Формирование системы культурной безопасности КНР в условиях современной глобализации

1Забайкальский государственный университет, Чита, Россия, , 2Хэйлунцзянский институт иностранных языков, Харбин, Китай

,

Глобализация стала своего рода мейнстримом современной мировой повестки. В ее условиях многие страны, включая Китай, столкнулись с различными вызовами в сфере безопасности, в том числе и культурной, что в свою очередь актуализировало изучение данного феномена и сопряженных с ним вопросов.

На шестом пленуме ЦК КПК семнадцатого созыва было справедливо отмечено: «Сегодняшний мир находится в периоде великого развития, великих перемен и великой корректировки. Мир многополярен, экономическая глобализация углубляется, наука и технологии меняются с

каждым днем, учащаются различные идеологические и культурные обмены и противостояния, статус и роль всесторонних соревнований в национальной силе становятся более значимыми, задача обеспечения национальной культурной безопасности – более трудной»1.

Впервые толкование термина «глобализация» в русле культурологии осуществил Р. Роберт-сон: в 1992 г. он подробно изложил основы данной концепции в специальном исследовании – «Globalization: Social Theoryand Global Culture» (Robertson, 1992). Она отражает взаимосвязь глобальных тенденций общественного развития с локальными особенностями национального культурного развития. По словам исследователя, «пока экономика является ведущим звеном в отношениях между обществами и в различных формах транснациональных связей, она подвержена влиянию культурных условностей и кодов» (Robertson, 1992). Поэтому становятся важными те вопросы, которые относятся к культуре, определяющей «структуру и форму большинства социальных отношений (от враждебных до дружественных) между социумами, организованными по национальному принципу» (Robertson, 1992). Р. Робертсон заключает, что «много-национальность и многокультурность становятся всё более значимыми факторами формирования внешней политики» (Robertson, 1992).

Аналогичную позицию, по замечанию Чэн Шувэнь, Чжэн Шипэн (2012), можно обнаружить и у Р.Дж. Самуэльсона, который фиксирует влияние глобализации на национальную культуру: «Глобализация – это палка о двух концах. Это не только эффективный способ ускорения экономического роста, распространения новых технологий и повышения уровня жизни богатых и бедных стран, но и угроза нарушения национального суверенитета»2. Поддерживая его мнение, Чэн Шувэнь и Чжэн Шипэн акцентируют внимание на том, что глобализация – «весьма противоречивый процесс, который разрушает местную культуру и традиции и угрожает экономической и социальной стабильности» (Чэн Шувэнь, Чжэн Шипэн, 2012: 100).

Специалист в области этнических проблем, расовых отношений, культурной идентичности американских иммигрантов и в социальной политике США Натан Глейзер3, по словам Е.В. Гавриловой, рассматривает глобализацию как «общемировое распространение преимущественно западной информации и средств развлечений с их предполагаемым воздействием на общественные ценности в тех местах, которых они достигают» (Гаврилова, 2022: 99).

Исследования глобализации и ее влияния на культурные процессы китайскими учеными Бао Цзунхао (2003), И Цзюньцин (2002), Сунь Цзяньдун (2015), Чжао Лэй и Ма Цзиншу (2019), Чэнь Исинь (2003) и др. во многом схожи с аналогичными работами их западных коллег. Исследователи отмечают все более выраженный поликультурный характер процессов глобализации и описывают возможные угрозы, которые возникают в связи с этим для культурной безопасности страны.

В российской научной мысли исследования проблем культурной безопасности Китая, порождаемых глобализационными процессами, обнаруживаем в работах Н.А. Абрамовой и К.С. Хатьковой (Хатькова, Абрамова, 2014), О.А. Борисенко и М.Н. Фоминой (Borisenko, Fomina, 2019; Borisenko et al., 2018), М.В. Казанина (Казанин, 2016), В.М. Феоктистова4 и в других. Авторы анализируют проблему исследования в контексте соотношения традиционных и современных ценностей, через глобализирующуюся культуру и проблемы национальной безопасности.

В современных условиях одной из важнейших задач государственной политики Китая является построение эффективной системы культурной безопасности, целью которой позиционируется сохранение культурного наследия страны, развитие и защита ее ценностей, а также обеспечение культурной независимости и разнообразия. Уже сегодня Китай успешно реализует ряд направлений, которые позволяют ему формировать систему собственной культурной безопасности. Пожалуй, одним из главных инструментов ее обеспечения является принцип культурной самодостаточности и концепция «мягкой силы»: страна ставит перед собой цель развивать культуру и искусство, сохранять их и популяризировать.

Современная концепция мягкой силы Китая была интегрирована в национальную интеллектуальную среду не сразу. Изначально перспективы ее исследования были сформулированы в очень узком научном кругу. В 1992 г. на китайский язык была переведена книга Джозефа Ная （Най, 1992）, в которой он представил идею манящего культурного образа США, призванного определять дальнейшую политическую повестку.

А уже в 1993 г. китайский исследователь Ван Хунин опубликовал статью, в которой рассматривал культуру как одну из составляющих «мягкой силы» （Ван Хунин, 1993）. Несмотря на хороший старт, на протяжении 1990-х годов исследования мягкой силы в Китае отодвигались на второй план, так как усилия, в основном, были направлены на перевод и анализ работ Дж. Ная. Только после череды экономических реформ и введения принципа «Великое возрождение китайской нации», ученые КНР приступили к конкретным исследованиям и «выстраиванию» своей собственной концепции мягкой силы.

Сам термин «мягкая сила» был переведен на китайский язык разными способами. Понятие «жуань шили» （ 软实力 ） обычно используется для описания «мягкой силы», «жуань цюаньли» （ 软权 力 ） переводится как «мягкая власть», «жуань голи» （ 软国力 ） – как «мягкая сила государства». Однако «жуань шили» больше используется в контексте культурного строительства и имеет выраженную внутреннюю направленность. «Жуань цюаньли» преимущественно употребляется в значении «международная сила». Отличаются от выше рассмотренных и также используются в научных публикациях такие расширенные понятия, как «вэньхуа жуан шили» （ 文化软实力 ）, что переводится как «мягкая сила культуры» и «гоцзя вэньхуа жуан шили» （ 国家文化软实力 ） – «национальная мягкая сила культуры». Культурная мягкая сила рассматривается как инструмент и фильтр для противодействия между западным влиянием на Китай и влиянием последнего на международное сообщество. Этот подход в современных исследованиях наиболее популярен. Его автором является китайский ученый и партийный деятель Ван Хунин. Он постулирует, что в основе «мягкого» влияния КНР должна лежать культура, особенно традиционные китайские ценности （«совпадающее единство неба и человека», «гармония многообразного и несходного»）, модифицированные Коммунистической партией Китая （КПК） в концепцию «гармоничного общества и мира».

В результате проведенного исследования Ван Хунин выделяет в структуре «мягкой силы» Китая следующие элементы: политическое руководство и систему, международный образ страны, национальный дух, международную стратегию государства, уровень развития науки и техники （Ван Хунин, 1993: 91）. Систематизация их позволила Вану Хунину говорить о том, что именно фактор культуры становится в современной архитектонике международных отношений ключевым критерием для оценки событий и основой для формирования «мягкой силы». Следовательно, рост ее в национальном понимании возможен только при условии распространения культурных ценностей на другие государства и мировое сообщество. Для развития данной концепции Ван Хунин вводит понятия «суверенитет культуры» – «вэньхуа чжуцюань» （ 文化主权 ） и «гегемония культуры» – «вэньхуа бацюань» （ 文化霸权 ） （Ван Хунин, 1993: 93）. Необходимо отметить, что сам термин гегемония – «ба» （ 霸 bà） имеет более глубокий смысл в китайском политическом дискурсе. Это – «путь насилия» бадао （ 霸道 bàdào） – принцип управления силой, который имеет крайне негативные коннотации в отличие от «царского пути» вандао （ 王道 wángdào）, принципа добродетельного правления, исключающего насилие.

Коммунистическая партия Китая также во многом способствует продвижению национальной концепции мягкой силы. В докладе бывшего генерального секретаря Ху Цзиньтао на 17-м съезде КПК в октябре 2007 г. были изложены национальные цели и стратегия мягкой силы. Политик обосновывал, что культура является «важным источником национальной сплоченности и творчества», что она становится «значимым фактором в конкурентной борьбе национальной идеологии». Поэтому, чтобы обогатить ее духовно, необходимо «стремиться к передовой социалистической культуре, … к новому подъему социалистического культурного строительства, стимулировать культурное творчество всего народа, укреплять авторитет национальной культуры с помощью мягкой силы»1. Действующий генеральный секретарь КПК Си Цзиньпин в декабре 2013 г. отметил, что усиление китайской мягкой силы связано с позиционированием КНР на мировой арене, ее международным статусом и степенью влияния. Он подчеркнул, что необходимо стремиться к распространению современного понимания китайских ценностей, которые являются социалистическими, но имеют национальную специфику, а для этого необходимо «укрепить и расширить внешние коммуникационные платформы, внести современное китайское понимание ценностей во все области международного обмена и сотрудничества»1.

На основе анализа научных исследований можно заключить, что сегодня принцип «мягкой силы» культуры реализуется Китаем как во внешней, так и во внутренней политике. Во втором случае это происходит через: 1) различные программы по сохранению и популяризации китайской культуры; 2) контроль над иностранным влиянием (системы «Золотой щит»; цензура СМИ, телевидения и радиовещания); 3) защиту культурного наследия (проведение реставрационных работ, создание музеев, реализацию образовательных программ по передаче знаний о культурном наследии молодому поколению).

Во внешней политике реализация принципа «мягкой силы» культуры обусловлена следующими подходами: 1) интенсификацией культурного обмена (организация выставок, фестивалей, конференций и других мероприятий, которые позволяют понять и полюбить китайскую культуру и одновременно укрепляют национальную идентичность); 2) распространением китайского языка (поддержка и развитие его как иностранного, обеспечение доступности обучения ему для заинтересованных лиц). Так, например, Гао Юнань рассматривает работу Институтов Конфуция как реализацию мягкой силы культуры на внешнем уровне (Гао Юнань, 2014: 56).

Таким образом, мы видим, что между внутренним и внешним уровнем реализации политики «мягкой силы» существуют отношения взаимодополняемости и взаимообусловленности.

Я.С. Меркушина также рассматривает «мягкую силу» Китая как инструмент формирования системы культурной безопасности страны. Она подчеркивает, что Китай на современном этапе развития все более активно применяет стратегию «мягкой силы» в формировании национальной культурной идентичности населения государства. Она обращает внимание на то, что внедрение политики культурного национализма, единого языка общения и СМИ, разработка льгот для национальных меньшинств, а также контроль над информацией в сети Интернет являются лишь частью методов «мягкой силы», обеспечивающих формирование общества, объединенного на базе общей культуры, истории и обладающего совокупной национально-культурной идентичностью (Меркушина, 2013: 75–76).

Хотя область исследований культурной безопасности Китая в рамках научной теории охватывает чуть более десяти лет, она уже представляет определенное системное видение проблемы (культурная безопасность – национальные ценности), механизм реализации («мягкая сила») и становление стратегии культурной политики КНР. Хай Хуэйлин предлагает рассматривать последнюю на уровне трех аспектов: создания культурной системы, совместимой с рыночной экономической системой; построения социалистической державы, что требует повышения качества гражданской культуры, развития культурных производств и предприятий, оптимизации управления культурой, продвижения ее за границу и т. д.; содействия модернизации национальной системы культурного управления и потенциала (Hu Huilin, 2019: 7–8). Они достаточно полно для современного этапа раскрывают сущность и специфику действий КНР в этой сфере.

Таким образом, проблемы культурной безопасности Китая сегодня являются сферой научных дискуссий, поисков, что стимулирует ученых, специалистов в области социальных и гуманитарных исследований к обоснованию концепции культурной безопасности государства, которая отражала бы стратегию страны в этом отношении. И здесь необходимо остановиться на одном значимом факте политики культурной безопасности в контексте реализации идеи Дэн Сяопина «Одна страна, две системы». Еще лет десять тому назад в научном дискурсе периодически стало встречаться понятие «азиатская идентичность», консолидирующее конфуцианские и современные восточные ценности в пространстве Юго-Восточной Азии. Стоит заметить, что, например, политические процессы, происходящие в пространстве отношений с Тайванем, рассматриваются КНР как внутренние, но исходя из вмешательства западных сил в их разрешение, они приобрели внешний политический вектор развития. В этих условиях такой уровень культурной безопасности, как культурная идентичность, становится системообразующим, если анализировать его в контексте концепции «Одна страна, две системы» и рассматривать как составляющую азиатской идентичности. Однако эта проблема составит перспективу наших дальнейших научных изысканий.