Фольклорная проза русских старожилов Байкальской Сибири о разорении православных храмов: художественное осмысление действительности

Художественное осмысление действительности в фольклорном творчестве со всей очевидностью прослеживается в нарративах, основанных не на фактах неглубокой удаленности исторических событий, породивших сюжет, а на свидетельствах очевидцев описываемых событий и фактов. Одну из фольклорных форм закрепления исторической памяти, исторического впечатления народа представляет жанр устных рассказов. После ослабления официального идеологического прессинга актуализировались мифологическая проза (былички, бывальщины), устные рассказы - мемораты, фабулаты мировоззренческого содержания о событиях недавнего прошлого. Фольклорная проза русских старожилов Байкальской Сибири содержит многочисленную сюжетно-тематическую группу произведений о разоренных, поруганных православных храмах, святотатстве, разрушении привычного, единственно правильного, по рассказам, православного образа жизни. Эта проза имеет под собой конкретно-историческую основу.

Разорение и разрушение храмов в XX в. было жестоким ударом по народной самобытности и породило многочисленные рассказы, которые со временем получили устойчивые композиционные признаки, сюжетную разработку, систему персонажей в соответствии с традиционными народными представлениями. Среди них есть произведения с развитым сюжетом, есть и повествования, сокращенные до небольшого текста информативного характера, но все они передают эмоциональную реакцию на потрясающие события, выходящие за пределы традиционного миропонимания.

Произведения, основанные на личном впечатлении и воспоминаниях очевидца события, позднее были эмоционально восприняты и осмыслены людьми последующего поколения. Рассказ, отделившийся от очевидца-рассказчика, все более фольклоризуется. Пропущенные через фольклорное сознание реальные события становятся содержанием эстетически организованного устного произведения с определившейся композицией, набором мотивов и типизированных персонажей. По своей сути, оно принадлежит традиционному фольклору с набором фольклорных стереотипий, устойчивыми семантическими оппозициями, такими как добро/зло, свое/чужое, жизнь/смерть.

Говоря о присущих фольклорному сознанию устойчивых понятиях об окружающем мире, о свойственной ему эстетике и особом поэтическом видении мира, Б.Н. Путилов пишет: «В своих основах фольклорное сознание - форма дореалистического художественного восприятия мира. Эмпирическая достоверность и типизация в формах реального не свойственны ему изначально и обнаруживают себя как тенденция на сравнительно поздних этапах истории фольклора (выделено мною. -Р.М.\ Напротив, преобладание фантастического над эмпирическим, идеального над реальным, условного над достоверным, типизация средствами условной трансформации, гиперболы, вымысла, обобщения на уровне желаемого, в виде некоей реконструкции мира характеризуют фольклорную эстетику, по-разному проявляясь в различных жанрах» [1, с. 183]. Жанр устных рассказов как раз и относится к позднему этапу истории фольклора, и произведениям этого жанра свойственны «эмпирическая достоверность и типизация в формах реального». Произведения разбираемого цикла принадлежат современному народному творчеству, но при всем том их характеризует прежде всего фольклорная эстетика с ее типизацией, «средствами условной трансформации, гиперболы, вымысла, обобщения на уровне желаемого». Реальные события и коллективные представления «преломляются сквозь специфическую мировоззренческо-эстетическую систему, которая свойственна именно фольклору» [1, с. 181]. Традиция, сложившаяся в недрах фольклора в современной несказочной прозе не прерывается.

Материалом для данного исследования являются аутентичные тексты регионального фольклора, зафиксированные в 1980-2006 гг. в живом состоянии в старожильческих населенных пунктах, освоенных русскими в XVII-XVIII вв.: Приленье, Нижняя Тунгуска, АнгароЕнисейская зона, Прибайкалье, Забайкалье. Произведения устной прозы, представившие местную вербальную традицию, записаны Г.В. Афанасьевой-Медведевой и опубликованы в качестве иллюстраций к словарным статьям в «Словаре говоров русских старожилов Байкальской Сибири» в двадцати томах [2].

Чтобы проникнуть в смысловую глубину повествований о разрушении православных храмов, следует представить реальную жизнь среды бытования фольклора до нарушения устоявшихся традиционных жизненных норм. Сложившиеся понятия о нормах жизни, духовнонравственных базовых ценностях в народном сознании ориентированы на православную веру, некогда бывшую органичным мировоззрением русского человека. Вся его традиционная жизнь была связана с православным храмом: в главных событиях (крещение, венчание, отпевание усопших) и в повседневной жизни будней и праздников. Народная праздничная культура была храмовой культурой, съезжие храмовые праздники служили соборности православных людей.

Православный храм был символом своей земли, и в народе существовало глубокое осознание своего единства с ним. Это единство имеет глубинные корни, берущие свое начало в мифологической идее о сакральности своей земли и ее особых локусов, охраняемых предками. С принятием христианства мифологическая идея сменилась идеей святости своей территории, которая оберегается Богом, Богородицей, святыми. Храм относится к сакральному пространству, намоленные храмы, иконы, общерусские святые, подвижники благочестия - все это несло охранительную функцию. С разрушением храма, осквернением территории земля становится незащищенной. Вот почему искоренение православной веры, национального русского духа в начале прошлого века началось с разрушения храмов, уничтожения святынь. В народном сознании надругательство над святынями, попрание духовных ценностей, посягательство на этические и эстетические традиции считалось большим грехом, преступлением. «Над иконами ничего делать нельзя: ни смеяться, ни слова плохого говорить. Старики-то которы божест-венны-то, оне знают. Хоть не в тот, хоть не в этот час накажет, но все равно когда-нибудь накажет... Пословица така говорится: Бог много терпит, но больно бьет. Бог он терпялив... » [5, с. 72]. Разорение храмов православные восприняли как народное бедствие, оберегали детей, например, чтобы не видели надругательства над святынями, не травмировались детские души. «Я ешшо маленъка была, сидела у окошка, ее ломать пришли, дак баба мне: ”Учка, (я-то Устья), говорит, - Богова дитё, уйди <...>”. Она - чтоб не глядела я - она шторки (у нас задергушки виселися, бела ситочка, красны полоски) закрыла ети два окошка: “Не гляди!” А эти бескарюжники ташшат это все, топором там рубят да все на светечки - ой, волосы дыбом! <...> [5, с. 41].

Сюжетно-тематический цикл о разрушении, разорении храмов, святотатстве имеет несколько сюжетных разработок, но сводятся они в основном к единой, четко прописанной композиционной схеме: описание красоты храма - трагические события разрушения (осквернения) святыни - судьба лиц (нередко и их потомков), порушивших храм или осквернивших иконы. «А церковъ-то кака была! Железом крыта, красива была. Разорили ее.

Иконы-то все покончали <...>. Стены плакали! И Абалакская икона была, Абалакская икона Богоматери, она вот всех больных подымала. На её нарочи ходили, молилися. Это моя баушка рассказывала. Она же оттуда <...>. Революция-то пошла, церковъ-то зачали отдирать от народа-то, Ленин-то, и стали в ей клуб делать с... >.Один иконы начал рубить! <...>. И, знаешь, у него потом руку повярнуло назад. Бабушка-mo все говорена:

- Его Бог-то наказал за эти за иконы.

А потом сын прострелил руку тут же. Аха. Отец сначала-mo, потом этот прострелил себе руку. Опетъ напомнят:

- Чё же иконы-то ломал, бросал! Чё их ломатъ-то было?! Уж потихоньку надо было убрать, раз велели» [2, с. 93].

Сюжетно-композиционное содержание текстов довольно устойчиво, разночтения - в расстановке акцентов (второстепенный мотив может стать сюжетообразующим), подробностях, введении/утрате дополнительных мотивов. Сохраняется в нарративах свойственная народной публицистике эмоциональность, оценка действительности с традиционных нравственных позиций. Эмоционально-психологический фон окрашивает все повествование от реалистического зачина до мифологизированных финальных мотивов. Реалии (храм, иконы, люди) освещаются прежде всего с точки зрения религиозноправославных категорий - обычаи, совесть, грех.

Основной стержень сюжетного зачина -описание храма или впечатления от его красоты. Зачин иногда представлен в форме краткой констатации местоположения храма, его внешнего благолепия: «У нас же там церков была большая на угоре, белокаменная» [6, с. 62]; «А церковъ-то кака красива была!» [3, с. 42]. Но чаще красота описывается с большой художественной выразительностью, и храм предстает как уникальное неповторимое явление: «А церковъ-то, она же в Белоусовой была. Кака брава была! Сукном обита вся. К дереву сукно, а сверху жалезой было обито. В самой церкви. А наружи тоненьким тёсом она была. Она же теплая была, церква-то». с... >. А какой купол-то был бравый! Блестит! С Хутерган те года едешь - ой, браво блестит!” [4, с. 152]; «А раньше в Кежме церков целая была, она белёная была, кирпичная. Я токо помню, что ее ломали. Мы бегали, может, лет пять было мне. Но я помню, такие бравые купола были, красные, была зеленая большая ограда. Вот она так на угоре была, над рекой.

Её далёко было видно. Поедешь по Ангаре вниз -её далеко было видно. И слышно было» [4, с. 218].

Подготавливая развитие центральной части сюжета, зачин и сам несет серьезные содержательные функции, кроме информативной, включающей топонимические и другие атрибуты («...5 Косой-то степе как была церква-то... »; «У нас же церква была в Макарининой-то, Ивана Предтечи. Брава-брава была!»; «Раньше в июле, второго июля, ходили в Нижнеудинск к Ахтырской Божьей Матери...»), зачин выполняет и иные важнейшие функции. Он служит усилению главной составляющей эстетики народной публицистики - эмоциональности. Воздействие на самосознание слушателей усиливается благодаря заключенной в зачине оппозиции: красота, благолепие/разрушенность, изуродованность, обезображенность.

Степень достоверности описываемых событий была различной: от сообщений очевидцев до слухов, которые питали рассказы местных жителей. Свидетельства о реальных событиях сочетаются в нарративах с комплексом представлений, выраженных в религиозных и мифологических мотивах, обусловленных мировоззрением и эстетическим восприятием действительности - среды, в которой бытовали и сохранялись рассказы. Рационалистические фольклорные мотивы и образы трансформируются в сторону мифического. Рационалистический мотив - храм не поддается разрушению - имеет под собой реальный факт: «Она (церковь. - Р.М.), говорят, на яйцах и молоке... Потому-то и сломать не могли, церкву-то. Киркой да всяко» [2, с. 291]. « В Бумбуе-то церковь была сильная, крепкая, на взлобочке стояла. Стали рушить, а она людям не поддавалась, дак ее тракторами растаскивали. Ташшут, а трос рвется. Не могли. <... >. А то бревно выташшут тросом, а церква как стояла, так и стоит» [8, с. 186].

Описание реальных событий наряду с рационалистическим характером имело религиозную и мифологическую интерпретации. «...оне кресты сымали, дергали, дергали, говорит, обравается, никак не могут. Ну и Василия-то, деда моёго, попросили помочь. А он говорит: “Не мной построено, не мне и рушить”. И вот оне ломали-ломали <...>. А потом, говорит, загудело, затрешшало, и оттуда, говорит, огонь столбом, говорит, вылетел. Народ-то весь ужахнулся! Стояли-то! Как, говорит, грохнет! И крест, там три креста было, самый высокий крест, говорит, прямо в землю с огнем ушел. И улицу повело, мостки-то <...>. А кода болъшой-то крест упал, ташшили его эти делегатки-то да все на светечке, ташшили за веревку, стасковали, и он как упал на землю и в землю ушел. Искали, искали и найти не могли. Купол-то тут, а креста-то нету. А вот куды девался - Бог его знат! А вот маленъкой-то, тот другой так валили, тот крест, тот был тут. А этот болъшой-то, передовик-то, как упал, так и все <...>» [5, с. 41-42]. Традиционный легендарномифологический мотив: клад, (крест и др.) показывается, но не дается в руки, исчезает. Народ «шибко в веру веровал», вот и случались чудеса: церковь разбирают, везут на барже, баржу пробивает, она тонет, утонули все, кто сначала разбирал храм, а затем сопровождал, а церковь осталась. «Баржа осела, и до бревен, где вот церковь, она-то осталась на суше» [7, с. 154]. Были и другие чудеса: икона из монастыря встала, как вкопанная, поднять не могли; кони не повезли на крестный ход, пока не отмыли оскверненные иконы и др. Эмпирическая достоверность переходит в фантастическую условность. Реалистическое повествование переходит в жанровую разновидность фольклорной прозы -мифологический рассказ. Художественное преломление действительности выразилось прежде всего в форме удивительного, чудесного, не объяснимого с позиций материалистического сознания. Художественная традиционность в данной тематической группе устных рассказов проявилась в мифологемах, которые и выполняли внутреннюю структурообразующую функцию.

Трансформируются реалистические повествования не только в мифологическую прозу, но и в легендарный рассказ: «Вот подошла советская власть, начали разграблять храмы, церкви, партиёнцы, коммунисты...», мать не позволяет Ванюшке убрать в доме иконы: «Ванюшка, дорогой, убери иконы и сам убирайся!». X другой приказал матери убрать -и убрала. А далее легендарный рассказ: «...пришло время, сказано по сказанию, Иванушка умер, и тот умер, ага. Иван сидит на том свете в чистой одёжечке (тоже был куммунист), он в праздники там сидит чин-чинарём, Бог-то там и тут. <...>» На вопрос, почему Ванюшка тоже был коммунист, «сидит в порядке, а я работаю грязную работу?», каятник отвечает: «А ты, - говорит, - и веру верил и иконы вынес, а он, гыт, иконы не убрал и веру верил» [7, с. 159].

Нарушены устойчивые нормы православной жизни, совершено преступление перед православным народом, противостоять которому реально не было возможности и упование было на кару Божью за грех, совершенный разрушителями. «Грех-mo какой. с... >  Ему предрекали: “Ну ему все равно плохо будет. ”Ну и знаете , потом у него и пошло... » [2, с. 291]. «Аспид один иконы начал выбрасывать, топтать их, ломать! И у него потом руки начали сохнуть. Мама-mo говорена: “Бог-то наказал его за церковь, за иконы... У него потом всех, семъя-то болъша была, но все выродилися. Кто умер своей смертью, кто как, кто утонул, кого убили. Род-то у него засох, их никого нету. Крови ихной нету на земле”» [2, с. 472]. Оценка человеческой деятельности в рассказах соотносится с православной этикой. Совершен великий грех, за который неотвратимо должна последовать кара Божья, поскольку действия разрушителей были и безнравственны, и преступны. «Церковь разграбили, распорушили... Дак он потом заболел... Бог-то вишь, как наказыват? Грабили церковь, жгли иконы. Дед правильно сказал:’’Это Господь Бог”» [4, с. 218]. «Во как делали-mo! Грешили! Народ-то помраченный был» [2, с. 239]. Бог наказывал и спасал раскаявшегося: «Он упал и (кода падал-mo) и закричал: ”Ой, Господи!”. И подделся за лестницу, за рубаху и увисел - не убился. Его сняли. Но потом ешшо два креста были не сняты. Не убился, что вот в Господа Бога уверили и он подделся. Господь его, Господь поддел - пускай, скажет, люди видят» [3, с. 211].

Христианские и мифологические представления, связанные с верой в магию слова, в фольклорном сознании сосуществуют рядом, в едином сплаве. Кара Божья, грех -категории церковного учения православного верования трансформируются в мифологему о насылании проклятия на разрушителей. В одном из рассказов повествуется, как после проклятия женщиной «безыдонное стало озеро» возле церкви: «Чтоб ты провалилася!». «Дно потерялося» [4, с. 53]. «Старики говорили, что кто сжег церковь, тот и потратится быстро. Ну и вскорости (ну неделя, наверно, не прошла) удавился» [4, с. 152]. Поступки представляются как противоестественные, объяснение физического наказания за нарушение общепринятых норм мифологизировано. Мифологическое осмысление получили реальные факты о трагической участи

«разрушителей».

Широкое распространение получили рассказы о чудесах, происходивших в помещениях, где раньше была церковь. Многие церкви были приспособлены под зернохранилища, склады, клубы, столовые. «И вот церкву-то разрушили, поломали, иконы-то всё повывезли. А дух, видать, остался. И вот в окошках, идешь, смотришь: огонь горит там, в церкви, и музыка играт. Она пустая, никого нету, а играт. Или выскочит оттуда как всё равно ряженый, или поросята выскочат. Никто не знал, как эту церкву проходить» [4, с. 462]. В другом клубе: « И вдруг - раз-раз! - стены зашевелились, ходуном всё заходило - всё бросили, убежали!... То огни загорят там. Там идут - и огни горят. Кто же это огонь оставил? Придут - никаких огней нет» [5, с. 426]. В рассказе о реальной церкви с предполагаемым реалистическим сюжетом мифологические мотивы организованы по всем правилам классической былички. «Вот потом, значит, в церкви сделали столовую, там была столовая <...> И вот сторож на ночь останется, и никто там дежурить не мог -подежурят и уйдут. Говорит, как двенадцать начинается, начинается музыка и начинается пение церковное. Там крилус был (а от оне на кылусе-то на самом сделали столовую, тут зал), вот на эти крылусе и идет музыка и поют, божественно поют» [3, с. 211].

Рационалистические мотивы естественным образом, контаминируются с мифологическими, структурируя межжанровые произведения в стиле и духе классического фольклора. Мифологический мотив образует иную повествовательную модель, является важной структурообразующей составляющей произведения. Сюжетное ядро смещается в сторону мифологического, и повествование по сути своей превращается в типичную быличку, которая и выражает основную мысль рассказа. Мифологема становится самостоятельной и самодостаточной сюжетной линией, соотносимой в Указателе Зиновьева с сюжетным типом Б1 16 «Домовой выживает хозяина из дома» [10, с. 305-320]. Являясь дополнительным по своей главной функции в основном реалистическом повествовании, мифологический мотив становится семантическим центром произведения. Он подвел итог рассказу: преступление повлекло наказание, святотатство ни к чему хорошему не привело.

В сложившейся системе персонажей данной сюжетно-тематической группы произведений несказочной прозы можно выделить два глав- ных типа, которые формируются в соответствии с народными представлениями о нормах традиционной жизни: нарушители правил и норм традиционных нравственных ценностей и радетели православной веры. Типология персонажей строится прежде всего на семантической оппозиции свой / чужой, разделение проявляется в отношении к святыням: храм разрушали / сохраняли, иконы оскверняли / спасали.

Фольклорный персонаж действует в типичной фольклорной ситуации: запрет - нарушение - наказание. Семантика народного фразеологизма «креста на тебе нет» в данной ситуации расширяется: это уже не просто безбожник, поправший религиозные нормы, поступивший не по-православному, но человек, выпавший из числа людей данного сообщества - чужак. Здесь можно говорить о сложившемся образе разрушителя православных устоев народной жизни.

Набор функционально-типологических признаков, характеризующих персонаж, количественно небольшой, но он создает типизированный образ. Это прежде всего воспринимаемый фольклорным сознанием человек чужой (по происхождению или социальному статусу, или местожительству -приезжий, или по своим моральным качествам). «Тут у нас Гошка Жуков, каторжный, милиционеришка, его боялись как огня»; «Один, гыт, мужик, он председателем в сельском совете работал, а алошный (алчный. - Р.М) был; «...он нехороший был, как это сказать -тряпло. От тоже его не любили, такого человека», « Каки-mo варвары пришли и все иконы расташшили».

Второй тип персонажей представлен радетелями православной веры, теми, кто противостоял разрушителям. В бесхитростных народных рассказах спустя десятилетия представлена зримая картина народного бедствия и противостояния. «Во как делали-то! Грешили! Народ-то помраченный был» [2, с. 239]; «Вот каку Чудину-то творили! Какой грех!»; «Уж потихоньку надо было убрать, раз велели» [2, с. 39]. Протест выражался в мольбе, проклятии: «Старухи воют, проклинают: “Палачи! У вас руки отсохнут!”» [5, с. 45]; «Отец рассказывал. В Батурина Суворов приезжий был, взялся снимать колокола с утра. Люди все окружили и просили, и умоляли, и проклинали, чтоб упал и разбился, чтоб змеи переели всю семью. И точно, уехал в Татаурово, здесь жить не мог - всеобщее презрение. В Татаурове умерла вся семья, сначала он с сыном, потом и остальные от укусов змея»

(Записано от Лабыциной Н.И., 1921 г.р., с. Турунтаево Прибайкальского р-на РБ, 1990 г. - Личный архив автора).

В общем-то законопослушные люди с риском для собственной жизни спасали храмовые святыни, уносили домой иконы, прятали. «Старухи плачут! Раньше знашъ какой народ был, веру держал?! Митревский, бедный парень (пош-то Господь не спас?), Вася Митревский, он заскочил и давай старухам, окошки открыл <...>, он открыл, старухи юбки вот так вот подставили широки, и он старухам в эти юбки бросал иконы: “Берите скорее да убегайте!” <...> А там Анна Кирюшиха-то была, ой, как боголюбица-то, да Гоха этот ее поймал (капошна старушонка была), дак она, девка, зажала икону в юбки. Ника не отдает ему. И ты чё думашъ?! Он ее к телеге привязал и напроход до Устья, до Баргузина, до сборни уташшил. Там она трое суток просидела и на коленочках икону держала, но не отдала <...>. Ну старухи-то которы боевые были старухи, не боялись. Ну вот одну бедну тётку Анну Кирюшиху-то, боголюбицу-то. Потом идет, бедна, босиком, иконочку к себе эту прижала, она большая икона, я помню, прижала к себе, бедная, идет. Не отдала! Не отдала она её ни за что!»[5, с. 43].

К этому же типу персонажей следует отнести и народных рассказчиков. При кажущемся индивидуальном многообразии повествователей в рассказе представлен типизированный образ: описывая действительность, рассказчик не остается равнодушным к ней, стараясь свое эмоциональное восприятие передать слушателям.

Художественный образ современной фольклорной прозы разбираемой сюжетнотематической группы сводится к единству с созданными в фольклорной традиции типизированными образами, выражающими философию жизни народа. Но в них сложилась своя эстетика, свои принципы отражения действительности. Надо отметить, что имена собственные в фольклорном произведении употребляются обычно как стилевые единицы, как символ (сказочный Иван, Анастасия - краса, Алёнушка), в современной фольклорной прозе о разрушении храмов это вполне реальные имена, сохранявшиеся в народной памяти: добрую память оставил человек или худую.

Итак, осмысление действительности в современной фольклорной прозе выражено в изобразительных средствах, возникших в глубине фольклорной традиции. Религиозные представления и их мифологизация, народное осмысле- ние реального исторического факта через традиционные фольклорные сюжеты и мотивы - все это свойственно именно традиции фольклорного творчества.

В современной фольклорной прозе происходит переплетение, сращивание рационального и сверхъестественного. Реалистическая проза мифологизируется, информативная функция ослабевает, в связи с чем маргинальными становятся реалистические мотивы, сюжетообразующим звеном выступают мифологические мотивы. Это дало основание А.Г. Игумнову отнести зафиксированные в XXI в. устные рассказы данного тематического цикла к мифологической прозе [11, с. 106-119].

Функции жанра устного рассказа в современ ном бытовании претерпели изменения. Эмоциональное воздействие ослаблено, теперь преобладает информативная функция, сообщение: что было сделано, когда, кто и как причастен; и, наконец, дидактическая функция породила мифологемы, которые стали сюжетообразующими в повествовании.

Современная фольклорная проза как система имеет свои художественные средства отражения действительности, свои принципы отношения к ней. Конкретно-историческая действительность, послужившая основой для сюжета устных рассказов, уступает главное место в повествовании мифологическим мотивам, но функция их направлена на усиление исходных реалистических мотивов.