Функциональная взаимосвязь показателей модальных смыслов в речи героев поэмы Н.В. Гоголя «Мертвые души». Часть 1

В контексте исследования прагматики средств выражения модальных смыслов представляется важным изучение взаимодействия разных групп таких средств (частиц, вводно-модальных слов, грамматических форм наклонения, модальных глаголов, предикативов и прилагательных) в коммуникации, в том числе в конкретных текстах, где они выстраиваются в многомерные функциональные комплексы и формируют образы говорящих и их адресатов. Одним из интереснейших источников подобного материала является проза Н.В. Гоголя, и в частности поэма «Мертвые души». Известно, что еще В.В. Виноградов, впервые выделивший модальные слова русского языка в особую функционально-семантическую группу [Виноградов 1947], иллюстрировал их употребление примерами из Гоголя. Давно отмечено, что модальные слова являются важнейшим элементом палитры художественных средств в гоголевской прозе, и новейшие научные труды о модальности продолжают уделять его колоритному материалу немало внимания [Левонтина 2023]. Филолог и переводовед И. Эвен-Зохар относит такие слова к группе “void pragmatic con- nectives” – важных в прагматическом плане связующих элементов дискурса, которые кажутся носителю языка десемантизированными, но требуют особых усилий при освоении языка иностранного и нередко утрачиваются при переводе из-за невозможности адекватной интерпретации [Even-Zohar 1990]. В отечественном переводоведении проблему интерпретации таких элементов описал еще К.И. Чуковский, а затем, очень детально, Я.И. Рецкер [Рецкер 2007, 166-184]. И. Эвен-Зохар особо отмечает гоголевскую прозу, призывая ученых обратить внимание на индивидуализацию репертуара модальных слов у каждого из персонажей великого автора [Even-Zohar 1990, 226-228].

Стремясь решить эту задачу, мы расширили предмет исследования, чтобы не только выявить репертуар модальных слов (в современной лингвистике они определяются как дискурсивные слова [Путеводитель по дискурсивным словам… 1993, 7], см. работы Д. Пайара, К. Л. Киселевой, Е.Р. Добрушиной, Е.А. Мишиной, О.Е. Пекелис и др.) в речи ключевых персонажей «Мертвых душ», но и охарактеризовать их функциональное соотношение с формами наклонения глагола, модальными глаголами и предикативами [Теория функциональной грамматики 1990]. Соединение количественного и функционально-семантического анализа может добавить новые результаты к существующим характеристикам речевых портретов героев поэмы [Наумова 2009; Коковина 2013], а также привлечь внимание переводчиков к этому аспекту ее поэтики.

Таким образом, целью работы стал количественный и функционально-семантический анализ лексических и грамматических средств реализации модальных смыслов в речи героев поэмы Н.В. Гоголя «Мёртвые души», а также характеристика и сопоставление наборов таких средств в высказываниях ключевых персонажей.

Средства выражения модальных значений в художественном тексте как объекты количественного и функционально-семантического анализа

В.В. Виноградов охарактеризовал возникающие в высказывании «модальные отношения» как отношения «субъективно-объективные», «отношения всего высказывания или предложения к реальности» [Виноградов 1947, 725]. Функциональная грамматика выделяет модальные значения возможности, необходимости, желательности, достоверности и повелительности, формирующие свои функционально-семантические поля [Теория функциональной грамматики 1990]. В других концепциях эти смыслы структурируются относительно «ядерных» значений деонтической и эпистемической модальности (и более сложной оптативной модальности), см. работы Е.В. Падучевой, В.А. Плунгяна и мн. др.

Спектр языковых средств выражения модальной семантики традиционно подразделяется на: собственно грамматические (формы наклонений глагола), лексико-грамматические (модальные глаголы, предикативы и прилагательные) и лексические средства (модальные слова, включающие, по В.В. Виноградову, модальные частицы, слова и сочетания). Все больше внимания привлекают синтаксические способы трансляции модальных смыслов – специфические конструкции, имеющие определенные просодические характеристики (см. работы Н.Ю. Шведовой, Т.М. Николаевой, И.М. Богуславского, К.Я. Сигала, Е.А. Стародумовой и др.).

Продуктивный ракурс изучения модальных средств предлагает А.Д. Ште-линг, противопоставляющий высказывания о третьем лице (по модели «Я тебе о нем говорю») высказываниям, вовлекающим только говорящего и адресата (по модели «Я обращаюсь к тебе») [Штелинг 1996, 183]. Если в предложениях первого типа (Петр идет / пришел бы / может быть, придет) модальные элементы квалифицируют объективную действительность, то в предложениях второго типа (Петя, ну подойди же!) они ярко выражают отношение говорящего к собеседнику и к ситуации речи. Разные средства выражения модальности тяготеют к первому или второму употреблению и взаимодействуют с разными элементами контекста. Соответственно, исследуя комплекс средств выражения модальных смыслов в речи героев «Мертвых душ», мы будем учитывать эти особенности употребления и привлекать в анализе контекст высказываний (использование частотных обращений, междометий, оценочной лексики и др.).

Описывая репертуар модальных средств в речи каждого из ключевых персонажей поэмы, мы будем опираться на результаты количественных подсчетов по тексту произведения, охарактеризуем и сопоставим частотные элементы (с учетом их семантики) – как в рамках репертуара, так и между репертуарами.

Известно, что для сферы изучения дискурсивных слов характерны многочисленные расхождения между научными концепциями. Основным ориентиром в нашем исследовании стали «Словарь русских частиц» под ред. Э.Г. Шим-чук и М.Г. Щур [Шимчук, Щур 1999] и «Большой толковый словарь русского языка» под ред. С.А. Кузнецова [БТС 2000], однако при характеристике каждого элемента учитывались данные всех вышеперечисленных источников. В исследовании комбинируются эвристический метод и метод контекстуального анализа, результаты количественных подсчетов осмысляются в функциональном ключе.

Средства выражения модальных смыслов в речи помещиков: общие данные

Дискурсивные слова составляют в речи помещиков, беседующих с Чичиковым, от 8,2% (в речи Собакевича) до 13,3% (в речи Коробочки). Это значимая часть их высказываний: для сравнения, в речи помещика Троекурова из романа А.С. Пушкина «Дубровский» около 4% таких слов, у Рашевича, помещика из рассказа А.П. Чехова «В усадьбе» (принимающего у себя гостя, как и герои Гоголя принимают Чичикова) – всего 2,8%. У сатирически изображенного И.С. Тургеневым в «Записках охотника» «гостеприимного» помещика Стегунова 7,8% таких слов.

Изобилие частиц, модальных слов и сочетаний – общая черта речи всех пяти гоголевских помещиков. Создавая «галерею» их «портретов», автор как сатирик утрирует черты героев, в том числе и речевые характеристики, стремится показать характер человека на нескольких страницах поэмы, как «в капле воды». Подвергнув героев «испытанию» встречей с аферистом Чичиковым, Гоголь получает возможность раскрыть их черты полно и ярко, не только в обычной, но и, так сказать, в стрессовой ситуации.

С другой стороны, репертуары средств выражения модальности в речи помещиков заметно различаются. В их отборе отражается отношение каждого помещика к миру, оценка собственного положения в нем, характер взаимодействия с собеседниками, темперамент, образованность и многое другое. Герои по-разному строят свою речь и реагируют на речь окружающих.

Самый высокий процент употребления клауз с предикатом в ирреальном наклонении – у Манилова, далее следуют Ноздрев и Плюшкин, однако соотно- шение форм сослагательного и повелительного наклонений в разных значениях, в прямых и переносных употреблениях у говорящих сильно различается, так же как использование лексико-грамматических модальных средств. Рассмотрим репертуар каждого из героев подробнее.

Репертуар средств выражения модальной семантики в речи Манилова

Манилов произносит в поэме реплики, включающие в общей сложности 880 слов, из которых 9,4% составляют дискурсивные слова. Во-первых, это 18 частиц в 55 употреблениях (расположим их по убыванию частотности): уж, вот, а, да, ну, как, даже, еще, именно, только, и, неужели, так, хоть, всё, точно, таки, -с .

Частица УЖ (11 употреблений) является самой частотной только в речи Манилова. Это заставляет нас обратить внимание на ее специфику. Манилов использует ее в разных значениях, но во фразах с определенными прагматическими установками.

Рассмотрим сочетания УЖ с императивом, например, во время известной сцены «в дверях», когда Манилов и Чичиков настойчиво пропускают друг друга вперед:

– Нет уж извините, не допущу пройти позади такому приятному, образованному гостю.

– Почему ж образованному?.. Пожалуйста, проходите.

– Ну, да уж извольте проходить вы.

– Да отчего ж?

– Ну, да уж оттого! – сказал с приятною улыбкою Манилов.

И.Б. Левонтина так описывает прагматику сочетаний УЖ с императивом: «Говорящий признает, что адресат имеет право не принимать его просьбу во внимание, но все же просит выполнить ее» [Левонтина 2023, 210]. УЖ придает доверительный характер просьбе и указывает на признание говорящим авторитета адресата или на зависимость от адресата [Шимчук, Щур 1999, 131]. Манилов не просто упрашивает Чичикова принять проявление своей вежливости, но и подчеркивает, что другое положение дел для него, гостеприимного хозяина, совершенно невозможно (реализуется отмеченная И.Б. Левонтиной для УЖ идея шкалы). Возникает ощущение гипертрофированной, гротескной вежливости, того, о чем сам Гоголь пишет: «чересчур передано сахару». Последняя фраза в диалоге не представляет никакой аргументированной мотивации, она точно соответствует характеристике: «Во многих случаях УЖ показывает, что говорящий предлагает считать данное объяснение достаточным» [Левонтина 2023, 207]. Эта фраза вполне естественно звучит по-русски, но придает диалогу абсурдный оттенок.

УЖ также работает во фразах с гипертрофированными положительными признаками объектов маниловских похвал, в первую очередь Чичикова: Уж такое, право, доставили наслаждение, майский день, именины сердца. Здесь УЖ «выражает оценку количественной характеристики предмета или степени проявления признака как чрезмерных, превышающих обычные представления говорящего о возможном или допустимом» [Шимчук, Щур 1999, 132]. Манилов подчеркивает гостеприимство жены: Да, уж она бывало всё спрашивает меня: «Да что же твой приятель не едет?», «остроумие» сына Фемистоклю- са: <…> если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазенки и забегают. Преувеличенные похвалы раздаются также «препочтен-ным и прелюбезнейшим» чиновникам уездного города. Отметим, что Манилов никогда не реализует другой спектр смыслов: значение недоверия (ну уж), отрицания ожиданий адресата (нет уж), выбора из негативно оцениваемых вариантов (уж лучше). Смыслы УЖ строго отобраны автором для создания эффекта позитивной назойливости, чрезмерной угодливости.

Частицы ДА и НУ, как можно заметить по примерам, часто комбинируются с УЖ в речи Манилова, что создает усиливающий эффект. НУ с императивом сообщает высказыванию фамильярную окраску [Шимчук, Щур 1999, 96]. ЕЩЕ и ДАЖЕ комбинируются с компаративом, усиливая оценку: Вы всё имеете, всё имете, даже еще более.

Особую роль в ключевом диалоге Манилова с Чичиковым о покупке мертвых душ играет частица КАК. Она выражает здесь недоумение и удивление, «обусловленное тем, что говорящий, оценивавший некоторую ситуацию как невозможную, в момент речи обнаруживает, что это предположение не соответствует действительности» [Шимчук, Щур 1999, 71]: Как -с? извините... я несколько туг на ухо, мне послышалось престранное слово... Как , на мертвые души купчую? Как в цене?

Разговор о «негоции» совершенно не соответствует сценарию задушевной беседы с приятным собеседником, и повторяющая частица подчеркивает изумление и растерянность героя.

В целом модальные частицы в речи Манилова выделяют три его черты: активную, «угодливую» вовлеченность в диалог, преувеличение удивительных черт собеседника и окружающих и неготовность к их проискам.

Вводно-модальные слова и сочетания образуют в высказываниях помещика несколько функциональных групп, отвечая за: привлечение внимания, активизацию общения с опорой на мнение собеседника ( знаете, не правда ли ), метатекстовую деятельность, а именно демонстрацию осторожного подбора слов ( так / можно / лучше / с позволения сказать, в некотором роде, то есть , и даже чтоб еще более, так сказать, выразиться) и выражение степени уверенности ( может быть, конечно, право, в самом деле, будьте уверены ). Нельзя не отметить, что уверенность Манилов выражает не по поводу реальных событий, а в связи с со своими мечтаниями, где используется сослагательное наклонение: Как было бы в самом деле хорошо, если бы жить этак вместе, под одною кровлею. Тогда, конечно , деревня и уединение имели бы очень много приятностей .

Именно обилие форм сослагательного наклонения (23 во фразах и в мыслях героя) призвано почеркнуть мечтательность, прожектерство Манилова. Учета требуют предикативные единицы, транслирующие соответствующую семантику даже при эллиптическом опущении глагола или частицы, конструкции если бы +инфинитив, чтобы +инфинитив, чтобы +формы на -л. «Зыбкость» содержанию высказываний придают, вкупе с формами сослагательного наклонения, неопределенные местоимения и модальные сочетания, формирующие приблизительные, неточные номинации и описания: <…> другое дело, если бы соседство было хорошее, если бы , например , такой человек, с которым в некотором роде можно было поговорить о любезности, о хорошем обращении, следить какую-нибудь этакую науку, чтобы этак расшевелило душу, дало бы , так сказать , паренье этакое ...

Формы повелительного наклонения Манилов также использует как этикетные, их императивность «стерта». Из 21 формы во множественном числе, обращенной к Чичикову, 11 – это позвольте ( Позвольте мне вас попотчевать трубочкою. Позвольте вам этого не позволить ), четырежды используется форма извините . Навязчивая вежливость Манилова представлена здесь очень ярко. 6 форм императива в единственном числе, обращенные к жене и к слугам, используются вместе с обращениями, которые транслируют социальные смыслы, нивелирующие «приказной» характер императива: Разинь, душенька, ротик. Послушай, любезный.

Из лексико-грамматических модальных средств чаще других используются модальные глаголы со значением желания при субъектах, которыми выступают собеседники Манилова: герой интересуется тем, чего хотят окружающие, спрашивает их об этом ( хочешь быть посланником, хотите ехать, желаете купить, изволили выразиться ). Интересно, что к себе Манилов глаголы с таким значением не применяет, он использует глагол мочь с отрицанием, проявляя скромность в оценке своих способностей (не могу знать, не могу достичь, не мог получить образования ). Слова со значением деонтической модальности реализуют внешнюю, как бы не инициируемую говорящим необходимость: Душенька, нужно будет завтра похлопотать чтобы в эту комнату хоть на время поставить мебель. Об этом, я полагаю, нужно спросить приказчика. Единственную настойчивую просьбу Манилов применяет, когда упрашивает Чичикова сесть в кресло: ради или не ради, но должны сесть .

Таким образом употребление дискурсивных слов, форм ирреальных наклонений и показателей внутрисинтаксической модальности представляет нам образ преувеличенно вежливого и предупредительного собеседника, прекраснодушного и наивного мечтателя, который испытывает трудности с точными формулировками.