«Дом этот – старая, хорошая книга…»: к вопросу о творческом взаимодействии А.Л. Толстой (Бостром) и А.Н. Толстого

сюжет, творческое взаимодействие.

Вопрос о творческом взаимодействии матери и сына, писателей А.Л. Толстой (Бостром) и А.Н. Толстого, впервые поднятый Ю.М. Оклянским в книге «Шумное захолустье. Из жизни двух писателей» [1] еще в 1960-е гг. и рассматриваемый Е.Д. Толстой [2, с. 282-285], до сегодняшнего дня остается не только не до конца изученным, но даже как бы отодвинутым на исследовательскую периферию и практически забытым в науке о А.Н. Толстом за неактуальностью. Между тем, как показывают наши работы, опубликованные в последние годы [3–5], вопрос этот и актуальный, и перспективный как с точки зрения настоящего приближения к художнику А.Н. Толстому, так и с точки зрения уяснения того, как работает художественная традиция, заложенная одним писателем и творчески усвоенная другим, в прямом и переносном смыслах унаследованная сыном от матери.

Разговор о творческом взаимодействии художественных миров А.Л. Толстой (Бостром) и А.Н. Толстого нам бы хотелось продолжить на материале рассказа «Сон в старом доме», принадлежащем перу А.Л. Толстой (Бостром), и нескольких глав из повести А.Н. Толстого «Детство Никиты», еще никогда не рассматривавшихся исследователями как взаимосвязанные и открывающие читателю при параллель- ном прочтении такие смыслы, которые остаются незамеченными в случае раздельного их восприятия.

Прежде всего обратимся к произведению А.Л. Толстой (Бостром), увидевшему свет в декабре 1893 г. на страницах «Самарской газеты», – это был «рождественский» рассказ «Сон в старом доме». Фабула проста и незамысловата. В ветреную зимнюю ночь, названную «дикой», в санях едет путник, вынужденный совершить это сомнительное путешествие из Петербурга в «степную глушь», чтобы увидеться с дядей и получить от него «крохи наследства, оставшиеся от отца»1. Сам путник сразу же характеризуется автором рассказа как «дитя нашего века»2, познавший, что «счастие не в буре, не в бешеном стремлении за недосягаемым идеалом, а в спокойном и стойком преследовании очень узкой и ограниченной цели»3. Дядя, напротив, по мнению путника, «старый чудак, совсем не в современном вкусе»4, непрактичный и отсталый в своих манерах и суждениях, следствием которых и стало то обстоятельство, что его племянник был вынужден теперь проделывать этот путь через вьюгу и холод в глушь, где его не могло ожидать ничего, кроме скуки с запахом «гнили и плесени нежилых покоев»5. Помимо дяди в старом доме путника ждет встреча с дядиной дочерью Инной, когда-то отдавшей молодому человеку свое девичье сердце, а теперь, как уверен любивший ее когда-то путник, «ставшую… пошлой уездной барышней».

Добравшись до «прадедовского» дома, герой вновь осматривает его внутренности, когда-то удивлявшие и казавшиеся почти волшебными, а теперь отталкивающие своей несовре-менностью и чудаковатостью («И вот он опять в этом прадедовском доме, приютившем и его детство, снова видит он низенькие комнаты, с лепными потолками, с маленькими, мрачными окнами, словно прорубленными в огромной толще каменных стен. Снова окружает его эта забавная прадедовская мебель, все эти затейливые ширмочки с нарисованными на них пастушками и амурами, пузатые комоды красного дерева на бронзовых львиных лапах, тяжеловесные бюро, будто вылитые из одного куска дерева, со множеством в них потаенных уголочков и секретных замочков, изогнутые диваны, на которых трудно сидеть, кресла с жесткими сиденьями и выгнутыми ручками, огромные зеркала в тяжелых рамах. Снова видит он в зале люстру, окутанную кисейным чехлом, висящую так низко в невысокой и длинной комнате, что стоящему во входных дверях кажется, что он непременно заденет ее головой»6). Далее происходит встреча молодого человека с нынешними обитателями дома – дядей и его дочерью; в ответ на удивленный вопрос племянника, зачем он отапливает огромный дом при очень скромных средствах, дядя демонстрирует целую галерею портретов их общих предков и, подводя итог своей экскурсии, произносит такие слова: «Портреты эти, этот старый дом, – это все, что осталось от прошлого. Дом этот – старая, хорошая книга, и ее нужно беречь. Берегите и вы ее, дети мои, когда меня не будет. Будьте достойны тех, кто смотрит на вас с этих стен, будьте достойны умственного и нравственного наследия ваших предков. Да, дом этот – хорошая книга, его нужно беречь. Нельзя пренебрегать тем хорошим, что дало нам прошлое»7. После ужина герой (от дяди читатель узнает его имя – Эммануил) остается наедине с Инной, говорит с ней о нелепости их давних отношений и, оставшись один, засыпает и видит сон, как «мертвецы в белых саванах»8 покидают портреты и кружатся в безумной пляске вокруг него, а явившаяся среди них

Инна бросает ему обвинение в том, что он посмел насмехаться над наследием предков.

Проснувшись на рассвете, герой пробует отбросить от себя «все эти санти-ментальности»1, но «в глубине души он чувствовал, что это не пустяки»2: «прошлое крепко схватилось за него»3, и, отвечая на зов прошлого, он «как будто бы даже ощущал сладкое бремя этого наследия»4. В этом контексте несколько неожидан финал рассказа, обрывающий все сделанные героем выводы и размышления о его связи с прошлым: «И он, безумец, на одно мгновение пожелал быть этим внуком!»5, то есть проявил готовность вступить в права настоящего наследства, понятого не как материальная выгода, а как продолжение традиции. Однако этого не происходит: желание «быть внуком» длится всего одно мгновение и оно «безумно», но это мгновение пройдет, а пелена безумства спадет, как будто ее и не было, – такой вывод должен сделать читатель «Сна в старом доме», прощаясь с рассказом и с его героями.

Как уже было сказано, произведение было опубликовано в одном из декабрьских номеров «Самарской газеты» за 1893 г. – время, когда А.Л. Толстая (Бостром) находилась в напряженном психологическом состоянии, вызванном сразу несколькими событиями, заставившими ее переосмыслить и обдумать целый ряд моментов, казавшихся незыблемыми. В 1892 г. не стало матери писательницы Е.А. Тургеневой, а ее отец и муж последней, Л.Б. Тургенев, окончательно разорившись, жил у родственников – у сестры А.Б. Татариновой, затем в имении Репьёвка, Архангельское тож, принадлежавшем М.Ю. Шишковой, а некоторое время – в имении брата М.Б. Тургенева [См. об этом: 6, с. 20]. Смерть матери, а также разорение и вынужденное скитание отца стали тем фоном, который подтолкнул А.Л. Толстую (Бостром) к размышлениям о семейных корнях, об утраченном отчем, а вернее – материнском – доме, так как Л.Б. Тургенев с женой и детьми жили в имении Е.А. Тургеневой при селе Коровино, о традиции, которая то ли уже прервалась, то ли вот-вот может прерваться, оставив ее за рамками родовых и семейных связей.

Собственно, эта тема – об отношениях с традицией – и является центральной в рассказе, который пишется в тот самый момент, когда А.Л. Толстая (Бостром) должна была сформулировать для себя ответ на вопрос, не тревоживший или почти не тревоживший ее ранее: является ли она продолжательницей тургеневских традиций и несет ли ответственность за их сохранение и передачу будущим поколениям? Очевидно, что вопрос этот был для нее крайне непростым: с одной стороны, Тургеневы, включая ее родителей, казалось бы, дистанцировались после ее ухода из семьи мужа, графа Н.А. Толстого, к любовнику А.А. Бострому, с которым она жила невенчанной, в гражданском браке; но, с другой стороны, кончина матери и бедственное положение отца сильно изменили дело, и теперь ответ на поставленный выше вопрос становился не столько о твоем собственном отношении к родовой традиции, сколько о дальнейшем существовании самой этой традиции.

На наш взгляд, А.Л. Толстая (Бостром) не смогла дать на этот вопрос однозначного и окончательного ответа – ни как человек, ни как писательница. Обида на родных, не разделивших ее горячего разочарования в бывшем муже и столь же горячей любви к другому мужчине, диктовала ей одно. Но понимание того обстоятельства, что именно она, а не забывшая о родовых корнях и легкомысленная сестра В.Л. Комарова или другая, незамужняя и бездетная сестра М.Л. Тургенева, могла бы выступить хранительницей традиций, гово- рило совсем о другом. Осознавшая это А.Л. Толстая (Бостром) поставила этот непростой вопрос в рассказе «Сон в старом доме» – поставила, но ответить на него так и не смогла. Именно поэтому ее герой, проделав нелегкий путь к отеческому дому и едва не взвалив на себя «сладкое бремя наследства», делает шаг назад в заключительной фразе рассказа: «И он, безумец, на одно мгновение пожелал быть этим внуком!». Делает этот шаг назад вместе со своим героем и писательница, как будто испугавшаяся едва не принятого ею решения стать продолжателем родовой истории и семейных традиций, – и этот шаг во многом обессмыслил и сам рассказ, превратив его теперь в ту самую гору, которая родила мышь.

Напечатанный однажды в «Самарской газете» в дальнейшем этот рассказ никогда не упоминался его автором. Его нет даже в семейной переписке с мужем, А.А. Бостромом, где фигурировали многие ранее написанные произведения, которые перепечатывались для их отсылки в разные редакции, публиковались заново спустя годы либо просто вспоминались в тех или иных контекстах. Очевидно, дело здесь заключалось в том, что, по мнению самой писательницы, рассказ вышел не вполне удачным и был, в конце концов, предан забвению и практически погребен как несовершенный и в сюжетном отношении, и в плане раскрытия характеров, но главное – в плане его смысловой завершенности.

Между тем были в «неудачном» рассказе А.Л. Толстой (Бостром) и такие находки, которые заставили спустя многие годы вспомнить о нем автора «Детства Никиты» А.Н. Толстого, и вот к этим находкам мы обратимся далее. В декабрьские дни 1893 г., когда был опубликован рассказ А.Л. Толстой (Бостром), сыну писательницы Алексею Толстому исполнилось десять лет, он уже умел читать и писать и, очевидно, интересовался материнским творчеством в той мере, в какой мог им интересоваться десятилетний ребенок, который реагировал на необычное и захватывающее, игнорируя прозаичное и назидательное. И в рассказе «Сон в старом доме» юный Толстой, вероятно, сумел рассмотреть то, что его заинтересовало, а рассмотрев, запомнил это на долгие годы. Он вспомнил о нем в начале 1920-х, когда шла работа над «Повестью о многих превосходных вещах» (в дальнейшем – «Детством Никиты»).

Как уже было сказано, в повести А.Н. Толстого есть глава, которая называется «Старый дом». Старый дом в случае будущего автора «Детства Никиты» – это половина дома, построенная до лета 1883 г., когда отчим писателя А.А. Бостром с женой, А.Л. Толстой, и недавно родившимся пасынком переехал на постоянное место жительства из Николаевска на свой хутор возле сельца Сосновка (Павловка тож). Ввиду непригодности этого ветхого «старого дома», где в свое время жил еще юный Бостром с родителями и сестрами, после переезда хозяина с семьей из Николаевска для дальнейшего проживания к старой половине дома была пристроена новая половина. Теперь прежняя часть дома, не отапливаемая в холодное время года, превратилась в летнее жилье, а в новой части находились жилые комнаты. Таким образом «старый» и «новый» дома соседствовали друг с другом, разделяясь коридором, но в каждом из них царил свой уклад, что совершенно ясно ощущали его жильцы и что замечательно точно передано в повести, где зимняя половина дома – это половина порядка и логики, в то время как летняя – половина волшебства, чудес и удивительных приключений.

Действие повести «Детство Никиты» трижды перемещается в пространство, отделенное коридором от дома, в котором герои живут зимой и где разворачиваются основные события первой, зимней, части произведения. В первый раз герой оказывается в «старом доме» во сне, после чего совершает путешествие туда наяву и в последний раз посе- щает «старый дом» вместе с гостьей по имени Лиля. В «старом доме» стоит другая мебель и прочая обстановка – здесь «широкие полосатые кресла»1 вдоль стены, низкий диван «раскорякой»2, часы с маятником, низкие хрустальные люстры, изразцовые печи, которые «протапливались только раз в неделю»3, покрытые пылью шкапы, сквозь стекла которых «поблескивали переплеты старинных книг»4, героя посещают совсем иные мысли и ощущения, чем на жилой зимней половине, и, наконец, происходят вещи, немыслимые вне «старого дома», – герой может летать, кот в комнатах и ворона за окном ведут себя так, как будто им известно что-то, чего пока не знает герой, и т. д. То есть «старый дом» изображается А.Н. Толстым как пространство особого мироустройства, своего рода шов в горизонтали обыденности, портал в иное. Но таким же был «старый дом» и в рассказе А.Л. Толстой (Бостром), изобразившей не один из домов, аналогичный стоящим рядом или отдаленным, но находящимся в той же смысловой плоскости. «Старый дом» в ее рассказе – дом, сосредоточивший в себе особого рода смыслы.

Представляет любопытство целый ряд едва ли не буквальных совпадений между двумя домами – домом рассказа и домом повести. Очевидно, что все эти совпадения вызваны ни в коем случае не тем, что А.Н. Толстой перечитывал рассказ матери во время работы над повестью или держал его перед глазами, когда писал главу «Старый дом»: этого быть не могло уже потому, что работа над «Детством Никиты» происходила в эмиграции, и никаких рукописей матери или подшивок «Самарской газеты» под рукой у автора повести не было и не могло быть по определению. Но никакие черновики и не требовались: Толстой раз и навсегда запомнил то необыкновенное в материнском рассказе, что поразило его в детстве, и теперь, строя собственный – волшебный – дом, черпал из глубин памяти то, что было положено туда однажды и на всю жизнь. Именно такими приметами необыкновенного пространства была чудаковатая старинная мебель, низкие люстры5, книги6, камин7. Но есть и еще одна очень яркая примета, свидетельствующая о том, что «старинный дом» А.Н. Толстого – в самом деле «старинный», то есть построенный как минимум его матерью, А.Л. Толстой (Бостром), в рассказе 1893 г., и эта примета – портреты, которые смотрят со стен двух домов.

В рассказе А.Л. Толстой (Бостром) портреты – едва ли не главные действующие герои наряду с Эммануилом, его дядей и девушкой Инной. Они первыми встречают Эммануила, переступившего порог дядиного жилища («…портреты в неуклюжих, поблекших от времени золоченых рамках на стенах – все погружено в полумрак»8), попадаются на глаза, куда бы ни взглянул герой «…смотрит он на темные портреты в старых рамах»9, ожидают героя в зале, «где висела люстра в чехле и где со стен из потускневших золоченых рам смотрел… ряд предков»10.

Эпизод своеобразной экскурсии по портретной галерее, которую устраивает дядя для племянника, – один из центральных в рассказе. Всего в этой галерее семь портретов – шесть мужских и один женский; почти все персонажи, изображенные на портретах, доводятся друг другу родственниками – дедами, внуками, братьями и т. д. (исключения составляют Новиков, названный здесь «другом»1 масона Михаила Смагина, и Екатерина Ивановна – жена Михаила, бежавшая от него к другому мужчине). На самом первом портрете в галерее герои (а вместе с ними читатели) видят «сподвижника Петра»2 Андрея Смагина; его внука Степана, служившего при дворе Екатерины; видимо, сына последнего Бориса, погибшего на Бородинском поле; уже упоминавшегося Михаила, его друга Новикова и жену Екатерину Ивановну; на последнем портрете – Дмитрия Смагина, приходящегося Эммануилу дедом; таким образом, портретная галерея охватывает период примерно в двести лет – с начала XVIII почти до конца XIX века.

Замечательно, что биографии некоторых лиц, которые можно видеть в портретной галерее, имеют черты сходства с биографиями реальных исторических персонажей, приходившихся предками А.Л. Толстой (Бостром). Так, прадед писательницы капитан П.П. Тургенев, дослужившийся при Екатерине Великой до звания бригадира, был известным вольнодумцем, масоном [См.: 7, с. 140-203], дружил с И.П. Новиковым, а после ареста последнего поселился в своём имении в Ставропольском уезде Симбирской губернии, где владел несколькими сотнями крепостных и «женился в преклонных годах на молодой красавице» Екатерине Федоровне Матюниной, в итоге бежавшей от мужа к симбирскому вице-губернатору Чирикову. В сожительстве с последним она родила четверых детей, записанных под фамилией законного мужа Тургенева. После расторжения брака с женой-беглянкой П.П. Тургенев заперся в своем имении и жил в нём, как в монастыре, в ожидании Апокалипсиса [См. об этом: 8, с. 206]. Другой предок А.Л. Толстой (Бостром), ее дед Б.П. Тургенев, родившийся в 1792 г. [9, с. 33], воспитывался в имении отца, учился в университете вместе с П.Я. Чаадаевым и многими будущими декабристами. Участвуя в войне с Наполеоном, он сражался под Бородино и Малоярославцем, а после окончания войны до выхода в отставку в звании полковника служил в Главном штабе в Санкт-Петербурге, был знаком с А.С. Грибоедовым. Последние несколько лет жизни Б.П. Тургенев провёл в инвалидном кресле и скончался в 1835 году.

Правда, перерабатывая семейные истории в художественные биографии, писательница допускает разного рода вольности, отклоняется от исторической правды и т. п. Так, масон Михаил Смагин оказывается в ее художественной интерпретации «мирным тружеником на поле жизни» и «реформатором нравственности», который «может быть ошибался, но жизнь положил на дело нравственного обновления себя и себе подобных»3, выхлопотал развод для ушедшей от него жены, взял вину на себя и обвенчал любовников – и это в то время, «в которое наши деды собственноручно непокорных жен били и за косы таскали»4. В реальности П.П. Тургенев, послуживший прототипом масона Смагина, гуманизмом не отличался. Н.И. Тургенев так вспоминал о дядюшке: «Продавал девок в замужество в другие деревни, господам из своих деревень; отцы и невесты воют, а Петр Петрович и не чувствует всего ужаса дел своих» [8, с. 206]. Дед писательницы Б.П. Тургенев, явившийся прообразом Бориса Смагина, хоть и принимал участие в Бородинском сражении, но остался жив, а завершающий портретную галерею Смагиных Дмитрий в рассказе А.Л. Толстой (Бостром) «воротился из ссылки разбитым стариком» и умер, «зная, что близится время, когда на Руси не будет крепостных»5; реальный же последний представитель рода Тургеневых, Леонтий Борисович – отец писательницы – в ссылке никогда не был и к моменту написания рассказа был жив (его не станет полтора

• ³    Там же.

• ⁴    Там же.

• ⁵    Там же.

года спустя, в 1895-м), но разорился в результате многочисленных проигрышей за карточным столом и неумелого хозяйствования.

Однако экскурсией по портретной галерее предков роль портретов в рассказе А.Л. Толстой (Бостром) еще не завершается, и в дальнейшем развитии сюжета этим портретам также принадлежит свое значимое место. Во второй части рассказа Эммануил вновь оказывается в зале (теперь она названа «кабинетом»), где «ему на старой жесткой кушетке под дедовскими портретами была приготовлена постель»1. В этом кабинете ему и приснился сон, ставший главным событием в рассказе, название которого подчеркивает его центральное место в сюжете: «Со стоном бури ударил вихрь снежным столбом в портреты, зашатались тяжелые рамы, закачались на заржавелых своих гвоздях, и вот с портретов, протягивая сухие руки к снежному вихрю, сорвались мертвецы в белых саванах и закружились в снегу, как пожелтелые осенние листья. Холодный ужас заполнил сердце Эммануила, он чувствовал, что в жилах его стынет кровь. Он смотрел на пустые рамы портретов, и на эти движущиеся и пляшущие вокруг него тени мертвецов. Он видел, что в своей безумной пляске они сдвигаются вокруг него тесным кольцом, давят его, стискивают ему горло своими холодными, костлявыми руками, руками скелетов. Он дико вскрикнул и проснулся»2. Но пробуждение героя оказывается мнимым, и вслед за ним он видит продолжение сна: теперь ему снился бал, прерываемый шествием предков, которых он видел на портретах, и каждый из них «прикасался холодными пальцами к его гру-ди»3, призывая к ответу за равнодушие к прошлому. Этот сон с продолжением и является тем самым событием, которое могло перевернуть, но не перевернуло сознание и судьбу героя, вплотную приблизившегося к принятию семейной традиции и «сладкого бремени» наследства, но в последний момент оттолкнувшего их от себя.

Из рассказа А.Л. Толстой (Бостром) портреты предков перемещаются в повесть А.Н. Толстого, сохраняя за собой если не центральную, то одну из ключевых ролей в целом ряде эпизодов, о которых мы писали в работах, посвященных дому в повести «Детство Никиты» и месту экфрасиса в сюжете повести [10; 11]. Обратим здесь внимание на аспекты, получающие дополнительное освещение благодаря тексту-источнику «портретных» эпизодов повести – рассказу «Сон в старом доме».

В повести А.Н. Толстого всего четыре портрета – «строгого старичка с труб-кой»4, «старушки, в чепце и шали»5, «дамы удивительной красоты»6 и «несчастного прадеда»7, с которым из-за этой дамы «произошли большие беды»8. Первые два портрета находятся, по-видимому, в гостиной возле часов, два других – в кабинете над изразцовым очагом у шкапов с книгами. Изображенные на портретах люди ведут себя непредсказуемо – наблюдают за вошедшими в комнаты «старого дома», теряют статичность и препятствуют активности героев («Никита подлетел к часам и сунул было руку в вазочку. Но сейчас же из-за стены, из картины живо высунулась злая старушка и худыми руками схватила Никиту за голову. Он вырвался, а сзади из другой картины высунулся старичок, замахал длинной трубкой и так ловко ударил Никиту по спине, что тот полетел на пол, ахнул и открыл глаза»9). Но самыми удивительными, с нашей точки зрения, и значимыми «цитатами» из материнского рассказа в «Детстве Никиты» являются портреты дамы в амазонке и

«тощего востроносого старичка с запавшими глазами» и гусиным пером в руке.

Так описывает А.Н. Толстой портрет дамы: «Над изразцовым очагом висел портрет дамы удивительной красоты. Она была в черной бархатной амазонке и рукою в перчатке с раструбом держала хлыст. Казалось, она шла и обернулась и глядит на Никиту с лукавой улыбкой пристальными длинными глазами. Никита сел на диван и, подперев кулаками подбородок, рассматривал даму. Он мог так сидеть и глядеть на нее подолгу. Из-за нее, – он не раз это слышал от матери, – с его прадедом произошли большие беды. <…> Над очагом, вся в свету, глядела на вошедших дама в амазонке, улыбаясь таинственно»1. А это – портрет дамы, нарисованный А.Л. Толстой (Бостром): «Они стояли перед женским портретом. Гордо выпрямленный стан, высокая, сильно открытая грудь, тонкая, лебединая шея, напудренная прическа с одной красной розой наверху и надменное, презрительно улыбающееся красивое и неприятное лицо с черными дерзкими глазами.

– А, это кошмар моего детства! – воскликнул Эммануил, – историю которого мне так хотелось знать, но мне ее не говорили. Екатерина Ивановна, жена масона, какая-то княжна урожденная, кажется.

– Да, жена масона, – задумчиво сказал старик, дядя. – Она убежала от него с любовником. Он показался этой красавице слишком скучен, слишком добродетелен»2. Итак, в обоих случаях перед нами дама удивительной красоты, ставшая причиной больших несчастий, произошедших с прадедом. Эммануил признается в том, что ему очень хотелось знать ее историю, которую скрывали от него, а Никита хоть и много раз слышал о ней от своей матери, но очевидно, что слышал далеко не все, так как детали истории ему неизвестны, а судьба несчастного прадеда, пострадав- шего из-за дамы, теряется в полумифическом тумане.

Есть в «Детстве Никиты» и еще один неожиданный поворот сюжета изображенной на портрете дамы в амазонке: отправившиеся в «старый дом» Никита и Лиля видят ее портрет, и между ними происходит следующий диалог:

– Кто это? – спросила Лиля, придвигаясь к Никите.

Он шепотом ответил:

– Это она. – Лиля кивнула головой…3.

Из этого лаконичного диалога ясно, что история дамы в общих чертах известна не только Никите, но и его гостье – Лиле Бабкиной, и краткого подтверждения Никиты в этом случае вполне достаточно для того, чтобы оба участника диалога припомнили все, что мог означать и означал этот портрет для них обоих. Что именно – Толстой предпочел обойти молчанием, но сделал об этом намек в журнальной версии повести, увидевшей свет еще до выхода «Детства Никиты» отдельным изданием: «Дети вошли. На них с изразцов камина глядела, улыбаясь, дама в черной амазонке, на лицо ее падал лунный свет. Никита вгляделся, обернулся к Лиле и только сейчас понял, что у дамы в амазонке и у Лили одно и то же лицо. И немудрено – дама приходилась двоюродной прабабкой девочке»4. Что из этого следует? А следовать из этого могут самые разные вещи: например, если дама, чей портрет висит в доме родителей Никиты, доводится «двоюродной прабабкой» Лиле, но не доводится прабабкой Никите, то не являются ли они потомками детей дамы – Е.Ф. Матюниной – от разных мужчин – Тургенева и Чирикова? А.Н. Толстой от прямых ответов на эти скользкие вопросы уходит, но намеки оставляет, и таким намеком является, с нашей точки зрения, и оговорка о «двоюродной прабабке», вычеркнутая из окончательного текста, и фамилия Лили – Бабкина, слу- чайно ли, нет ли отсылающая к давней семейной тайне.

Не менее красочен в описании А.Н. Толстого и портрет несчастного супруга прекрасной дамы – «тощего востроносого старичка с запавшими глазами»: «…рукою в перстнях он придерживал на груди халат; сбоку лежал полуразвернутый папирус и гусиное перо. По всему видно, что очень несчастный старичок. Матушка рассказывала, что прадед обыкновенно днем спал, а ночью читал и писал, – гулять ходил только в сумерки. По ночам вокруг дома бродили караульщики и трещали в трещотки, чтобы ночные птицы не летали под окнами, не пугали прадедушку. Сад в то время, говорят, зарос высокой густой травой. Дом, кроме этой комнаты, стоял заколоченный, необитаемый. Дворовые мужики разбежались. Дела прадеда были совсем плачевны. Однажды его не нашли ни в кабинете, ни в дому, ни в саду, – искали целую неделю, так он и пропал. А спустя лет пять его наследник получил от него из Сибири загадочное письмо: “Искал покоя в мудрости, нашел забвение среди природы”. Причиною всех этих странных явлений была дама в амазонке. Никита глядел на нее с любопытством и волнением»1.

Из сказанного выше о предках А.Л. Толстой (Бостром) и А.Н. Толстого становится очевидным, что прототипом «несчастного старичка» из «Детства Никиты» стал П.П. Тургенев, который после расторжения брака с женой, бежавшей от него к любовнику, заперся в своем имении, как в монастыре, и жил там в ожидании конца света. Однако автор «Сна в старом доме» убрала из своего произведения мотив затворничества и апокалиптические ожидания предка, сделав его добродетельным блюстителем новой нравственности, а А.Н. Толстой хоть и вернулся к тому и другому (в этом контексте очевидно, что ночные птицы, которых пугают трещотками, являются вестницами Апокалипсиса), но счел художественно непродуктивным конец «несчастного старичка» в своем имении, вначале сделав его носителем некоего особого знания, заключенного в лежащем рядом с ним исписанном папирусе, а потом вынудив скрыться в Сибири, где он и «нашел забвение среди природы».

Наконец, есть еще одна примета, позволяющая видеть в рассказе «Сон в старом доме» один из ключей к «Детству Никиты», и эта примета – любовный сюжет, спрятанный в глубине каждого из произведений матери и сына. В рассказе А.Л. Толстой (Бостром) это – взаимоотношения Эммануила и Инны, видимо, приходящихся друг другу кузеном и кузиной, когда-то давно влюбленных один в другого, но после надолго расставшихся, а теперь встретившихся вновь. В повести А.Н. Толстого это – первая и по-детски наивная влюбленность Никиты и Лили, как мы видели выше, также приходящихся друг другу дальними родственниками.

Подчеркнем несколько моментов, сближающих два произведения, принадлежавших перу матери и сына, в плане развития данного сюжета. Обе встречи – Эммануила с Инной и Никиты с Лилей – происходят под аккомпанемент сильнейшей декабрьской вьюги: в первом случае сквозь вьюгу пробирается к «старому дому» Эммануил, которому «было холодно, скучно, немного страшно, что лошади станут и он замерзнет в поле»2, во втором случае – в такой же вьюжный вечер в «старый дом», где висят портреты предков, приезжают Бабкины – Анна Аполлосовна с детьми Виктором и Лилей. Сближает два произведения и уже отмеченный мотив взаимной симпатии друг к другу людей, связанных родственными узами, который А.Л. Толстой (Бостром) неоднократно подчеркивается, а А.Н. Толстым ослабляется и в конечном счете прячется в отвергнутом варианте текста. Нельзя не упомянуть и еще один мотив, сопутствующий любовному, – мотив разлуки, по-разному заявленный и раз- работанный, но одинаково значимый: в «Сне в старом доме» разлука предшествует нынешней встрече героев, в «Детстве Никиты» следует за встречей и «любовным» признанием. Тем не менее тесная взаимосвязь мотивов любовно-дружеской привязанности и расставания очевидна.

Таким образом, на наш взгляд, есть все основания для того, чтобы утверждать – работая над «Детством Никиты», А.Н. Толстой опирался на рассказ, написанный его матерью, диа-логизировался с ним, разрабатывал намеченные и апробированные матерью сюжетные ходы, образы, повороты. Правда, смыслы, осознанные и сформулированные А.Н. Толстым, отличаются от выводов, к которым некогда пришла его матушка в рассказе «Сон в старом доме».

Как мы уже видели, А.Л. Толстая (Бостром), работая над своим рассказом, находилась в довольно тяжких раздумьях о долге перед прошлым, не зная, должна ли она взвалить на себя «сладкое бремя» наследства или может отмахнуться от него, как от безумия, не имеющего отношения ко дню сегодняшнему, а также к ее нынешнему положению и порядку вещей. Не сумевшая до конца решить этот вопрос, она не смогла помочь найти на него ответ и герою своего рассказа, проделавшему долгий и мучительный путь из Петербурга до «старого дома», чтобы увидеть серию странных снов и махнуть на них рукой, как на пустое и навязчивое наваждение. В результате рассказ вышел как бы ни о чем: герой ехал, но – напрасно, слышал истории предков, но – ничего из этого не вынес, был в полушаге от решения, но – не принял его и остался с тем же, с чем был в начале рассказа. Совсем иначе в «Детстве Никиты» – повести, названной исследователем «времен связующей нитью» [12, с. 151]: прошедший через все испытания, среди которых были и три путешествия по «старому дому» – приснившиеся во сне и случившиеся наяву, «любовная» встреча и разлука, встречи с прошлым и погружение в семейные тайны, герой повести повзрослел, обрел уверенность в себе, «выдержал вступительный экзамен и поступил во второй класс»1. Очевидно, что свою значимую роль в этом успешно сданном экзамене сыграл и «сон в старом доме», увиденный сначала десятилетним Алексеем Толстым, получившим ко дню рождения одноименный рассказ матери, а теперь – его сыном Никитой и тезкой последнего, героем «Повести о многих превосходных вещах (Детством Никиты)», и этот дом, как «старая хорошая книга», помог ее автору, герою и читателю войти в мир, в котором прошлое – не «сладкое бремя», а залог будущего.

1 Толстой А.Н. Указ. соч. С. 304.