Fata, Fortuna, боги и свобода воли в трагедиях Сенеки

В теоретических сочинениях этого мыслителя обнаруживается частичное совпадение смыслов терминов «fatum» и «fortuna», показаны власть судьбы над смертными, установленная божеством, и наличие у каждого человека свободной воли, проявляющейся в ситуациях выбора между добродетелью и пороком2. Свою точку зрения он противопоставлял мнению оппонентов, которые утверждали, что все предопределено судьбой-fatum, и тем самым полностью отвергали свободу воли (см.: Nat. quest. II. 35–38). В этой связи возникает вопрос о том, отражают ли трагедии Сенеки его представления о предопределенности событий и имеющейся у человека свободе выбора между добродетелью и пороком. Его постановка обусловлена существующей уже давно научной дискуссией о степени соответствия идей, отраженных в его пьесах, его же собственным стоическим взглядам, изложенным в теоретических сочинениях. Многие исследователи отмечают философский характер драматических произведений этого римского автора3. Однако некоторые специалисты считают, что в трагедиях он подвергает стоическое учение сомнению, проверке, пытается оспорить его постулаты4, противоречит своим же идеям, высказанным в теоретических сочинениях5, особенно при характеристике богов6.

Вопрос о степени предопределенности поступков персонажей трагедий Сенеки рассматривается исследователями, как правило, на материале какой-то одной пьесы. Так, анализируя трагедию «Эдип», Ж.-П. Айгон отмечает, что главный герой сам ответственен за свои поступки, поскольку поддался влиянию страстей, а судьба (fatum), управляющая мировым порядком, не предопределяет выбор, который делает человек, оказавшись в сложной ситуации, а устанавливает связи между причинами и последствиями действий, поэтому нужно не бояться судьбы, а принять ее7. По мнению С. Браунд, в «Эдипе» проявляются могущество и неумолимость судьбы, а также тщетность попыток смертного оказать ей сопротивление8. К. Дж. Фрейкс обращает внимание на то, что в «Агамемноне» и «Федре» Сенека показывает власть судьбы (fortuna), способной возвысить и опустить любого человека, управляя всеми делами смертных9. К. Стар и В. К. Пичугина указывают на готовность Медеи противостоять обстоятельствам, фортуне, при этом Ясон, по словам В. К. Пичугиной, «легко смиряется с судьбой»10. С. Е. Фишер считает, что Медея и Атрей осознанно решились на преступления, поэтому они сами виновны11. В трагедии «Геркулес в безумье» Юнона, с точки зрения этой исследовательницы, не изображается как одно из олимпийских божеств, но она выполняет функцию капризной фортуны, с которой главный герой должен бороться12. Н. В. Бернштейн полагает, что эта борьба и страдания Геркулеса позволили Сенеке показать стойкость, которую мудрецы должны проявлять, сталкиваясь с различными испытаниями, посланными судьбой13. В «Федре», по мнению С. Е. Фишер, смерть Ипполита изображена как божественное вмешательство, однако виновны в случившемся все же сами люди14. Жертвоприношения Астианакса и Поликсены, рассматриваемые в «Троянках», хотя и требовались роком (fata), религиозного смысла, с точки зрения этой исследовательницы, не имели15. Прологи в «Агамемноне» и «Фиесте», как пишет С. Е. Фишер, выражают детерминистический характер событий16.

Таким образом, можно констатировать, что научный интерес к проблеме степени влияния высших сил (fata, fortuna, богов) на поведение персонажей Сенеки является весьма устойчивым, однако попытка сопоставить сведения всех его трагедий по этому вопросу не предпринималась, чему и будет посвящена данная статья.

Хотя точная датировка трагедий Сенеки невозможна, однако в современной науке общепринятым является их деление на три группы. К первой относят пьесы «Агамемнон», «Федра» и «Эдип», написанные между 41 и 49 гг. (или между 41 и 54 гг.)17. Вторая группа включает драмы «Троянки», «Медея» и «Геркулес в безумье», предположительно созданные до (или около) 54 г.18 Трагедии «Фиест» и «Финикиянки», составляющие третью группу, принято считать поздними произведениями Сенеки; время их создания относят к 60-м гг.19

Драмы «Геркулес на Эте» и «Октавия» были написаны уже после смерти этого римского автора в подражание его пьесам20, поэтому в данной статье анализироваться не будут.

Сравнение трагедий Сенеки на терминологическом уровне позволяет выявить их сходство. Во-первых, термин, означающий «судьбу», «рок», употребляется во множественном числе («fata») значительно чаще, чем в единственном («fatum»). В некоторых случаях его можно перевести словом «смерть» (см.: Agam. 38; Oed. 72, 787; Troad. 390; Med. 1000; Herc. 612). Однако ситуации такого словоупотребления встречаются лишь в трагедиях первой и второй групп, созданных в 40-е – 50-е гг.; в то время как в драмах 60-х гг. они не обнаружены. Во-вторых, необходимо отметить, что термин «fortuna» во всех пьесах употребляется только в единственном числе. Как и у других древнеримских авторов, у Сенеки он многозначен: это «судьба», «участь», «случай», «удача» (если речь идет о благоприятном случае). В-третьих, при характеристике всех высших сил в его трагедиях преобладает отрицательная коннотация. Судьба-fata – ужасная (dira: Agam. 230; Phaed. 1271), жалкая (ignaua: Agam. 518; miseranda: Troad. 1056), злобная (saeua: Oed. 125; Troad. 1056; Thyest. 934), нечестивая (impia: Oed. 1046), жестокая (violenta: Oed. 1059; dura: Troad. 1056; Med. 431), несправедливая (iniqua: Troad. 986), суровая (horrida: Troad. 1056), печальная (tristia: Phoen. 244). Фортуна – жесточайшая (ultima: Agam. 146), сомнительная (dubia: Agam. 146), надменная (superba: Agam. 247), очень тревожная (nimis sollicita: Oed. 674–675), злобная (saeua: Oed. 786), слепая (caeca: Phaed. 980), ветреная (leuis: Med. 219), убогая (sordida: Herc. 200), несправедливая (iniqua: Herc. 325), завистливая (inuida: Herc. 524), сомнительная (dubia: Thyest. 33), злая (mala: Thyest. 454). В качестве редких исключений можно назвать несколько эпитетов фортуны, имеющих положительную окраску: счастливая (beata: Oed. 693), добрая (bona: Thyest. 454), благоприятная (felix: Thyest. 940). В негативном ключе характеризуются в пьесах и боги: они злобные (saeui: Agam. 230), мрачные (tristes: Herc. 611), Юпитер – гневный (iratus: Agam. 528) и несправедливый (iniquus: Agam. 594), Феб – лживый (mendax: Oed. 1046), Марс – колеблющийся, переменчивый (incertus: Phoen. 626). Негативный характер эпитетов судьбы-fata, фортуны и богов можно объяснить жанром трагедии, ориентированным на пробуждение у читателя (или зрителя, если допустить, что пьесы Сенеки предназначались для постановки на сцене) чувств негодования, сострадания, печали.

Рассмотрим общие и отличительные черты трагедий на мировоззренческом уровне.

Характеризуя судьбу-fata в пьесах разных лет, Сенека указывает на то, что человек может узнать ее по предсказаниям, однако это знание о грядущем и страх перед ним, волнения и хлопоты не спасают от предначертанного (см.: Agam. 179–180, 319; Phaed. 698–699; Oed. 206–207, 980–982, 993–994; Troad. 351– 352; Med. 652–653; Thyest. 757–758; Phoen. 276–277), поэтому нужно подчиниться судьбе (Oed. 980). Обращает на себя внимание то обстоятельство, что, если в ранних трагедиях персонажи сетуют на нее и обвиняют ее во всем, что с ними произошло, не беря на себя никакой ответственности (см.: Phaed. 143– 144; Oed. 1019; Troad. 1026–1028), то в пьесах, написанных в 60-е гг., высказываются идеи о том, что следует охотно (libens) идти навстречу своей участи, не жалуясь (Thyest. 367–368), и что человек способен попрать судьбу-fata и сам, а не под воздействием высших сил, совершить «свои падения» («casus suos»: Phoen. 193–195).

Могущество фортуны показано во всех трагедиях. Она беспорядочно управляет делами человеческими («Res humanas ordine nullo | Fortuna re-git…»: Phaed. 978–979), дает и отнимает царскую власть (Agam. 57–58, 71–72; Troad. 734–735; Med. 219–220; Thyest. 33–36), может возвысить смертного, даруя ему милости, а может навредить, посылая несчастья (см.: Agam. 101; Phaed. 1124; Troad. 259–260, 269, 275; Herc. 325–327, 524–525; Thyest. 536; Phoen. 211–215).

В пьесах «Медея» и «Геркулес в безумье», написанных в 50-е гг., Сенека ставит вопрос о том, в состоянии ли человек бороться с fortuna. В этой связи интересны две фразы Медеи: «Судьба боится храбрых, трусливых притесняет» («Fortuna fortes metuit, ignauos premit»: Med. 159), «Судьба может отнять могущество, но не дух» («Fortuna opes auferre, non animum potest»: Med. 176). По поводу первой фразы К. Стар заметил, что эта идея встречается в литературных произведениях других римских авторов республиканского времени и эпохи Августа21. Сама Медея при этом ставит себя выше фортуны (Med. 520), тем самым причисляя себя к храбрым людям. Однако, очевидно, что, с точки зрения Сенеки, это не так. В философских произведениях он характеризует храбрость как добродетель, которая, будучи самодостаточной, не нуждается в помощи такого порока, как гнев22. У Медеи же гнев и любовь слились воедино (см.: «nunc ira amorque causam | iunxere…»: Med. 868–869) и мотивировали ее на совершение злодеяний. Можно согласиться со словами В. К. Пичугиной о том, что в этой пьесе автор на конкретном примере главной героини демонстрирует, «что страсти всегда должны находиться под контролем»23.

Вторая фраза Медеи – о том, что фортуна не управляет духом смертного, – созвучна мысли Сенеки, высказанной в «Нравственных письмах к Луци-лию», – «над нравами судьба власти не имеет» («in mores fortuna ius non habet»: Epist. XXXVI. 6). Эти слова свидетельствуют о признании римским автором I в. н.э. наличия у человека свободы воли, свободы осознанного выбора между пороком и добродетелью. По его мнению, лишь борьба с собственными страстями и пороками и ориентация своего поведения на культивацию добродетелей способны возвысить человека над фортуной24. Однако Медея не борется со своими страстями, а выбирает порок и злодеяния и пытается восстать против сложившихся условий. Следовательно, если в теоретических сочинениях Сенека объясняет читателю, как в проблемной ситуации сделать правильный выбор в пользу добродетели, то в этой пьесе он изображает трагические последствия неправильного выбора в пользу порока.

Геркулес тоже совершает убийства, подобно Медее. Однако Сенека показывает существенные различия этих злодеяний. Если Медея пошла на этот шаг осознанно, то Геркулес действовал, пребывая в безумном состоянии, которое на него наслала Юнона, то есть будучи лишен на тот момент свободы выбора (см.: Herc. 1201, 1297). Когда же разум к нему вернулся, он от отчаяния захотел наложить на себя руки. Но отговаривающий его Амфитрион заметил, что в этом случае его преступление (scelus) уже будет совершено «добровольно и сознательно» («uolens sciensque»: Herc. 1300–1301). Тогда Геркулес просит свою virtus (добродетель, доблесть) подчиниться отцовской власти («succumbe, uirtus, perfer imperium patris»: Herc. 1315) и принимает решение продолжить жить (Herc. 1317), борясь со своими страстями, прежде всего с гневом, который он был готов обрушить на себя самого (см.: Herc. 1220–1221). Эту борьбу он считает трудом (labor), сопоставимым по тяжести с его прежними трудами (Herc. 1316).

Идеи об осознанном выборе добродетели и борьбе со своими страстями, представленные в трагедии «Геркулес в безумье», созвучны мыслям Сенеки, изложенным в его философских сочинениях, на что уже указывал Н. В. Берн-штейн25. Хотя Медея провозглашает, что она возвысилась над фортуной, однако древнеримский автор показывает, что это удалось не ей, ибо она действовала под влиянием страстей, а Геркулесу, поскольку он обдуманно принял решение бороться с ними.

Изображения богов в трагедиях разных лет имеют общие и отличительные черты. Схожими для всех пьес являются идеи о том, что бессмертные могут оказывать людям милости, покровительство, давать власть (см., напр.: Troad. 262–263, 695–696; Thyest. 471, 489–490, 621–622), однако благосклонность богов может быть злобной (Phaed. 1271), их чрезмерного покровительства нужно бояться (Troad. 262–263), оно не дает человеку уверенности в завтрашнем дне (Thyest. 619–620). В трагедиях Сенеки люди часто обращаются к ним с просьбами, поскольку «несчастным в особенности следует почитать верховных (богов)» («miseris colendos maxime superos»: Agam. 694). Однако все их мольбы не имеют желаемого эффекта, и они вынуждены сами искать решения в сложных трагических ситуациях, поскольку даже бессмертным причинно-следственные связи миропорядка не подвластны (см.: Oed. 989– 990). Эти идеи о неспособности молитв изменить fatum и об их необходимости, поскольку они «являются частью судьбы как «неизбежности поступков», а также о подчиненности божества установленному им же самим миропорядку, содержатся и в теоретических произведениях Сенеки26.

В трагедиях 60-х гг. могущество бессмертных также не ставится под сомнение, однако автор уже не говорит об их эмоциях и не акцентирует внима- ние на их способности причинить людям вред, а в пьесе «Финикиянки» словами Антигоны он подводит читателя к мыслям о том, что человек в состоянии сам, без вмешательства богов совершать свои поступки и ошибки, отказываться от жизненных благ (uitae bona) и даже возвыситься над судьбой (fata) (Phoen. 193–195). Подобный взгляд на богов, свободу воли человека и возможные последствия его самостоятельно принятых решений и конкретных действий согласуется с теми идеями, которые Сенека изложил в теоретических сочинениях.

Таким образом, сравнение драматических произведений разных лет на терминологическом уровне обнаруживает их сходство: все высшие силы характеризуются преимущественно с негативной стороны, что подчеркивает трагизм ситуаций, в которых оказываются персонажи. В то время как сопоставление на мировоззренческом уровне позволяет выявить не только сходства, но и различия. Общими для всех пьес являются идеи о могуществе судьбы-fata, фортуны и богов и их способности даровать человеку милости и посылать ему различные беды, а также о неизбежности предначертанного и необходимости смиренно относиться к изменившимся к худшему жизненным ситуациям и почитать бессмертных. Такие же мысли высказываются и в философских трудах Сенеки. Однако, если в драмах 40-х – 50-х гг. персонажи винят во всех случившихся с ними несчастьях высшие силы, то в трагедиях 60-х гг. признается свобода воли человека, проявляющаяся в ситуациях выбора между добродетельным и порочным поступком, и, следовательно, его ответственность за содеянное. Другим важным отличием является изображение божеств: в пьесах 40-х – 50-х гг. они испытывают эмоции (например, ненависть, гнев, досаду) и вредят людям, в то время как драмы 60-х гг. сведений об эмоциях бессмертных не содержат, а их способность навредить людям, с одной стороны, не отрицается, но, с другой, не имеет явных проявлений. Очевидно, идеи о fata, fortuna, богах и свободе воли человека, которые Сенека пытается донести до читателя в поздних трагедиях, более близки к его философским взглядам, хотя и не совпадают с ними в полной мере, тогда как ранние пьесы в большей степени соответствуют общепринятым в римском обществе I в. н. э. воззрениям, сформированным произведениями древнегреческих драматургов и не имеющим связи со стоицизмом. Можно предположить, что сам Сенека на протяжении 40-х – 60-х гг. все сильнее убеждался в правильности и нравственной пользе стоической философии и через пьесы с известными сюжетами неторопливо и постепенно, от одной драмы к другой пытался показать своим современникам, что стоицизм не противоречит распространенным в то время традиционным религиозным взглядам и позволяет осознать пагубное влияние страстей и пороков на принятие решений и поступки и осознанно выбрать путь добродетельной жизни, который приведет к спокойствию, счастью и гармонии с окружающим миром.