«Философия, обучающая опытом»: исторический дискурс Т. Карлейля в работах 1820-х – начала 1830-х гг.

Омский государственный педагогический университет, Омск, Россия, ,

Omsk State Pedagogical University, Omsk, Russia, ,

сочинений, а также многотомной биографии английского мыслителя, написанной Дж. Фроудом1. В 2022 г. вышел финальный (50-й) том собрания писем Томаса и Джейн Уэлш Карлейль2, издание которого Эдинбургский университет начал в 1970 г. Актуализация интереса издателей к текстам великого викторианца как минимум обеспечивает источниковой базой стремление современных исследователей интеллектуального наследия Т. Карлейля «более тщательно изучить сложности, проблему и глубину» его работы, уделяя особое внимание дискурсу об истории и политике, чтобы добиться более многогранного понимания Т. Карлейля и переоценить его вклад в XIX в. и последующие периоды (Kerry, Hill, 2010: 14).

Представляется, что рассмотрение вопроса об историческом дискурсе Т. Карлейля следует начинать с анализа его первых высказываний об Истории, появившихся в процессе работы над статьями в литературно-критический период его деятельности, т. е. до начала работы над историей Французской революции в 1834 г. Особый интерес в связи с этим представляет книга «Жизнь Шиллера» 1825 г., где Т. Карлейлю впервые пришлось целенаправленно заниматься критикой исторических трудов. Первые эссе об истории, написанные английским автором в начале 1830-х гг., становились предметом изучения как в западной (Frye, 2010), так и в отечественной историографии (Зотов, 2024), но, как правило, их всегда рассматривали в совокупности, описывая как единый комплекс идей. Представляется, что существующий запрос на более глубокое понимание работ английского мыслителя позволяет поставить вопрос о непротиворечивости исторического дискурса Т. Карлейля в «доисторический» период его деятельности.

В письмах Т. Карлейля 1822–1823 гг. содержатся первые упоминания о планах по разработке собственной «трактовки истории Англии во время Республики в новом стиле», выражавшиеся в желании «показать некоторые черты национального характера путем создания ментальных портретов, отражающих Всеобщее»3. Он даже выбрал «подходящие для моего изучения характеры – Лод, Нокс, Кларендон, Кромвель, Мильтон, Гэмпден; и уже приступил к изучению их трудов»4. Хотя этим планам не суждено было сбыться, так как необходимость зарабатывать средства к существованию заставила Т. Карлейля временно сосредоточиться на занятиях литературно-критическим трудом, именно они стали триггером к осмыслению вопросов, которые могут быть отнесены к области философии истории, но только в той ее части, каковая занимается рассмотрением проблем исторического познания. Онтология истории для Т. Карлейля как человека глубоко религиозного, хотя и со сложным опытом религиозной жизни (результат которого не имеет однозначной оценки у исследователей (Currie, 2014; Malecka, 2019)), но не богослова не подлежала обсуждению.

Так, в июле 1822 г. в письме к Джейн Уэльш, своей будущей жене, пытаясь очертить круг чтения, необходимый для получения «правильного образования», он, по сути, демонстрирует вполне прагматический подход к определению значимости изучения истории: «…хорошо, что Вы обращаетесь к великим идеям или обдумываете возвышенные мысли: но это и настораживает меня, ибо Ваши нынешние щтудии уводят Вас слишком далеко от действительных вещей и не дают Вашим знаниям прочных оснований, на которых верный образ жизни, равно как и верное использование духовных возможностей, должно строить. Я вновь вынужден рекомендовать Вам занятия историей больше, чем что-либо другое…»5. В дальнейшем рассуждения Т. Карлейля об истории будут так или иначе вписываться в контекст этого общего подхода к пониманию важности соотношения Философии и Истории.

В 1825 г. отдельным изданием вышла «Жизнь Фридриха Шиллера» – первое крупное сочинение Т. Карлейля, воспринятое критикой тогда и воспринимаемое исследователями сейчас прежде всего как описание жизни и драматургического наследия немецкого поэта, тем более что сам Т. Карлейль писал: «…он оставался исключительно тем, что называется литератором, до конца своих дней»6. Между тем нельзя не согласиться с П. Керри – известным специалистом в области интеллектуальной истории и издателем трудов английского мыслителя: «в научной литературе не хватало оценки взаимодействия Карлейля с историком Фридрихом Шиллером, профессором Йенского университета» (Kerry, 2003: 26). Оставляя за скобками проблему идейного влияния немецкой литературы в лице Ф. Шиллера на формирование мировоззрения Т. Карлейля, следует обратиться к анализу его критики исторических трудов немецкого автора на предмет выявления взглядов на Историю самого английского мыслителя.

Возникновение интереса к истории у Ф. Шиллера Т. Карлейль объясняет усталостью от литературного творчества, появившейся после написания «Дон Карлоса», вследствие чего любовь к созерцанию или изображению вещей такими, какими они должны быть, начали уступать место любви к познанию вещей такими, какими они есть1. Первый том «Восстания в Нидерландах»2, по мнению Т. Карлейля, соответствует всем общим требованиям, предъявляемым к хорошей истории: усердие в сборе материалов, терпеливая забота об их обработке, что позволяет дать точную и обширную информацию о событиях, но это едва ли сделает историческое сочинение выдающимся3. Уникальность работы Ф. Шиллера видится Т. Карлейлю в «философском» методе объединения деталей событий, когда второстепенные факты сгруппированы вокруг ведущего, на который как на центральный объект направлено все внимание. По сути, оценка исторического труда дается как оценка литературного сочинения – за манеру повествования и ярко прописанные сцены4.

Инаугурационная речь Ф. Шиллера при вступлении в должность профессора Йенского университета, приглашенного читать курс всеобщей истории5, характеризуется Т. Карлейлем предельно обобщенно – «свидетельствует о принципах значительных и философских»6. Однако свое отношение к «философии истории» Ф. Шиллера, программно изложенной в лекции и реализуемой в «Истории Тридцатилетней войны»7, английский автор все-таки высказывает в ходе рассмотрения самого труда немецкого историка. Т. Карлейль отмечает, что, по мнению Ф. Шиллера, дело историка – не просто записывать, но и интерпретировать, что подразумевает не только ясное понимание и живое изложение событий и характеров, но и здравую теорию индивидуальной и национальной морали, посредством которой можно судить и измерять их последствия; что современный историк, в понимании Ф. Шиллера, стоит выше своих предшественников, так как может обозревать обширные пласты человеческой деятельности и выводить ее законы из опыта8. Принято считать, заключает Т. Карлейль, что именно Вольтер изобрел и ввел этот новый метод составления истории, а выдающиеся историки, последовавшие за ним, стали именоваться философами, но на самом деле в этом не было ничего радикально нового, так как «в руках мыслящего автора История всегда будет “Философией, обучающей Опытом”, то есть той философией, которую предоставила эпоха историка»9.

Оценивая общую позицию Ф. Шиллера, считавшего, что историк должен учитывать интересы не какой-либо секты или государства, но всего человечества, прогресс не какого-либо рода искусств или мнений, а всеобщего счастья и утонченности, Т. Карлейль вполне резонно замечает, что выполненное в таком духе повествование должно в итоге соответствовать науке и быть пропитано либеральным духом10. Другое дело, что такая позиция не вызывает у английского мыслителя одобрения. Так, утверждение Ф. Шиллера, что нужно писать историю таким образом, чтобы она вызывала у читателя такую же заинтересованность, как в свое время история Пелопонесских войн у греков, т. е. иметь иной интерес, кроме патриотического, ибо писать об одной нации – жалкая цель, поэтому философский ум не может допустить подобных ограничений, поскольку даже самая могущественная нация – это лишь фрагмент, разве что она оказала влияние на прогресс вида11, вызывает у Т. Карлейля неприятие по существу. С точки зрения английского мыслителя, стоит усомниться в такой всеобъемлющей космополитической философии, так как сама природа разделила нас на роды, нации и языки, а также заложила в нас «инстинкт к благополучию своей страны», просто ради нее самой, поэтому «задача Разума, по-видимому, заключается в том, чтобы сдерживать и направлять наши инстинкты, не разрушая их»12.

Предметом интереса историка должно быть индивидуальное, утверждает Т. Карлейль, ведь «прогресс рода» не способен возбудить воображение, ибо мы можем сочувствовать не свободе, а свободному человеку. Тем не менее он дипломатично замечает, что в истории должен быть дух, превосходящий наши мелкие различия и вульгарные пристрастия, поэтому «…в определенном смысле самый верный способ угодить и наставить все народы – это писать для одного»13.

В целом Т. Карлейль считал, что излишняя склонность к обобщениям повредила «Тридцатилетней войне», что философия, которой она проникнута, порой становится расплывчатой из-за абстрактности и бесплодной из-за утонченности, что произведение Ф. Шиллера потеряло в живости больше, чем выиграло в достоинстве и поучительности. Поэтому он не разделяет мнения, что Ф. Шиллер поднялся до уровня Д. Юма, У. Робертсона и Э. Гиббона, которых английский мыслитель причислял к наследникам Вольтера, но скорее – до уровня У. Белшема и Т. Смолетта, известных авторов XVIII в., чьи объемные исторические труды часто публиковались вместе, привлекая внимание читателя литературным стилем.

Все последующие обращения Т. Карлейля к размышлениям об истории, вплоть до начала целенаправленной работы над «Французской революцией» в 1834 г. (Синельникова, 2024), как и в случае с «Жизнью Шиллера», возникают как «побочный» результат его литературно-критической деятельности, являющейся, по сути, вариантом интеллектуальной истории. В исполнении Т. Карлейля это означало написание биографического этюда и обзора трудов рассматриваемого автора, а также знакомство с нужными трудами по истории. Так, в письмах 1828–1830-х гг. он жалуется на недостаток хороших книг по истории Германии, которые нужны ему для работы над историей немецкой литературы1. В октябре 1828 г. Т. Карлейль приступил к статье о Вольтере2, обратившись к анализу этико-биографических фактов и «интеллектуальных качеств этого чело-века»3. Более глубокое знакомство с жизнедеятельностью французского автора приводит английского мыслителя к убеждению, что тот не в качестве поэта, историка или романиста занимает столь высокое положение в Европе, но преимущественно в качестве религиозного полемиста – активного противника христианской религии4. Его философские взгляды, по мнению Т. Карлейля, узки и даже бедны – «он читает историю не глазами провидца или критика, но сквозь антикатоли-ческие очки»5, поэтому его исторические произведения, содержащие «некоторый якобы философский взгляд», следует отнести к разряду самых слабых: они – не что иное, как «списки внешних событий, битв, зданий, узаконений и других поверхностных явлений»6. Безусловно, лучшим историческим сочинением Вольтера Т. Карлейль считает «Карла XII», сохраняющим свое значение, но только как образец биографического очерка.

Очевидно, что основным критерием оценивания исторических трудов для английского мыслителя становится их способность вывести читателя на уровень философского понимания событий и фактов, т. е. быть «философией, обучающей опытом», но не в том широко известном просветительско-рационалистическом понимании, присущем Ф. Шиллеру и Вольтеру и отрефлексированном в «Письмах об изучении и пользе истории» Г. Болингброка (Иерусалимская, 2013: 272–273), когда опыт понимается как серия примеров, подтверждающих уже имеющуюся философию. Наоборот, Т. Карлейль считает, что честное занятие историей, как и любым другим делом, неизбежно приведет к истинному пониманию, т. е. к Философии: «…в наши дни доступны все виды знаний и верное следование почти любому пути приведет Вас в Храм Философии, что и есть лучшая цель из всех»7, настойчиво повторяет он в письме-наставлении Генри Инглису от 31 марта 1829 г.

В августе 1830 г. в письме к брату Т. Карлейль сообщает, что отправил редактору «некие глубокомысленные “Мысли об Истории”»8 – эссе, в котором нашли отражение размышления английского автора, возникшие во время написания философско-автобиографического сочинения «Сартор Резартус»9. Основным содержанием здесь, по сути, стало развитие главного карлейлев-ского определения Истории.

Английский мыслитель сразу сообщает, что История лежит в основе всех наук, будучи первым самостоятельным проявлением духовной природы человека, так как человек изначально ощущал «смутную бессознательная связь с Будущим и всем Прошлым», поэтому «в определенном смысле все люди – историки»10. Поскольку люди ничего не делают, а только творят Историю, замечает он, то все наше Знание – это не что иное, как зафиксированный Опыт и продукт Истории, в котором должны найти отражение «Рассуждение и Вера не менее, чем Действие и Страсть»11. Продолжая анализировать предметную область истории, Т. Карлейль отмечает, что у всех – Поэзии, Богословия, Политики, Физики – есть свои домены, а вот домен Истории – свободный рынок, где все экипируют себя: Сентименталист и Утилитарист, Скептик и Теолог в один голос призывают изучать историю, так как она есть «Философия, обучающая опытом». Но Т. Карлейль считает, что никто из этих философствующих историков не задавался по-настоящему философскими вопросами (какова цель и значение этой изменчивой жизни, например), поэтому призыв к поискам в истории подтверждений/примеров для ущербной философии, с его точки зрения, не имеет никакого смысла: «прежде чем Философия начнет учить через опыт, она должна быть готова»1.

Опыт, продолжает Т. Карлейль, также должен быть собран и ясно зафиксирован прежде, чем Философия начнет учить через опыт. Под опытом он понимает знание общественной жизни как знание жизни всех отдельных людей, составляющих общество: «История есть сущность бесчисленных биографий»2. Но если даже одна биография, наша собственная, остается при всех усилиях во многом непонятной для нас, то что говорить о миллионах, поэтому, заключает автор, мы не знаем факты, а не то что смысл. Представляется, что осознание этого неутешительного факта заставило Т. Карлейля в дальнейшем заняться поисками преодоления непознаваемости истории через проработку понятия «герой» в рамках героистической теории, ставшей теоретическим основанием его биографического метода историописания.

Заявление Т. Карлейля о неадекватности утверждения, что общие условия Жизни одинаковы во все времена и что только наиболее важные варианты внешней фигуры Жизни, появляющиеся время от времени, достойны памяти и записи3. Можно в том числе рассматривать их как один из аспектов его неприятия понимания истории как собрания достойных примеров для подтверждения имеющейся философии, поскольку внутреннее состояние Жизни, т. е. сознательная или полусознательная цель человечества, не является одинаковым ни в одной из двух эпох, считает Т. Карлейль.

Правильное описание опыта, продолжает Т. Карлейль, предполагает также ответ на вопрос о том, кто был величайшим новатором в истории человечества – тот, кто первым повел армии через Альпы и одержал победы при Каннах и Тразименах, или безымянный невежда, который первым выковал себе железную лопату?4 Очевидно, что такая постановка вопроса содержит прямую критику современной ему политической истории, применительно к Англии – вигской и торий-ской историографии, и удивительно соответствует проблематике сегодняшней историографии с ее интересом к «молчаливому большинству».

Несовершенство Опыта, посредством которого должна учить Философия, продолжает Т. Карлейль, связано и с тем, что разные свидетели сначала по-разному описывают одно и то же событие (старая история о сэре Уолтере Рэли), а потом на основании этих смутных воспоминаний большинством голосов через сто лет решается, что «переход через Рубикон», «импичмент Страффорда», «собрание нотаблей» – это кардинальные точки, от которых зависели повороты мировой истории. Тем более что, как образно вновь определяет Т. Карлейль свое отношение к политической истории, «наши часы бьют, когда происходит смена часа, а когда происходит смена эр – это происходит в тишине»5.

Существует и роковое, с точки зрения Т. Карлейля, несоответствие между нашим способом наблюдения за событиями и тем, как они происходят: даже самый достойный человек будет наблюдать и записывать события линейно, как серию, как связь между родителем и потомком, тогда как «всякое Действие должно иметь и ширину, и глубину, и длину», а каждое событие является потомком всех других событий в этом вечно действующем Хаосе Бытия6. Поэтому историкам нужно понизить уровень претензий, поняв, что их картина может быть только жалким приближением: «Целое – широкая, глубокая Необъятность, и каждый атом сцеплен и собран со всем. Воистину, если История – Философия, обучающая Опытом, то писатель, способный составить Историю, до сих пор не известен»7. Но все эти рассуждения, считает Т. Карлейль, не должны уменьшить наше уважение к неустанным занятиям Историей, ведь Прошлое – истинный источник знания: «И хотя истинный смысл лежит за пределами нашего кругозора, все же в этой сложной Рукописи, которая к тому же является Палимпсестом… некоторые слова и буквы могут быть расшифрованы… и если нет Философии, то есть некоторое предписание»8.

Умение если не видеть Целое, то чувствовать, что оно есть, и понимать, что по-настоящему различать Частичное можно только в Целом, отличает, как полагает Т. Карлейль, Художника в Истории от Ремесленника в Истории. Ремесленником является не тот, кто исследует какой-либо частный аспект (политический, моральный, экономический), но тот, кто воображает, что его предмет исчерпывается открытыми или поддающимся открытию свойствами, не видя, что он неисчерпаем, замечает английский мыслитель. При этом Т. Карлейль предполагает, хотя и без должной аргументации, что этот класс причинно-следственных спекулянтов, для которых все должно быть рассчитано и объяснено, уже почти сыграл свою роль в европейской культуре, даже в Англии1.

Наряду с усиливающимся ощущением бесконечной природы Истории, как продолжает излагать свои наблюдения за современной ему историографией Т. Карлейль, в Истории также применяется принцип разделения труда – Политический историк, некогда единственный возделыватель Истории, теперь нашел множество коллег2. Важнейшим из них является Церковный Историк, католический или сектантский, потому как для истинной выгоды человека не внешние, а внутренние и духовные условия его жизни имеют первостепенное значение, не форма правления и власть, а Церковь, членом которой он является, его нравственное возвышение. Но даже исследования Церковного Историка, признает Т. Карлейль, сосредоточены в основном на внешнем механизме, на поверхностных и случайных проявлениях объекта «в домах епископов, залах Вселенских соборов и конклавах кардиналов»3. Он считает, что необходимо сосредоточиться на сердцах верующих людей, в чьих жизнях и разговорах, находящихся под влиянием этих внешних событий, следует искать ее главные проявления и устанавливать прогресс или упадок. Нужно обратить внимание, что такое карлейлевское понимание задач истории в большей степени соотносимо с современным интересом к изучению истории ментальности, чем с его будущей героистической теорией.

Т. Карлейль отмечает, что менее амбициозный характер имеют истории, относящиеся к отдельным областям человеческой деятельности: наукам, практическим искусствам, учреждениям и т. д. Особое место в этом перечне могла бы занять История Философии как история мнений и теорий людей относительно природы их Бытия и связей с Видимым и Невидимым Универсумом, которая, при условии правильного исполнения, должна стать частью Истории Церкви, ее логической или догматической частью, поскольку «Философия – это душа, а Религия – тело. В здоровом состоянии Философ и Священник – одно и то же»4. Искусство и Литература также тесно связаны с Религией, поэтому тот, кто напишет настоящую Историю Поэзии, изобразит для нас Откровение, которое человек получил от Духа Природы, – Красота в высшей своей ясности есть Религия, вдохновение Природы, хотя, заключает Т. Карлейль, таких Историков нет, но мы должны иметь Идеал, к которому нужно стремиться5.

Что касается имеющихся историй, то у нас есть, считает Т. Карлейль, истории Законов и Конституций. Над ними «трудились многие Монтескьё и Галламы», они могут быть достаточно глубоки, если тщательно сделаны. Также есть Истории Медицины, Математики, Астрономии, Коммерции, Рыцарства, Монашества, Изобретений и т. д. Их совокупность по мере сил обеспечивает надзор над Целым, так как именно сумма человеческих Действий представляет целую Вселенную. Нам остается только молиться, заключает Т. Карлейль, чтобы усилившееся разделение труда не усугубило наши и без того возрастающие механистические наклонности, когда теряется всякий контроль над Целым и отдаляется надежда на какую-то (исторически обусловленную) Философию.

Таким образом, к началу 1830-х гг. у Т. Карлейля сложилось видение современного ему процесса производства Истории, базирующееся на комплексе идей, оригинально развивающих основной тезис: «История – это Философия, обучающая Опытом». Т. Карлейль убежден, что у каждой эпохи есть своя Философия как истинное постижение Целого, возможность приблизиться к пониманию которой и составляет смысл занятий Историей как собирательницей Опыта. Внесение универсальной философии для упорядочивания Опыта воспринимается Т. Карлейлем как главный недостаток историографии Просвещения, на понимании которого в дальнейшем будет базироваться его негативное отношение к идеям Просвещения в общем. Своеобразие карлейлевского критического отношения к Просвещению позволяет современным исследователям радикально актуализировать его взгляды, соотнося их, в частности, с идеями Ю. Хабермаса и М. Фуко как критиков Просвещения (Jessop, 2010).

Важно, что Т. Карлейль пока еще считает, что извлечение исторически обусловленной Философии из Опыта возможно при занятиях любой историей, хотя желательно Церковной или историей Философии, при условии веры в существование Целого. При этом предполагается изучение жизни всех людей (всех биографий), которые молчаливо творят Историю, а не только тех, кто производит политический шум.

В марте 1831 г. Т. Карлейль пишет брату: «Сообщи, когда выйдет “Жизнь Джонсона” Босуэлла, хочу что-то написать о Самуэле»6. Действительно, в 1831 г. в Лондоне вышло новое издание самой значимой в европейской традиции биографии XIX в.7, с которой английский мыслитель пока не был знаком, но надеялся использовать ее как материал для размышлений о наследии С. Джонсона, одного из самых известных литераторов XVIII в.1 Однако этому фундаментальному труду Дж Босуэлла суждено было сыграть гораздо более важную роль в интеллектуальной жизни Т. Карлейля. Уже в 1832 г. в журнале Fraser’s Magazine (№ 27 и 28) появились статьи «Биография» и «“Жизнь Джонсона” Босуэлла»2, однозначно свидетельствовавшие, что размышления английского автора об истории начали приобретать иное направление: «Отсюда поистине и следует, что История, которая должна быть сутью бесчисленных Биографий, расскажет нам меньше, чем может рассказать одна подлинная Биография»3. Потому что биография, написанная Дж. Босуэллом, убежден Т. Карлейль, «дает нам более реальное представление об Истории Англии тех дней, чем двадцать других книг, ложно озаглавленных “Историями”»4.

Следует признать очевидную рубежность факта знакомства с биографией Дж. Босуэлла для интеллектуальной жизни великого викторианца, когда комплекс идей, соответствовавший разработке тезиса «история есть философия, обучающая опытом», начинает заменяться комплексом идей, которые в начале 1840-х гг. оформляются в героистическую теорию. Согласно ей единственным способом познания Истории признается биография Героя, а исторический дискурс Т. Карлейля 1820-х – начала 1830-х гг., который может быть определен как антипросвещенческий, начинает приобретать черты индивидуального исторического дискурса. Его наличие и определяет уникальное место английского мыслителя в интеллектуальной истории ХIХ в.