Фольклор в исследованиях Владимира Ивановича Малышева: к 50-летию со дня смерти

Владимир Иванович Малышев (1910–1976) – выдающийся археограф, литературовед, собиратель рукописей, исследователь рукописной, преимущественно старообрядческой, книжности. Об археографической работе В. И. Малышева и о создании им Древлехранилища в Пушкин- ском Доме написано много: здесь следует назвать прежде всего публикации А. М. Панченко [13], [14] и В. П. Бударагина [1]. Но был ли Владимир Иванович также фольклористом, какое место в его научном наследии занимает фольклор?

Открывая «Малышевские чтения» в Пушкинском Доме в 1978 году, Д. С. Лихачев охаракте- ризовал В. И. Малышева как человека, близкого земле, как своего рода «крестьянского поэта». В. И. Малышев

«родился в небольшом провинциальном городе Наровчате около Пензы. Но он был по типу своему представителем той деревенской культуры, которая дала России множество выдающихся деятелей культуры, и по преимуществу поэтической» [5: 263–264].

«Крестьянский поэт», при всей условности этого образа применительно к В. И. Малышеву, не мог не знать и не любить фольклор. И действительно, как вспоминал близкий друг В. И. Малышева писатель А. И. Кузьмин, «Володя любил старинные русские песни, чаще всего (в студенческие годы. – А. П. ) мы пели с ним ‟Ваньку-ключника”»¹.

***

Во время своей первой поездки – в 1934 году на Печору – собиранию фольклора В. И. Малышев уделил не меньше внимания, чем поиску рукописей. Три записанных им текста – баллады «Монашицы-черноризицы» («Князь и старицы»), «Девять разбойничков» и прозаическое переложение народной песни о Горе – В . И. Малышев опубликовал после возвращения из этой экспедиции в газете «За пролетарские кадры»2. Исследователь сопроводил публикацию кратким предисловием:

«Данные образцы старины – часть материала, собранного мной в Печорском крае в июле-августе 1934 г. Весь труд по собиранию фольклора посвящаю академику Александру Сергеевичу Орлову, чуткое отношение которого к моей поездке сделало ее содержательной».

Местонахождение этой фольклорной коллекции неизвестно.

В ходе последующих экспедиций приоритеты исследователя изменились, и археограф начал побеждать фольклориста. Ценным источником сведений об отношении В. И. Малышева к фольклору служат его неопубликованные записные книжки, хранящиеся в нефондированной части фонда В. И. Малышева (ф. 494) в Рукописном отделе ИРЛИ РАН. Письменной фиксацией важных для него сведений и событий В. И. Малышев занимался на протяжении всей своей научной деятельности, в 1930–1970-е годы, в том числе в экспедициях. Книжки включают преимущественно факты из области археографии, библиографические заметки, адреса владельцев рукописей, наброски к будущим статьям и т. д., но встречается в них и фольклорный материал: пословицы и поговорки, в том числе со ссылкой на старообрядцев («По правде и обмануть не грешно, – говорят старообрядцы»), образные выражения, редкие слова, услышанные В. И. Малышевым в экспедициях3. Особый интерес представляет книжка 1936 года, на первой странице которой В. И. Малышев заранее записал ее предполагаемое содержание: «А–Ж: пословицы, поговорки, поверья, слова, название предметов и т. д.; З–С: предания, сюжеты, песни, сказки и т. д.; Т–Я – разные записи личного порядка, книж. и т. д.». Преимущественно пословицами действительно заполнены шесть листов в начале книжки4, под буквой «З» отмечены полезные свойства растения «чернобеля» и «кротового сердца» (сердца крота), но песен, сказок и преданий в книжке нет. Постепенно В. И. Малышев убедился в том, что совмещать археографические поиски с собиранием и изучением фольклора очень сложно. Планы по записыванию фольклора воплощать не удавалось, и поиск рукописей стал главным делом жизни ученого.

И все же одну разновидность фольклорных текстов – устные предания о протопопе Аввакуме, писателе XVII века, лидере старообрядческого движения, – В. И. Малышев собирал целенаправленно. В разные годы, с 1948 по 1965-й, исследователь публиковал предания, которые были записаны им в Пустозерске, Усть-Цильме, Боровске и Тобольске, то есть в тех местах, где Аввакум находился в ссылке или по пути в ссылку; публикации сопровождались подробными комментариями В. И. Малышева [6: 243–269]. Тексты действительно представляют собой фольклорные нарративы, они были записаны В. И. Малышевым от разных лиц (их имена он перечисляет), зафиксированы им в разных вариантах, некоторые из них ранее были записаны другими собирателями (в частности, С. В. Максимовым в книге «Год на Севере»). Таковы предания о казни Аввакума и его единомышленников, различных связанных с ними предметах (например, о крестах) и конкретных локациях, подлинные исторические известия о которых не сохранились: место казни, место захоронения останков, помещения в Пафнутие-вом Боровском монастыре, где находился в заточении Аввакум, и т. д.

В. И. Малышев отмечал «сказочные и эпические черты» [6: 252] Аввакума в преданиях («в сознании народа он (Аввакум. – А. П.) приобретает черты эпического героя <…> и наделяется чертами чародея» [6: 246]), но основной интерес этих текстов он видел не в их фольклорной природе, а в том, что устные истории могут быть использованы как исторические источники для реконструкции обстоятельств жизни и смерти Аввакума. Так, рассказ о пребывании Аввакума в селе Усть-Цильма служит, по мнению В. И. Малышева, доказательством того, что протопопа действительно везли через это село в декабре 1667 года к месту ссылки в Пустозерск. В реалистическом ключе В. И. Малышев пытался объяснить знание Аввакумом дня своей смерти, предание о погребении останков пустозерских «соузников», сюжет о кресте, который якобы изготовил Аввакум незадолго до смерти и нес на своих плечах к месту казни. Некоторые сведения из устных преданий В. И. Малышев включил также в составленную им «Летопись жизни протопопа Аввакума» [6: 339, 358, 371].

Приходится признать, что такой миметический подход к устным преданиям расходится с представлениями фольклористов об этом жанре. В. И. Малышев не вполне учитывал специфику фольклорной поэтики, существование устойчивых, повторяющихся мотивов и нарративных моделей, которые хотя и связаны с исторической действительностью, все же не столь прямо. Так, современный фольклорист узнает в преданиях об Аввакуме мотивы, характерные для народной агиографии, народных эсхатологических представлений, фольклорных преданий об исторических лицах5.

Ценность публикаций В. И. Малышева заключается прежде всего в фиксации и систематизации устных преданий об Аввакуме. Несомненно, прав исследователь и в том, что эти предания являются живой памятью об Аввакуме в местах его пребывания, главным образом у старообрядцев, спустя несколько столетий после его гибели.

Другое важное направление научной деятельности В. И. Малышева, связанное с фольклором, заключается в изучении им фольклорной основы некоторых древнерусских произведений, прежде всего повестей. В 1956 году В. И. Малышев защитил кандидатскую диссертацию6 и опубликовал монографию, посвященную рукописной повести XVII века о богатыре Сухане, победившем татарское войско [9]. Единственный известный сегодня список повести был найден самим В. И. Малышевым в 1948 году: в настоящее время он хранится в Древлехранилище Пушкинского Дома в собрании Отдельных поступлений (Р. IV, оп. 23, № 39). Поскольку Повесть о Су-хане представляет собой литературную переработку былины о Сухане (Сухмане), основная задача исследователя заключалась в том, чтобы установить непосредственный источник литературного текста, сопоставив повесть со всеми известными записями былины. В. И. Малышев привлек к изучению 23 записи былины и две записи исторической песни о Сухмане, причем некоторые записи ранее не были опубликованы, хранились в архивах. В поисках этих записей В. И. Малышеву помогал его близкий друг К. В. Чистов, предоставивший ему для изучения три текста из архива Карельского филиала Академии наук СССР [9: 147–148]. Разыскания записей были настолько тщательными, что и спустя 60 лет, при подготовке в Пушкинском Доме былинных томов «Свода русского фольклора» перечень текстов былины о Сухмане удалось дополнить только двумя, причем оба они были зафиксированы уже после завершения В. И. Малышевым его исследования7.

В первой главе книги приводится подробный текстологический анализ фольклорных текстов. Еще до В. И. Малышева было установлено, что былина о Сухмане существует в двух сильно отличающихся друг от друга версиях: северной (основной) и алтайской, известной только по одной записи, сделанной Д. П. Соколовым в 1860 году от нищего старика в Барнаульском горном округе. В северной версии изображен острый социальный конфликт: Сухман побеждает татар, князь Владимир не верит ему и сажает его в темницу; когда правда выясняется, князь пытается загладить свою вину перед богатырем, но тот в знак протеста кончает жизнь самоубийством. В алтайской версии этого конфликта нет: Сухан побеждает татар, но получает в бою «три раны сердечныя», князь Владимир находит раненого богатыря, везет его в Киев, но Сухан умирает. В Повести о Су-хане также нет конфликта богатыря с князем, в целом она близка сюжету алтайской записи. По мнению В. И. Малышева, алтайский вариант является более древним, нежели северный, а сама Повесть о Сухане, созданная служилым человеком XVII века, запечатлела представления о воинском подвиге как о «государевом деле», неотделимом от мысли об отечестве [9: 85]. В этой связи можно понять, почему свою книгу В. И. Малышев, участник Великой Отечественной войны, посвятил памяти своего брата Николая, «павшего в 1941 году при защите южных рубежей нашей Родины» [9: 3].

Защита диссертации В. И. Малышева стала заметным событием в научной жизни Ленинграда 1950-х годов. Диссертационное дело включает четыре отзыва на диссертацию (научного руководителя В. П. Адриановой-Перетц, руководителя древнерусского отдела ИРЛИ

Д. С. Лихачева и оппонентов А. М. Астаховой и Н. К. Гудзия), а также 11 отзывов на автореферат (В. В. Кускова, Л. Н. Пушкарева, В . Ф. Ржиги, А. Н. Робинсона, К. В. Чистова, В. И. Чичерова, Н. В. Водовозова, М. Н. Тихомирова и других)8. Практически во всех отзывах содержится мысль о том, что исследование В. И. Малышева является значимым не только для литературоведения, но и для фольклористики. По утверждению Н. К. Гудзия, более точно суть диссертации передавало бы название «Былина и повесть о Суха-не»9. А. М. Астахова отмечала, что наблюдения автора диссертации

«могут быть полезны и в изучении всех имеющихся сейчас так называемых “старинных записей былин”, среди которых видим различные типы пересказов, от действительно очень близкой передачи устно-поэтического произведения до разных случаев литературных обработок»10.

Однако А. М. Астахова и Н. В. Водовозов не согласились с выделением особой алтайской версии былины и выводом В. И. Малышева о генетической зависимости от нее Повести о Сухане.

Интерес у фольклористов вызвала и монография, посвященная Повести о Сухане. В 1957 году были опубликованы две рецензии на нее – Б. Н. Путилова [16] и В. Я. Проппа [15]. Оба рецензента оценили работу высоко. Б. Н. Путилов отметил, в частности, что книга В. И. Малышева является «наиболее полным и значительным исследованием былины о Сухмане» [16: 216]. В. Я. Пропп писал:

«На настоящем своем этапе современная фольклористика больше всего нуждается именно в строгих монографиях по отдельным памятникам народной поэзии, создаваемых во всеоружии материала и метода. Такой является монография В. И. Малышева» [15: 350].

Но при этом ученый поставил под сомнение вывод автора о большей древности алтайской версии былины по сравнению с северной. Размышления В. Я. Проппа близки тем замечаниям, которые сделали А. М. Астахова и Н. В. Водовозов.

Определенный интерес для фольклористики представляют публикации В. И. Малышева, посвященные также другим рукописным памятникам. В 1949 году в приложении к своему отчету о командировке в Усть-Цильму В. И. Малышев опубликовал найденную им неизвестную повесть XVIII века «Чудо святого Николы, чудо еже о быке». Исследователь прокомментировал содержание этого местного сочинения и отметил в нем «элементы фольклора и языческого обряда» [8: 477]. Развивая идеи В. И. Малышева, Т. С. Канева более подробно осветила связи этого произведения с фольклорными традициями края и представила его как «своего рода фрагмент общекультурного текста печорских старообрядцев» [3]. В статье о «Сказании о киевских богатырях» В. И. Малышев опубликовал неизвестный список этого сочинения, связанного, как и Повесть о Сухане, с героическим эпосом [7]. В статьях «Стихотворная параллель к “Повести о Горе и Злочастии” (стих “покаянны” о пьянстве)» [11] и «Стих “покаянны” о “люте” времени и “поганых” нашествии» [10] он исследовал рукописные сборники покаянных стихов XVII–XVIII веков. Фольклор является здесь необходимым научным контекстом: эти сборники, как писал В. И. Малышев, «привлекали к себе внимание исследователей… фольклора», в частности Петра Бессонова, издателя собрания народных стихов «Калики перехожие» [11: 142]. В обзорах рукописей В. И. Малышев отмечал сочинения, которые могут быть интересны фольклористам11. Работая с письменными памятниками, ученый рассматривал их как часть живой традиции, народной духовной культуры в целом.

Интересовался В. И. Малышев и фольклором городским, порой весьма фривольного, «срамного» содержания. Как вспоминал А. М. Панченко, в последние годы жизни В. И. Малышев любил гулять в Удельном парке, «хаживал непременно с записной книжкой, куда попадали частушки, деревенские и “мещанские” анекдоты, острые словечки и образчики того жанра, который фольклористы обозначают как “слухи и толки”» [14: 272]. Действительно, в Удельном парке по выходным дням собирались желающие попеть и поплясать под гармонь, здесь исполняли частушки, рассказывали анекдоты. В записных книжках В. И. Малышева 1970-х годов содержатся, например, анекдоты о В. И. Чапаеве («В. И. докладывают, что Митьку с триппером привезли. В. И.: Митьку отпустить, триппер доставить в штаб»; «Тов. Чапай, белые позади! <В. И.>: Марш вперед !» и др.) и частушки:

«Ай, Ванюшка, ах, Ванюшка, у тебя рубашка новая, поработаешь в колхозе, будет пузо голое», «Познакомилась с милёнком, оказался он шофёр. Я к нему со всей душой, а у него не работает стартёр»; «Я к нему передком, а он ко мне грудью. А мне надо, чтобы шел со своим орудием».

Такие тексты В. И. Малышев определял как «удельническую похабщину». В записных книжках В. И. Малышева их немного, но все же они свидетельствуют о его интересе к народной устной культуре в различных ее формах.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В заключение следует еще раз отметить, что проявленный в начальный период научной деятельности В. И. Малышева интерес к собиранию классического фольклора рано уступил место изучению древнерусской и старообрядческой книжности. К фольклору В. И. Малышев обращался прежде всего как к источнику исследуемых им литературных произведений и историческому источнику для реконструкции утраченных сведений о старообрядческих деятелях XVII века – о протопопе Аввакуме и его «соузниках». Остается сожалеть, что в свои археографические экспедиции В. И. Малышев не брал профессионального фольклориста – наши знания об устной традиции Русского Севера могли бы быть гораздо богаче.

В приложении помещаем три фольклорных текста, записанных В. И. Малышевым в Печорском крае (в Пустозерске и дер. Устье) в 1934 году. Опубликованные в малодоступной газете «За пролетарские кадры», они, насколько нам известно, не были позднее переизданы и не обратили на себя должного внимания фольклористов. Представляется целесообразным по этой причине повторное введение этих текстов в научный оборот. Тексты издаются с сохранением орфографии оригинала, знаки препинания поставлены в соответствии с правилами пунктуации, деление на строки в оригинале отсутствует, осуществлено публикатором, пропущенные буквы восстановлены в угловых скобках.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Монашицы-черноризицы12

Как женился князь да во двенадцать лет,

Уж он взял княгиню девяти годов,

Уж он жил с княгиней ровно три года, Ровно три года, ровно три месяца.

На четвертый год да князь гулять пошел. И гулял-то князь ровно три года, Равно три года, ровно три месяца.

На четвертый год да князь домой пошел. Как навстречу князю идут старицы, Идут старицы да две монашецы, Две монашецы – черноризнецы да белокнижницы. Уж как стал тут князь у них выспрашивать, Стал выспрашивать да все выведывать: «Ой вы старицы да вы монашецы, Черноризнецы да белокнижицы.

Вы давноль, давноль с моего двора, С моего двора, да со княгинского, Со княгинского да с Катеринского? Как живет моя да молода жена, Молода жена да свет княгинюшка да Катеринушка?» Отвечали тут ему старицы, Ему старицы черноризницы, Черноризницы да белокнижицы, две монашицы: «Мы сей<час> идем да с твоего двора да со княгинского, Со княгинского да с Катеринского.

Там живет твоя молода жена,

Молода жена да свет княгинюшка, Да свет княгинюшка, Катеринушка Ходит в тоненькой рубашечке да без летничка, В одних тоненьких чулочках без чоботцев. Во покой зайдешь – непорядки тут, Непорядки тут – колыбель кочат.

Во первом углу да колыбель качат, Колыбель качат да малых деточек.

Во другой зайдешь - да не непорядки (sic!) тут, Непорядки тут – да колыбель качат, Колыбель качат да малых деточек.

Все ключи-замки да испраломаны, Все добры кони да исприезжаны. Как стоят они да поколен в грязи,

Они пьют воду да все навозную, Они едят травы да весе осотливые». Тут садился князь да на добра коня, И поехал князь да сломя голову К своему двору да ко княгинскому, Ко княгинскому да Катеринскому. Подъезжает князь к своему двору, К своему двору да ко княгинскому, Ко княгинскому да Катеринскому. Выбегает к нему да молода жена, Молода жена да свет княгинюшка, Свет княгинюшка да Катеринушка В одной тоненькой рубашечке да без летничка, В одних тоненьких чулочках да без чоботцев. Как схватил тут князь да саблю острую, Он уж ссек сказнил буйну, буйну голову

Да молодой жены, молодой жены свет княгинюшки, Свет княгинюшки да Катеринушки.

Во покой зашел – непорядков нет, Колыбели нет да малых деточек. Тут стоят пела да золоченая, Уж не столько шита, сколько плакана, Все князя домой да дожидано.

Во другой зашел – да колыбели нет, Колыбели нет да малых деточек.

Тут стоят пела да золоченная,

Уж не столько шита, сколько плакана, Все князя домой да дажидано.

Все ключики-замки да не испроломаны, Золота казна да не истрачена, Все добры кони да не изъезжены, Они пьют воду да все ключевую, Они едят траву да все шелковую. Тут садился князь на добра коня, И поехал князь да сломя голову.

Дагонил тут князь этих старицей, Этих старицей да две монашицы, Две монашицы черноризницы, Черноризницы да белокнижницы. Уж он ссек сказнил им буйны головы.

От горя бегом, а оно все передом13

Жил был мужичек по прозвищу Дух. Всю жизнь он с нуждой боролся. Вот однажды продал он рыбу и так хорошо, что крикнул: «Прощай, горе-нужда; здравствуй, богачество». Пришел он домой, а горе у него уже в перед-

Девять разбойничков14

Во славном во городе во Киеве,

У ласкового князя Володимира Тут жила-была молода вдова, Молода вдова Амельфа Тимофеевна. Еще было у вдовушки девять сыновей, А десятая красно-девица.

Еще все братья сестричку возлюбили.

После этого быванья

Братья во разбой пошли да разбойничать.

После этого добыванья

Матерь дочь выростила, замуж выдала

За того гостя за морянина.

Увез ее морянин во моряночки.

Они год живут да и другой живут, Они прижили себе мало детище. Задумала моряночка в гости ехати На родимую стороночку, на любимою. Они день едут, они другой едут.

И пристигла их темна ноченька.

нем углу сидит. Поставил мужик бутылку вина на стол: «Ну, жена, заживем». А она говорит: «Коровушка-то у нас ушла». Вот горе-то его и встретило. И пошло с тех пор, – от горя бегом, а оно все передом.

Они раскинули шатер бело-полотнянный, Привязали коня ко белу шатру И насыпали пшена белоярого.

Они попили, поели, сами спать легли.

И напали на них 9 разбойников.

И богоданного убили муженька,

И детятко во котле сварили, И меня, бесчастну, во полон взяли. Один-от разбойничек не спит-лежит, Он не спит-лежит, сам выспрашивает: «Уж ты коего города, кой земли?» «Уж я стольного города я Киева!

Уж я славной вдовы Амельфы Тимофеевны!» Родимый брателько слово вымолвил: «Уж вы гой еси, братья родимые!

Мы не малую шуточку нашутили, Мы родимого-то зетелька убили, Родимого племянничка во котле сварили, Мы родимую-то сестричку во полон взяли!»