Гастрономическая сатира Андрея Платонова: поэтика и социальная критика

Творчество Андрея Платоновича Платонова (1899–1951) середины 1920-х – начала 1930-х годов воспринималось современниками как социальная сатира. Платонов действительно обладал даром остроумия, «соленой и желчной резкостью» [20: 26], умением «играть словом и образом» [18: 96]. Л. Гумилевский отмечал выраженное «сатирическое начало в этом по-чеховски деликатном и снисходительном человеке» [7: 62]. Платоновский смех мог быть и очень злым, особенно если критика касалась общественных пороков. Но в сочетании с любовным отношением к человеку труда, глубокой укорененностью в философской мысли и традиции

Серебряного века сатира писателя обрела неклассическую «архитектоническую» форму, под которой М. Бахтин понимал особые отношения автора, героя и читателя1. Вслед за Ф. М. Достоевским, Л. Н. Толстым и сатирикон-цами Платонов пришел к диалогической концепции бытия, о чем мы писали ранее (см.: [15: 36]). Он подверг «сомнению концепцию готового мира, тождественного себе человека и истины как отвлеченной идеи» [19: 27–28]. Его герои-чудаки ищут истину в области экзистенциальных смыслов, а произведения демонстрируют «сочетание комического и трагического», «экзистенциальную вневременность и внепростран-ственность» [10: 199].

Сатира Платонова диалогична в бахтинском понимании, поскольку, в отличие от монологической сатиры (где автор однозначно высмеивает объект), предполагает синкретизм объекта и субъекта, множественность голосов и разные точки зрения героев и автора. Смеховой код в платоновских произведениях не всегда опознается. Ирония автора настолько зашифрована, а границы между серьезным и комическим так стерты, что авторское высказывание нельзя трактовать однозначно. Оно получает «возможность двоякого истолкования одних и тех же исходных символов. Причем <…> в смысле самом фундаментальном – онтологическом» [12: 212]. Природу платоновской сатиры помогает понять его собственное высказывание: «Сатира – это исключительное искусство идеи и мысли»2.

В последние годы гастрономическая тема все чаще становится объектом исследований. Авторы выявляют, что пищевые практики являются отражением религиозных верований народа, маркерами материального состояния, общественного статуса человека [22], определяют ценностные ориентиры эпохи [6], отражают «лингвокультурн<ую> картину мира» [5: 708], а гастрономический код «перекликается с рядом иных культурных кодов – растительным, природным, мифологическим и др.» [17: 775]. По мнению И. В. Якушевич, пища человека соотносится с основополагающими библейскими символами, связанными со «здоровьем и жизнью», «почитанием Бога», жертвой [21: 48].

Творчество Платонова с его «скудным» миром и существованием персонажей на грани жизни и смерти, казалось бы, исключает гедонистическое восприятие пищи. Говоря о работах, посвященных теме еды у писателя, следует упомянуть исследования Э. Рудаковской [16], К. Когута и Н. П. Хрящевой [13], Н. Б. Бугаковой [4], Л. И. Румянцевой и др. Исследователи К. А. Баршт и Н. И. Дужина хотя и не рассматривали тему еды у Платонова как самостоятельную теоретическую проблему, однако заложили основу для подобного исследования, связав пищевой код в творчестве Платонова с политическим контекстом [8] и фундаментальными темами жизни и смерти [1]. Особую значимость для понимания платоновской сатиры имеют наблюдения Л. В. Карасева, в трудах которого разработана концепция «онтологической поэтики» [11]. Нельзя не согласиться с автором, что за смеховыми формами в произведениях Платонова скрываются глубинные смысловые структуры. Мысль филолога о том, что смех у писателя не комический прием, а способ философского постижения действительности, открывает перспективу для анализа его гастрономической сатиры.

Цель настоящей статьи – раскрыть специфику гастрономической сатиры Платонова как целостной художественной системы неклассического типа, для чего проследить ее генезис и эволюцию, исследовать механизмы сатирической типизации в их сочетании с автобиографической, лирической и философской составляющей.

У ИСТОКОВ ГАСТРОНОМИЧЕСКОЙ САТИРЫ: БИОГРАФИЯ И РАННЕЕ ТВОРЧЕСТВО

Как инженера-практика Платонова особенно волновала продовольственная проблема. В его произведениях тема еды, преодоления голода и смерти занимает одно из центральных мест. Одна из причин – детство в небогатой многодетной семье, в которой не все младенцы выживали, а он регулярно ходил к состоятельным родственникам Лобочихиным с запиской от матери, «содержащей мольбу об одолжении одного-двух рублей» [14: 35–36].

Платонов относился к еде с бережностью. Но хлеб для него был гораздо больше, чем средство насыщения: полноценная и достаточная пища представлялась основой благосостояния народа. Однако и материальное благополучие было ценно не само по себе, а как способ достичь небывалой высоты, которую Платонов назвал «революцией духа», подразумевая под ней обретение коллективного разума, который «будет тем рычагом, каким человек приподнимет и изменит вселенную»3. Именно поэтому герои Платонова мечтают о породах животных, способных накормить все человечество, думают о создании искусственной еды. Иногда это выглядит трогательно и наивно, а иногда сопряжено с негативной сатирической оценкой.

Показательно, что писатель впервые обратился к сатире в голодный 1921 год, когда он близко соприкоснулся с трагедией Поволжья. Возможно, картины умирающих деревень всколыхнули его собственную боль – утрату брата и сестры, отравившихся грибами в 1921 году. Работая в газете «Воронежская коммуна» и выезжая в поволжские деревни в качестве журналиста, он был потрясен увиденным: «Засуха 1921 года произвела на меня чрезвычайно сильное впечатление» (из автобиографии Платонова 1924 года)4. В это время Платонов в статьях «Коммунист! покажи, что ты коммунист», «Равенство в страдании» выступал с гуманистических позиций, призывая коммуни- стов разделить с голодающими тяготы, отказаться от дорогих вещей ради спасения людей:

«Вот голод. И кто же, кто из нас, неголодных, бьется с ним? <…> Человечество – одно дыхание, одно живое, теплое существо. Больно одному – больно всем. Умирает один – мертвеют все. <…> Распыление волжского страдания по всей России, наложение на каждого человека, от Ленина до грузчика, камня голода <…> вот что надо» (I–II: 203).

В тяжелое время ему были особенно ненавистны «разбрюзгшие на ворованных харчах» «барыни» и «солидные мужчины» – «мертвые души в советских бричках» (I–II: 169). В фельетоне «Душа человека – неприличное животное» (1921) писатель пообещал им скорую народную расправу. Но не меньшее отвращение вызывали рабочие, расхищавшие зерно и муку в голодный 1921 год. Свое негодование Платонов выразил в фельетоне с помощью сатирических образов беременных мужчин, с трудом доходящих с работы домой под тяжестью спрятанного на животе зерна (I–II: 170). Платонов понимал, что сатира в такое сложное время – опасный жанр, но подобно герою-повествователю чувствовал себя «динамитом действительности» и «радовался своей справедливости» (I–II: 168).

Если голод 1921 года вызвал в творчестве Платонова волну публицистических статей, то процессы нового районирования, коллективизация, а также сопровождавший ее голод в ряде мест – уже художественный отклик. В это время появляются такие его произведения, как «Че-Че-О» (1928), «Впрок» (1931), «Заблуждение на родине компота» <1931>, «Ювенильное море» (1932), «Шарманка» (1930–1931), «14 Красных избушек» (1933) и др., а записные книжки пестрят заметками о хлебозаготовках, животноводстве, молочноовощных совхозах, питании в кооперативных столовых. Платонов возмущался отсутствием поддержки сельского хозяйства со стороны партии: «ЦС ничего не отвечал на самые больные вопросы крайорганизации. Безобразие! Отвечать нужно, безответственность деморализует организацию»5. Эта и другие записи – свидетельство того, что Платонова глубоко волновала проблема обеспечения страны продуктами питания, что он серьезно собирал материал, ставший основой его гастрономической сатиры.

ГАСТРОНОМИЧЕСКАЯ САТИРА

КАК СОЦИАЛЬНОЕ ПРОЕКТИРОВАНИЕ

Как инженер-практик и человек, имеющий опыт работы в государственных структурах, Платонов видел слабые места в руководстве сельским хозяйством. Автобиографическое начало продиктовало его сатире диалогические отношения автора и персонажей, поэтому в повести «Город Градов» (1927) главный герой Шмаков неотделим от самого Платонова. Высмеивая попытки бюрократов списать катастрофическое состояние крестьянства на некий «недород», критикуя бесконечные совещания и бессмысленный документооборот, Платонов ни на минуту не забывал полгода, проведенные им в Тамбове в качестве заведующего подотделом мелиорации. Автобиографизм придал повести лирическое исповедальное начало, в значительной степени редуцирующее комизм.

Платонов вслед за Н. Ф. Чужаком и В . Маяковским считал литературу особым способом жизне-строения, инструментом социального проектирования, поэтому в своем сатирическом творчестве не только вел полемику с хозяйственной политикой партии, но и давал практические советы по улучшению продовольственного снабжения страны. Используя этот инструмент, Платонов в финале повести «подсказывает» способ наладить дела в сельском хозяйстве – распустить раздутый бюрократический аппарат.

В духе социального проектирования выстроен и рассказ «Усомнившийся Макар» (1929), в котором главный герой Макар Ганушкин предлагает практические решения продовольственной проблемы: провести от станционной платформы до Москвы «молочную трубу», «чтобы не гонять вагонов с пустой молочной посудой» (IV–II: 47), ускорить возведение зданий новым способом заливки строительных форм. Однако самодеятельность Макара жестко пресекается: горе-рационализатору выдаются деньги на обратный билет в деревню.

Платонов вплетает в повествование сатирические выпады, обращенные к сельскохозяйственной политике. Так, на требование местного «вождя» Чумового сделать ему жеребенка Макар ответил: «Мяса нет, а то бы я сделал» (IV–II: 44). В двусмысленном ответе Макара за наивностью скрывается намек на полуголодное существование деревни. По дороге в Москву безбилетный Макар не обиделся на требования контролера покинуть вагон, поскольку контролер ссаживал крестьянина на полустанке, где есть буфет. Макар увидел в этом заботу власти о нем, раз она «не просто гонит, а предлагает буфет» (IV–II: 44). В действительности «центр» мало заботился о крестьянском пропитании, сконцентрировавшись на снабжении городов и рабочего класса. Не случайно Макар, путешествуя по Москве и видя толпы людей с кожаными мешками под мышками (чиновничьими портфелями), делает заключение: «Много харчей надо, чтобы питать такое телодвижение» (IV–II: 44).

Еще более крамольные мысли высказывает товарищ Макара Петр, который жалуется на то, что ему «яства хочется, а партия говорит: вперед заводы построим, – без железа хлеб растет слабо» (IV–II: 56). По мнению Петра, хорошее питание получает не народ, а чиновничество: «Иной одну мысль напишет на квитанции, – за это его с семейством целых полтора года кормят» (IV–II: 56). И вновь в финале рассказа писатель, иронически переосмысливая слова Ленина о кухарке, управляющей государством, предлагает возможный проект народного самоуправления, который, как и в повести «Город Градов», сводится к упразднению бюрократии и расширению полномочий простых людей.

Платонов считал, что продовольственную проблему страны можно решить только путем рационального хозяйствования. Так, в рассказе «Автодор6 в деревне Увязке» (1929), написанном как иронический ответ на кампанию дорожного строительства в деревне, Платонов «подсказывает» местным крестьянам, живущим подобно щедринским глуповцам бестолково, как преодолеть отсталость деревни и наладить в ней снабжение. Для этого следует использовать выделенные машины не для нерентабельной выработки электричества и откачки воды из колодца, а по назначению – для доставки товаров из города в деревню и из деревни в город.

В рассказе «Заблуждение на родине компота» (1931) объект сатиры – безумные способы решения продовольственной проблемы. Главный герой Журкин получил задание улучшить снабжение рабочих продуктами. Журкин представляет людей в виде котлов, «в которых горит хлеб, овощи и мясо, а постное масло идет на смазку организмов» (IV–II: 112). Упрощенное и механическое представление о человеке рождает у героя столь же примитивные способы заготовок, за что в финале он был понижен в должности.

Таким образом, сатирические произведения Платонова середины 1920-х – начала 1930-х годов становятся средством социального проектирования, где автор, с одной стороны, опирается на партийные директивы и высказывания руководителей государства, а с другой – реализует принцип проективной литературы.

САТИРИЧЕСКОЕ РЕШЕНИЕ ТЕМЫ ЕДЫ В ПЬЕСЕ «ШАРМАНКА»

Обратимся к пьесе «Шарманка» (1930–1931), в которой еда, практики ее добычи и приготовления, разговоры о еде и пищевые ритуалы стали средством социальной и политической критики. Платонов использует здесь прием сочетания несочетаемого: библейский мотив кормления народа соединен с элементами карнавального типа и формами «площадной и балаганной народной комики» [2: 487–488]. В центре сюжета – деятельность песчано-овражного кооператива по заготовке продовольствия. Работа его председателя Игната Никаноровича Щоева столь бестолкова, что довела пайщиков до голода. Щоев следит за отчетами по заготовке продовольствия, о самом же продовольствии заботится мало, сетуя на то, что люди слишком много едят:

«Народ нынче прожорлив стал: строит какие-то кирпичные корпуса, огорожи, башни и три раза обедать хочет, а я сиди и угощай каждого! Трудно все-таки быть кооперативной системой!» (IV–II: 210).

О том, что народ в районе живет впроголодь, говорят многочисленные детали: дети, глядящие в окна кооператива, мужики, просящие хоть что-нибудь из еды: «Грыбки, Игнат Никанорович, червиветь начинают. Дозвольте скушать работникам прилавка – иль выдать массе!» (IV–II: 204). Но Щоев отказывается дать даже бросовый продукт, чтобы сохранить для отчетов видимость заготовок:

«Щоев (<…> Евсею). Это ты грыбки мучаешь второй год?

Евсей . Это не грибы, Игнат Никанорович, это соя в виде грибов, а я ее замариновать приказал… <…> люди все могут поесть, а что толку! Пускай лучше материализму побольше будет, а людей и так хватит.

Щоев (задумчиво). Ты прав на все сто с лишним процентов. (В трубу). Не трожь грыбов, чертова саранча: пускай лежат в виде фонда!» (IV–II: 204).

Из диалога следует, что Щоеву важны бумаги, а не люди, число которых он вслед за английским экономистом Т. Мальтусом7 готов сократить ради собственного благополучия.

Платонов, разумеется, хотел видеть свои пьесы на сцене, а потому пытался сделать их «подцензурными», что «толкало писателя к необходимости их тщательной “шифровки”» [13: 22]. Охранной грамотой он сделал партийные постановления и публикации в центральных газетах, отсылки к которым неизменно включал в свои сатирические произведения. В пьесе «Шарманка» Платонов направил стрелы сатиры на кооперативную систему, которая, будучи ключевым компонентом экономики в годы нэпа, уже к середине 1920-х годов была лишена самостоятельности и подчинена плановым органам государства. Курс на коллективизацию и вовсе вынес кооперативам приговор. Они были объявлены полукулацкими и превратились в придаток государственной системы. Высмеивая кооперативы как допустимый объект, Платонов использовал двойной код для маскировки критики продовольственной программы СССР.

Раскроем глубже объект сатиры в пьесе. Платонов обратился в ней к проблеме продовольственного кризиса, возникшего на рубеже 1920–1930-х годов. Правительство изыскивало способы накормить страну, поэтому со страниц газет звучали призывы «искать новые пищевые ресурсы» [9: 238]. Платонов видел множество способов решения продовольственной проблемы, но в то же время понимал, что бюрократизм затормозит любое полезное дело. Он обыгрывает это в первом акте, в сцене, где на кооператив буквально с неба сваливаются «альтернативные пищевые ресурсы»: стая гусей и прочих птиц и приплывший косяк рыбы. Но Щоев вместо того, чтобы заготавливать птицу и рыбу, объявляет эти сказочные дары интервенцией:

«Откуда-то эта птица-сволочь еще появилась! Так было покойно и планомерно, весь аппарат взял себе установку на организацию мясных рачьих путин, а тут эта птица мчится – заготовь ее попробуй!» (IV–II: 210).

Доводя до абсурда неспособность Щоева накормить народ, Платонов устами его помощника Евсея предлагает простой выход – вместо внеплановых заготовок мяса пальнуть по птичьей стае из пушки и таким образом «решить» проблему. Но вместо птиц пушка выстрелила в людей, с энтузиазмом перевыполнявших план. Так сцена заготовок превращается в жесткую критику кооперативов и хлебозаготовок 1928–1930-х годов и одновременно в метафору сокрушительного удара государства по потребкооперации.

Еще более жестко гастрономическая тема решена в сцене бала – испытания новых формы еды, в которой она переводится в план «материально-телесного низа» [3: 411]. Платонов и в ней не перестает быть идеологическим писателем, в комическом ключе обыгрывая кампании посева альтернативных пищевых ресурсов: конопли, мака, клещевины, сои («Правда», 1930, №№ 151, 154, 155 и др.). Но в исполнении Щоева содержание передовиц превращается в пародию, поскольку заведующий предлагает есть подножный корм:

«Мы нарвем любых злаков – мы муку из рыбы сделаем, раков вытащим из воды, птичий помет обратим в химию, суп составим из сала от мертвых костей и квас заварим из дикого меда пополам с муравьиной кислотой… <…> Мы всю природу в яство положим, всех накормим дешевым вечным веществом» (IV–II: 216).

Мотив псевдопищи создает гротескное единство карнавального смеха, политического контекста и философской мысли начала ХХ века. Отметим, что идея искусственной пищи в начале ХХ века носилась в воздухе. Еще В. Вернадский в своем труде «Научная мысль как планетное явление» предсказывал, что ученые-химики создадут пищу в обход труда крестьян, А. Гастев и В. Хлебников также размышляли об альтернативных способах питания. В романе А. А. Богданова «Красная звезда» (1908) говорится о синтезе белковых веществ, а в антиутопии Е. Замятина «Мы» внедрение искусственной еды привело к войне и гибели крестьянства. Тема псевдопищи в комическом ключе обыгрывается в рассказе Платонова «Заблуждение на родине компота» и пьесе «14 Красных избушек», где американец Стерветсен питается таблетками.

По мнению исследователей, еда и образы, связанные с ней, соотносятся как с языческими верованиями славян, так и с библейскими обрядами и символами. Актив, собравшийся для испытания «новой» пищи – щей из кустарника с дубовым салом, котлет из чернозема, вина из уксуса с махорочной крошкой, – мыслит эту странную еду как приобщение к коммунистической вере и как возможность «одновременно с преображением своего физического тела <…> приступить к одухотворению» [1: 72], к революции духа, о которой Платонов мечтал в начале своего творческого пути. Но причащение псевдопищей оборачивается бессмысленной жертвой и болезнью, которые символизируют невозможность усвоения народом подобной «еды».

Торжественность гастрономического бала подчеркивается ритуальной официальной частью – докладом Щоева, чей стиль имитирует газетные передовицы и сталинские речи8. Эта стилизация работает на разоблачение: сцена решена в карикатурном ключе и обнажает идеологическую пустоту ритуала. Сравним речь Сталина на пленуме ЦК ВКП(б) 19 ноября 1928 года с выступлением Щоева:

«Сталин : Характерная черта нынешнего состояния народного хозяйства заключается в том, что мы имеем перед собой чрезмерное отставание темпа развития зернового хозяйства от темпа развития индустрии, как факт, при колоссальном росте спроса на товарный хлеб со стороны растущих городов и промышленных пунктов. <…> необходим быстрый темп развития нашей индустрии»⁹.

«Щоев. Ввиду же роста темпов аппетита масс перед нашей коопсистемой встала одна явная необходимость <…> преодолеть какую-то явную недооценку чего-то… Для сего нужно лишь проглотить пищу <…>. Нынче же мы должны испытать в глубине своих туло- вищ силу новой пищи, которую мы заготовили из самотечных природных матерьялов. Да здравствует пятилетка в четыре года» (IV–II: 219).

Речь Щоева сопровождается бурными овациями аплодирующего аппарата – сатирический выпад в адрес торжественных собраний, где аплодисменты были неотъемлемой частью сценария и нередко заранее репетировались подготовленными людьми.

Политический контекст сцены усиливается вводом в действие иностранного профессора-пищевика и его дочери Серены, приехавших в русскую глубинку, чтобы купить «ударную душу» СССР. На вечер испытания новых форм еды профессор принес собственный набор продуктов для его всестороннего изучения. Но на балу «буржуазную» еду «изучают» только Щоев и Евсей, тогда как самому профессору и его дочери приходится есть кашу из саранчи и муравьиных яичек:

«Серена. Папа! Это – саранча! Они едят вредителей. Евсей. Верно, барышня. Мы вредителей прячем в себя. Серена. Тогда вы будете вредным…» (IV–II: 220).

В двусмысленном диалоге профессорской дочери и Евсея писатель обыгрывает созданный в конце 1920-х годов миф о «вредительстве» внутренних врагов. Диалог содержит намеки на политические процессы 1929–1930 годов10, а также пародирует речи руководителей страны, в которых часто употреблялись слова «вредители» и «вредительство». Например, срыв хлебозаготовок 1928–1929 годов Сталин объяснил вредительством кулаков и специалистов. Г. К. Орджоникидзе, выступая на XVI съезде ВКП(б), привел «показания» некоторых «буржуазных специалистов», объявленных в следствии по делу Промпартии «вредителями»11. В диалоге Серены и Евсея, используя прием игры слов, Платонов развенчивает политическую паранойю: мифологема «вредительство» оборачивается процессом самоотравления системы, где каждый, кто «прячет в себе вредителя», то есть ест (в подтексте: поглощает духовную пищу тотальной подозрительности), сам становится жертвой этой же системы.

Усиливая сатирический эффект, Платонов в сцене бала использовал контраст между «избранными» гостями и людьми, оставшимися за стенами кооператива, но постоянно заглядывающими в окна и просящими хоть какой-нибудь еды: «Нам хоть невкусное… Хоть мутного» (IV– II: 223). Но Щоев и его актив остаются равнодушными к просьбам народа. Успокаивая население, Евсей говорит: «Здесь ведь научный вечер – тут мучаются из-за вас, братец ты мой» (IV–II: 224).

Постепенно радость насыщения сменяется у гостей ужасом болезни. Танцы превращаются в конвульсии страдающих от отравления людей. Стерветсен еле сдерживает позывы рвоты: «Благодарю, – говорит он. – Пища не вышла, она усвоилась вглубь» (IV–II: 224). На что Евсей отвечает, подводя итог эксперименту: «Если даже вас не вырвало, то наше население сроду не заблюет…» (IV–II: 224). Так Платонов, используя физиологические преувеличения и отказываясь от эстетических норм, показывает трагические изменения в жизни людей, которые не могут переварить «пищу» нового времени.

И все же нельзя не согласиться с Э. Рудаков-ской, отметившей, что в художественно-философской системе Платонова «прием пищи по своей образности выходит за рамки чистой физиологии» [16: 8]. Поглощение еды у писателя соотносимо с духовным окормлением. Щоев, предлагая гостям несъедобную пищу, таким образом подменяет духовность ее суррогатом, делает народ подопытным кроликом в преступном эксперименте.

Так с помощью гастрономических мотивов Платонов разоблачал абсурд советской системы и пренебрежительное отношение к рядовому человеку. Название пьесы, задающее образ громоздкого устаревшего музыкального инструмента, становится символом бюрократического аппарата, под чью бездуховную механическую музыку вынужденно танцуют граждане Советского государства.

Народ в пьесе вызывает скорее сочувствие (Опорных, Алеша, человек с мусорным голосом, дети). Простые люди могли бы легко решить проблему продовольствия: они с энтузиазмом ловят рыбу, заготавливают птицу, собирают грибы и ягоды. Но попытки централизовать заготовки оборачиваются своей противоположностью: бюрократизм лишает людей инициативы, делает их беспомощными, а задачу кормления народа (материального и духовного) – невыполнимой. Так с помощью гастрономических мотивов Платонов затронул болевые проблемы государства, предсказывая катастрофические последствия репрессивной аграрной политики. Соединение разных планов – конкретно-бытового, социальнополитического и образного – сделало сатиру Платонова не только обличительной, но и экзистенциально-глубокой.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Гастрономическая сатира Платонова – это целостная художественная система и форма социальной мысли. Это сатира неклассического типа, сочетающая критику государства и его идеологии с гуманистическим посылом. Платонов, опережая свое время, использовал в ней следующие новаторские приемы:

– множественность голосов, когда разные точки зрения сталкиваются без явного доминирования одной, в том числе авторского голоса;

– стирание грани между серьезным и ироническим высказыванием;

– карнавальность народной смеховой культуры, где высмеивание лишено прямого осуждения;

– амбивалентность образов, в которых осмеяние социального порока сочетается с сочувствием к простому человеку;

– автобиографизм и лирическая рефлексия – ироническое обращение к своим прошлым взглядам и опыту;

– «грузофикация» (термин, введенный конструктивистами) – повышенная смысловая нагрузка как на отдельные слова, так и на целые фрагменты текста;

– интертекстуальность в широком понимании термина, отсылки к широкому политическому и философскому контексту;

– отсутствие окончательных оценок и открытость интерпретации.

Своеобразие платоновской сатиры состоит не только в приведенных выше положениях, но и в том, что в ней воплощены важные идеи начала ХХ века. Платонов связал социальную и политическую критику с идеей жизнестрое-ния, сделав сатиру одновременно инструментом социального воздействия и своеобразным пособием по решению продовольственной проблемы. Его гастрономическая сатира глубоко философична, поскольку связывает материальное благополучие с «революцией духа», о которой грезило поколение молодых воронежских пролеткультов-цев. Еда и ее отсутствие становятся у Платонова сложными символами, обозначающими несовершенство мира, духовную пустоту и бездушное отношение власти к человеку.