. И. Пруссаков называл его письмо «историческим», отмечая, что читать его невозможно «без содрогания и сочувствия» (Пруссаков, 1906б). Доходило до того, что видный деятель СРН скандально известный иером. Илиодор (Труфанов) сравнивал петербургского митрополита с иудейскими первосвященниками Каиафой и Анной, осудившими Христа на казнь, и заявлял, что «когда нужно дать последний бой революции, наш первосвященник приглашает духовенство отступить», что есть «не только преступление и предательство», но также «подлость и кощунство» (Голос Москвы. 1907. 28 апреля). С. Ф. Шарапов выражал полное сочувствие письму Дубровина, называя его тон «спокойным и достойным». Шарапов отмечал, что он отлично понимает негодование вождя СРН и его желание «вывести, наконец, на свежую воду митроносного кадета, вместе со своим другом, графом Витте, душою и тайною пружиной нашего „освободительного“ движения. Витте предал этому движению государственный аппарат, владыка Антоний — Церковь» (Русское дело. 1906. 16 декабря). По словам Шарапова, письмо Дубровина вышло серьезным обвинительным актом и «заставило его высокопреосвященство даже заболеть от огорчения» (Русское дело. 1906. 16 декабря). Отметим, что и прав. Иоанн Кронштадтский считал петербургского митрополита человеком, не соответствующим своему высокому посту, он написал в дневнике: «Господи, убери М. Антония… и прочих неверных людей!» (цит. по: [Ранне, 2017, 8]).

Но были в консервативном лагере и те, кто осудил письмо Дубровина. Издатель газеты «Свет», публицист монархических взглядов В. В. Комаров называл претензии Дубровина к митрополиту «набором самых дерзких и грубых фраз», извращающих «безукоризненную» деятельность архиерея, а слова владыки о СРН — «смелыми, верными и меткими». «Кто о нем слышал еще 2 года назад? — писал о Дубровине Комаров. — Чем же он прославился до пятидесятилетнего возраста, что давало бы ему право так грубо выступать против больших и высоконравственных деятелей…» (К-в, 1906). «Киевлянин», с прискорбием замечая, что некоторые из сообщаемых Дубровиным фактов из жизни петербургской епархии «давно известны и достоверны», вместе с тем называл гневную оценку деятельности митр. Антония «несколько односторонней», продиктованной «наболевшим патриотическим чувством, не встретившим отклика там, где его ждали». «И тем не менее, — отмечалось в редакционной заметке, — мы еще раз пожалели о свободе печати, пожалели и о том, что не нашлось дружеской, но крепкой руки, которая удержала бы А. И. Дубровина от его порыва, вызванного понятными нам побуждениями, но подчинившегося раздражению и чувству обиды за тяжкую и несправедливую укоризну. Разве первый раз он слышит подобные подозрения и обвинения? Но преданность Церкви и патриотизм требовали на этот раз высшего подвига, подвига кротости и смирения, которого А. И. Дубровин не мог выполнить» (Киевлянин. 1906. 10 декабря). Поясняя эту мысль, издание писало, что в годину смут и нестроений, поколебавших и Православную Церковь, не стоило выносить на всеобщий суд деятельность ее первого епископа во избежание соблазнов и расколов. «Мы обязаны всеми нашими силами способствовать лечению и исцелению болезни, но делать свое дело мы обязаны в тишине и без соблазна. Для этого не годится печатный станок, который трубит на весь мир как барабан. Есть иное живое слово устное и письменное для тех болезней и печалей, о которых идет речь» (Киевлянин. 1906. 10 декабря). «Мы не разделяем открытого письма г. Дубровина вы-сокопреосвященнейшему митрополиту Антонию, но не есть ли это письмо крик наболевшей души Дубровина, дошедшего до отчаяния, в виду совершающихся в нашем отечестве событий и не слышавшего святительского слова?» — звучал риторический вопрос в другой заметке «Киевлянина» (Христианин, 1906).

Издаваемый известным консервативным деятелем князем В. П. Мещерским «Гражданин» замечал, что до вождя СРН подобные дерзновенные послания позволяли себе лишь радикальная газета времен французской революции “Le Père Duchesne”

и коммунары. «А ведь „Союз русского народа“ провозглашает себя защитником Церкви! А ведь „Союз русского народа“ громит свободу печати!» — недоумевал орган князя Мещерского (Икс, 1906, 1). Другой автор «Гражданина», называя дубровинское письмо «диким» и «невероятно дерзким», указывал, что его автор вступил на скользкий путь. «Ядовитыми плодами» этого письма автор статьи называл те отклики, которые посыпались от простодушных монархистов со всех концов России, восхищавшихся «рыцарским подвигом» своего вождя и называвших митрополита «злодеем-крамольником». «…Завтра посыплются на имя государя депеши с мольбою „убрать злодея-крамольника митрополита Антония“, а послезавтра найдется „истинно-русский“ патриот, который не задумается во славу Православной Церкви пойти и дальше! Этого ли желает г. Дубровин? Пусть он подумает, что он делает, и пусть вспомнит слова государя: „Большой грех берут на душу те, кто своими действиями и внушениями создают и поддерживают смуту, разжигая страсти…“» (Б. Н., 1906, 2).

Архимандрит Адриан (Демидович) также высказал мнение, что письмо Дубровина, ставшее «воплем могучим, резким, бурным, стихийным», принесло только вред. Назвав поступок Дубровина проявлением ревности о спасении Отечества, а его самого «великим гражданином Земли Русской», пастырь осуждал вождя СРН за то, что тот в нетерпении своем «стал хулить святителя» (Адриан Демидович, 1907, 5-6). Архимандрит Адриан корил Дубровина за то, что он, без церковного суда, дерзновенно взял на себя роль судьи над митрополитом и, распространив свое письмо среди членов СРН, способствовал тем самым росту народного недоверия к священноначалию. Считая, что главная причина открытого письма — личное оскорбленное чувство Дубровина, архим. Адриан укорял вождя СРН в отсутствии христианской кротости, духовном затмении, в утрате евангельского духа и обвинял его в том, что он, мирянин и монархист, повел себя более полновластно, чем царь, который не считает владыку Антония недостойным кафедры. «Неужели вы, ставши председателем Союза русского народа… вообразили себя президентом русского народа? <…> Дерзая единолично, да хотя бы и от лица Союза русского народа, предлагать святителю, ставшему первосвятителем по воле царствующего государя, оставить первосвятительскую кафедру, вы оскорбляете, насилуете неограниченную власть, бесчестите самодержавие русского царя православного и делаете это в смутное время. <…> Вы забросали первосвятителя камнями осуждений и оправдали его суждение о вашей партии», — писал о. Адриан (Адриан Демидович, 1907, 14-23). Отмечая, что обличительное письмо его к Дубровину написано с чувством братской любви, архимандрит призывал вождя СРН «просто, по-русски, по-православному» публично извиниться перед митр. Антонием (Адриан Демидович, 1907, 24).

Брошюра архим. Адриана задела Дубровина, и в «Русском знамени» на нее появился развернутый ответ, написанный Н. Н. Жеденовым. В нем указывалось, что, выступая против митрополита, Дубровин выражал не только свое личное мнение, но и озабоченность большого числа православных монархистов, приславших своему вождю множество недоуменных писем, касающихся политической позиции владыки. Не найдя в брошюре архим. Адриана опровержения обвинений, выдвинутых Дубровиным, Жеденов указывал, что утверждение о неподсудности митрополита мирянином не выдерживает критики, так как речь прежде всего шла о вопросах политических и история знает немало примеров, когда миряне смещали недостойных иерархов. Утверждая, что петербургский архиерей «всенародно уличен в политических интригах против государя» и в «воспитании революционных элементов», автор статьи настаивал на том, что Дубровин не только имел право, но и был обязан выступить со словом, которого от него ждали члены СРН. «Напрасно… пишет архимандрит Адриан, что ухода с митрополичьей кафедры требует один только Дубровин. Нет, этого требуют миллионы мирян. <…> А. И. Дубровин не гонит силой митрополита Антония с недостойно по мнению его, занимаемой им кафедры, но, по примеру первых последователей Христа, обличив его в недостойных святительского сана деяниях, предлагает ему или исправиться, или… уйти» (Жеденов, 1907).

Правый публицист Н. Д. Облеухов, отмечая, что выбранный Дубровиным способ обращения к владыке оказался «чересчур современен», ведет к «смуте умов» и «великому церковному соблазну», вместе с тем признавал, что озвученные вождем СРН проблемы требовали самого серьезного обсуждения. Задаваясь вопросом, как должен был поступить в данном случае неравнодушный к творящемуся в Церкви христианин, публицист писал: «То-то и горе наше, что положение, в котором мы, сыны Церкви, начиная от высших и кончая низшими, находимся — безвыходное положение. Нельзя ни одному мирянину воспретить ревновать о деле Церкви и обличать виновных в небрежении о благе православия, как бы они высоко не стояли на иерархической лестнице, но, к сожалению, церковная жизнь после „петербургского пленения“ оказалась настолько неустроенной, что правильных путей для разрешения церковных недоумений нет» (Облеухов, 1906).

Впрочем, существует версия, что Дубровин лишь подписал письмо, написанное другими авторами. По словам Н. Л. Мордвинова, настоящими авторами письма были хорошо осведомленные в церковных делах А. А. Ширинский-Шихматов, А. П. Рогович и прот. И. И. Восторгов [Фирсов, 2002, 313–314]. Все трое были критически настроены по отношению к митрополиту, товарищ обер-прокурора Св. Синода Рогович в частных разговорах говорил, что «плохо сделал Дубровин, напечатав письмо, но что, к сожалению, все там справедливо» (Арсений Стадницкий, 2024, 158). Как отмечает А. Д. Степанов, «действительно, прочтение письма убеждает, что его автор — яркий, талантливый публицист. Между тем известно, что Александр Иванович не обладал публицистическим даром. Скорее всего, письмо — плод коллективного творчества, но, несомненно, оно отражало тогдашние чувства и мысли вождя Союза русского народа» [Степанов, 2015, 65]. По другой версии, материал для письма был собран архиеп. Антонием (Храповицким) (Арсений Стадницкий, 2024, 134) и литературно обработан прот. И. Восторговым. Собрание поддержавших митрополита петербургских священников пришло к выводу, что Дубровин не мог сочинить такого письма, а его истинные авторы — «специалисты по части клерикальной интриги», и усмотрело в стиле письма руку волынского архиерея и московского священника-монархиста (Интрига, 1906). «Русское слово» писало, что выступление Дубровина — результат «заговора известного реакционера и черносотенца Антония Волынского», так как в дубровинской статье «петербургские священники, к великому соблазну, увидели целые цитаты, фразы и выдержки из [его] обычных речей» (А. Р., 1906). Но сам волынский владыка свое участие в кампании против петербургского митрополита категорически отрицал. Владыка Антоний (Храповицкий) в открытом письме, полном слов поддержки петербургскому митрополиту, осудил выступление Дубровина, назвав его оскорбительным и обидным (Антоний Храповицкий, 1906, 1183–1192). «С Дубровиным я никогда не видался и не беседовал, если не считать нашего минутного взаимного представления друг другу в заседании Русского собрания весною сего года, — писал митр. Антоний (Храповицкий). — Письмом г. Дубровина я глубоко опечален и возмущен» (Письмо Дубровина, 1906, 1411). При этом волынский архиерей в частном письме к митрополиту Киевскому Флавиану отмечал: «я защищал одну сторону дела, а другой не касался, ибо там Д[убровин] был прав» (РГИА. Ф. 834. Оп. 4. Д. 1202. Л. 2). Дубровин же твердо настаивал на том, что «инициатива, составление и редакция письма» всецело принадлежат лично ему (Открытое письмо, 1906б, 27–28). «Заранее нужно было ожидать, — писал он, — что революционные кликуши с пеною у рта будут обсуждать письмо мое к митрополиту Антонию. Но ни опровержения фактов, мною указанных, ни принципиального их обсуждения ни в одной газете мы не нашли. Зато „Биржевые ведомости“ и „Речь“ усердно занялись сыском, кто был инициатором и кто был редактором письма» (Открытое письмо, 1906б, 28).

Как бы то ни было, отвечать Дубровину и его единомышленникам митр. Антоний не стал, но изложил суть конфликта в конфиденциальном письме обер-прокурору Св. Синода П. П. Извольскому, опровергнув возводимые на него обвинения и заявив: «За веру православную, за царя самодержавного и за народ русский православный, я душу отдам, но не под знаменем таких людей, как Дубровин и ему подобных» (цит. по: [Фирсов, 2002, 313]). При этом митрополит заверял Извольского, что левым он никогда не сочувствовал, против правых ничего не имеет, за исключением Дубровина и возглавляемого им союза, и в знакомстве с Витте он «никогда не состоял» [Соловьев, 2002, 155]. Последнее утверждение явно противоречило действительности. «Оценивая „Возражения“ митрополита, трудно сказать о том, насколько искренним он был тогда, когда писал их, — отмечает современный автор. — Не исключено, что это была лишь попытка оправдаться перед влиятельнейшим синодским чиновником и перед и теми, кто „будет расспрашивать“. Во всяком случае, трудно однозначно утверждать, что все написанное митрополитом соответствовало его воззрениям» [Соловьев, 2002, 155].

Однако уже в июле 1907 г. между лидером СРН и петербургским митрополитом состоялось примирение. 15 июня к митрополиту явилась депутация во главе с товарищем председателя Главного совета СРН А. И. Тришатным, чтобы испросить разрешение на торжественную встречу с крестным ходом видного члена союза игум. Арсения (Алексеева), который с группой союзников возвращался из паломничества на Святую Землю с иконой Воскресения Христова с вделанной в нее частицей Гроба Господня. Черносотенцы просили владыку обставить эту встречу как можно торжественнее, встретив союзников со святынями в Казанском соборе. Митрополит принял делегацию СРН весьма любезно, но попросил подать просьбу в письменном виде. На следующий день союзники принесли петербургскому владыке ходатайство, подписанное лично Дубровиным. Митрополит Антоний в просьбе не отказал, но попросил перенести дату крестного хода на несколько дней и отказаться от несения на крестном ходе знамен СРН. Компромисса удалось достичь в результате полученного разрешения на использование во время праздничного мероприятия церковных хоругвей с изображением небесного покровителя СРН св. Георгия. «Говорят, — писала одна из черносотенных газет, — что... А. И. Дубровин лично отправился благодарить владыку за его сердечное отношение к празднику союза. Депутаты остались очень довольны приемом владыки. Известие о приеме быстро разнеслось по всем патриотическим кругам столицы и произвело на всех прекрасное впечатление» (Депутаты, 1907).

Владыка Антоний лично встречал в Казанском соборе участников крестного хода, в котором принимали участие члены черносотенных организаций, и отслужил для них торжественный молебен. Дубровин публично поблагодарил владыку, встав перед ним на колени, и поклонился в ноги, а тот в ответ поцеловал вождя черной сотни и пожелал ему успехов «во всех добрых христианских делах» и призвал СРН «работать мирно, в духе Христова учения» (Торжественная встреча, 1907, 754). «Ваше участие в сегодняшнем торжестве, — сказал Дубровин, обращаясь к архиерею, — преисполнило всех нас, многомиллионных членов Союза русского народа, искренними чувствами глубокой признательности. Бьем вам челом, архипастырь Русской Церкви, и просим не оставить нас» (Общее собрание, 1907). «По-видимо-му, — отмечала „Речь“, — митрополит Антоний изменил свой взгляд на неуместность совмещения знамен политических партий со св. хоругвями…» (Общее собрание, 1907). Бывший министр народного просвещения граф И. И. Толстой отмечал в дневнике: «Против всех ожиданий и несмотря на обилие „черносотенных“ речей самого вызывающего свойства… нигде никаких скандалов или даже инцидентов, по-видимому, не произошло. Антоний сказал Дубровину поучительную речь, в которой благословил на мирную и христианскую деятельность» (Толстой, 1997, 138-139).

В декабре того же 1907 г. Дубровин обратился к митр. Антонию с просьбой ходатайствовать о разрешении СРН построить трехпрестольный храм во имя Божией Матери, святителя и чудотворца Николая и прп. Михаила — святого покровителя царя Михаила Феодоровича, с участием в построении храма и самого владыки, на что получил благожелательный ответ с обещанием содействия (Куда временщики, 1910, 532). А в феврале 1908 г. петербургский архиерей уже служил молебен перед открытием Всероссийского съезда СРН, призывая «благословение Божие на великое дело Союза русского народа — установить мир и тишину в нашей дорогой Родине, о чем ежечасно молит Святая Церковь», и выражал радость, что ему довелось разделить общее с союзниками торжество (Голос Москвы. 1908. 12 февраля).

Коснувшись в одном из интервью инцидента с митрополитом, Дубровин с удовлетворением сообщал: «Как известно, между союзом и владыкой происходили некоторые трения. Теперь митрополит Антоний объяснил, что происходили они единственно по недоразумению, т. к. он до сих пор не был знаком с программой союза и его деятельностью, а из красных газет составил себе совершенно превратное мнение. Принимая во внимание, что митрополит Антоний только по неведению проявлял к союзу враждебное отношение, союз очень рад, что владыка идет навстречу его горячему желанию видеть доброжелательное к себе отношение первосвятителя Русской Церкви» (Потемкин, 1907). Однако далеко не все рядовые члены СРН, поддержавшие обличительный тон дубровинского письма, были удовлетворены таким исходом конфликта. Один из членов Киевского губернского отдела союза, отмечая, что еще совсем недавно Дубровин рассказывал о том, «как митрополит Антоний с антихристом Витте подкрались к царской короне, чтобы ее похитить», выражал недоумение тем, что Дубровин «пал ниц перед прежним преступником, стал каяться и последовали у них взаимные лобзания, неприятные народному чувству…» [Кальченко, 2014, 211].

Тем не менее инцидент между Дубровиным и митр. Антонием был полностью исчерпан. Конфликт, принесший вред и СРН, и Церкви, удалось погасить и уладить. Обе стороны проявили благоразумие и способность к компромиссу. Владыка, понимая, что открытое письмо Дубровина стало лишь симптомом накопившегося в светских и церковных консервативных кругах недовольства его политическими взглядами, не стал обострять конфликтную ситуацию, «приструнил» некоторых подвластных ему церковных деятелей, проявлявших явную оппозиционность самодержавию, и, видя, что СРН пользуется открытой поддержкой императора и императрицы, сменил свою риторику в отношении дубровинского союза. К тому же Витте, потерявший свой высокий пост, попал в царскую опалу, революция начала отступать, а консервативные тенденции усиливаться. Дубровин, в свою очередь, тоже внял обрушившейся на него критике со стороны представителей Церкви и консервативных кругов, и стал искать пути разрешения конфликта. В итоге примирение сторон устроило и власть, и церковные круги, и руководство монархических организаций.