Генезис понимания относимости доказательств

Содержательное значение термина «генезис» определяет его как «происхождение, история зарождения» [13, с. 127]. Если применить данное определение к понятию «относимые доказательства», можно определить, что фактически первыми, кто стал законодательно закреплять связь доказательств по уголовному делу с предметом доказывания, были римляне [1]. Одним из наиболее содержательных текстов, дошедших до нас, из которых можно сделать вывод о системе формирования понятия относимых доказательств в античном мире, являются «Дигесты» Юстиниана, книга 48 которых содержит основные понятия о системе доказательств того времени [8]. Из указанного источника видно, что уже в Древнем Риме уголовный процесс знал понятие corpus delicti (тело преступления) [4, с. 369], которое соответствует нашему понятию состав преступления.

В римском уголовном процессе, как это следует из Титула VIII Кодекса Юстиниана, оценка относимости любого доказательства была напрямую подчинена главной цели – установлению умысла обвиняемого [8, с. 85]. Законодатель целенаправленно фильтровал обстоятельства дела, признавая относимыми лишь те, что проливали свет на внутренние намерения лица. Так, доказательство в виде наличия у фигуранта дела определенного орудия (меч или бытовой предмет) считалось строго относимым, так как недвусмысленно указывало суду на наличие или отсутствие прямого умысла на убийство [8, с. 85]. Аналогично, относимость доказательства о хранении яда у подозреваемого всецело зависела от контекста его предполагаемого использования: отнесение этого факта к делу происходило, только если он свидетельствовал о преступном замысле, в то время как то же действие с медицинской целью признавалось не имеющим отношения к вине [8, с. 87]. Таким образом, весь доказательственный процесс был выстроен как механизм отбора и анализа лишь тех улик, которые считались относящимися к установлению субъективной стороны преступления, отсекая все второстепенное. Закон обязывал судью проводить расследование обязательно, принимать показания свидетелей, вещественные доказательства. Так, при убийстве в ссоре требовалось обязательно исследовать, имел ли обвиняемый намерение убить потерпевшего. Вывод об умысле в этом случае строился на основании орудия преступления (меч это или бытовой предмет) и обстоятельств дела (если обнажил меч, то значит с целью убийства, а если кинул какой-нибудь предмет в человека случайно, то не имел умысла на убийство) [8, с. 89].

Римское право, как следует из анализа Дигест, сформировало строгую систему доказывания, центральным элементом которой был принцип относимости. Судья был обязан отбирать лишь те доказательства, которые имели непосредственное отношение к существенным вопросам дела: установлению самого события преступления (corpus delicti), доказательству умысла и определению меры наказания. Ярким примером служит закон Корнелия, где прямое доказательство умысла (например, факт изготовления яда с целью убийства) признавалось абсолютно относимым и решающим для квалификации деяния как умышленного [8, с. 85]. Напротив, обстоятельства, не прояснявшие эти ключевые аспекты (например, иные составы преступлений), отсекались как неотно-симые [8, с. 91]. Таким образом, весь доказательственный процесс был подчинен цели выявления субъективной стороны преступления, где намерение преступника зачастую значило больше, чем сам результат, что заложило основу для современных уголовно-процессуальных систем.

Исследования римского уголовного процесса показывают, что система доказывания основывалась на строгой классификации относимых доказательств по их источнику и достоверности [2, с. 400]. Показания свободных граждан оценивались с учётом их социального статуса и репутации, при этом устные свидетельства в суде ценились выше письменных [2, с. 401]. Признание обвиняемого, особенно при задержании на месте преступления, часто приравнивалось к доказательству вины [2, с. 437–439]. Свидетельства рабов, полученные под пыткой (с определёнными правовыми ограничениями), допускались, но были запрещены против их господина [2, с. 414–418]. Вещественные и письменные доказательства требовали устного подтверждения, а косвенные улики допускались практикой, хотя формально не признавались [2, с. 418–420]. Оценка доказательств строилась на их количестве, согласованности и исключении ненадёжных источников, требуя от судьи разумного анализа. Как отмечал Д.В. До-ждев [9, с. 549], специфика Рима заключалась в сочетании частного и публичного начала: дела частного обвинения инициировались потерпевшим, а уголовные преступления – любым гражданином в интересах общества, что определяло и распределение бремени доказывания между сторонами процесса [9, с. 556].

Анализ кражи (furtum) в римском праве демонстрирует отточенную систему отбора относимых доказательств, строго привязанных к элементам состава преступления. Ключевыми и подлежащими доказыванию являлись: сам факт противоправного изъятия вещи (contrectatio), умысел вора (animus furandi) и действие против воли собственника (invito domino) [9, с. 552]. Относимыми признавались доказательства, конкретизирующие форму кражи: была ли она явной (manifestum) или нет (nec manifestum), совершена ли ночью (nocturnum) или с оружием, а также обстоятельства, прямо влияющие на размер штрафа, такие как обнаружение похищенного при обыске (conceptum) или стоимость ущерба [9, с. 552]. При этом право потерпевшего на иск (actio furti) доказывалось его интересом к сохранности вещи, даже без права собственности [9, с. 553]. Таким образом, римская юридическая мысль создала четкий фильтр: доказательство считалось относимым, только если оно напрямую подтверждало конкретный юридически значимый факт, исключая абстрактные рассуждения и гипотетические ситуации.

Также необходимо отметить, что процесс доказывания в римском судопроизводстве был обвинительный, кроме того, можно утверждать, что именно с него начал формироваться инквизиционный тип процесса, получивший распространение в дальнейшем [2, с. 421–422]. Предварительное следствие не имело строго установленной формы, но, скорее всего, учитывало вышеуказанные процессуальные правила [2, с. 421–422].

Этот переход от обвинительного к инквизиционному процессу оказал значительное влияние на последующее развитие уголовного судопроизводства, особенно в Средние века. Именно в этот период заложенные в римском праве начала, такие как систематизация доказательств, зарождение предварительного расследования и усиление роли судьи в их оценке, получили дальнейшее развитие и были институционализированы.

Таким образом, сформировавшийся в поздней античности фундамент стал непосредственной основой для средневекового уголовного процесса. Продолжая изучать историческое развитие понятия относимости доказательств, логично обратиться к тому, как эти принципы были трансформированы и систематизированы в средневековом судопроизводстве, и каковы были новые основания для оценки доказательств по уголовному делу как относимых.

Средневековое уголовное судопроизводство, основанное на инквизиционном типе процесса, отказалось от римской идеи corpus delicti в пользу формальной теории доказательств, где «царицей доказательств» считалось собственное признание обвиняемого, получаемое в том числе и под пыткой [10, с. 8]. Наиболее полно эти принципы были систематизированы в Уголовно-судебном уложении императора Карла V (Constitutio Criminalis Carolina) 1532 года [10], которое унифицировало правила доказывания и закрепило пытку как легальный метод получения относимого доказательства вины.

В Уголовно-судебном уложении Священной империи установлены строгие критерии относимых доказательств, необходимых для применения таких мер, как взятие под стражу, заключение в тюрьму или допрос под пыткой. Согласно общему праву, эти меры могут быть применены только при наличии доброкачественных доказательств, признаков истины, подозрений или улик преступления [10, с. 44]. При этом законодатель признает, что невозможно исчерпывающе описать все возможные обстоятельства, которые могут служить доказательствами, поэтому приводятся конкретные примеры, позволяющие судьям и служилым людям правильно оценивать улики [10, с. 46]. Уложение вводит понятие доказательств, как касающихся предмета доказывания по отдельным видам преступлений [10, с. 51], так и относящихся ко всем составам преступлений [10, с. 46]. В тексте данного закона относимые доказательства названы «достаточными» (в современном немецком языке «относимое доказательство» переводится как «relevantes Beweismaterial», в тексте оригинала Каролины в данном случае написано «gnugsamer beweisung» (рус. «достаточное доказательство»), однако, согласно словарю С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой [13, с. 177], ДОСТАТОЧНЫЙ – «удовлетворяющий потребностям, необходимым условиям», и следовательно, в современном юридическом контексте «gnugsamer beweisung» действительно можно перевести как «относимое к делу доказательство») доказательствами [10, с. 45], а допустимые доказательства называются «доброкачественными» [10, с. 43]. Достаточные и доброкачественные доказательства связаны между собой и образуют совокупность «достаточных доброкачественных доказательств». Оценка совокупности достаточных доброкачественных доказательств происходила также по критерию достоверности [10, с. 44]. Под «доброкачественным доказательством» понимаются не только прямые свидетельства вины, но и признаки истины, улики, подозрения и предположения, которые в совокупности создают достаточные основания для применения процессуальных мер. Важно отметить, что ни одно относимое доказательство в отдельности не может служить основанием для допроса под пыткой – требуется совокупность факторов. Например, дурная репутация подозреваемого, его присутствие на месте преступления или связь с преступниками сами по себе не являются относимыми доказательствами, но в сочетании с другими уликами могут обосновать применение строгих мер.

Для разных видов преступлений предусмотрены специфические виды относимых доказательств. Например, в делах об убийстве относимыми уликами могут служить окровавленная одежда или оружие подозреваемого, а также его владение имуществом убитого [10, с. 51–52]. В случаях отравления ключевым относимым доказательством является факт приобретения яда, особенно если подозреваемый имел мотив для преступления [10, с. 53]. Для разбоя и краж важны такие относимые к делу улики, как владение награбленным, необъяснимые траты или наличие орудий преступления [10, с. 53–54]. Следует отметить, что средневековые уголовные процессы имели еще одно специфическое относимое доказательство виновности обвиняемого – это ордалии и судебные поединки (Божий суд как форма доказывания) [11, с. 495].

Таким образом, средневековое судопроизводство, формально признавая понятие относимых доказательств, на практике свело его к формальной системе, где главным критерием была не объективная связь с составом преступления, а соответствие установленным процедурам. Относимыми признавались строго определённые виды доказательств: собственное признание (часто добытое под пыткой), показания двух свидетелей, улики, письменные доказательства или результаты ордалий. Хотя формально закон требовал от судьи взвешенной оценки, учёта опровергающих обстоятельств и даже консультаций с законоведами в сомнительных случаях, на практике система страдала от крайнего субъективизма, предвзятости, злоупотребления пытками и влияния суеверий. Это привело к тому, что теоретический запрет на осуждение при недостатке доказательств легко обходился на практике, а сама система долгое время избегала критического пересмотра, оставаясь в плену формальных и зачастую архаичных правил.

Эволюция подхода к получению и оценке относимых доказательств в уголовном судопроизводстве привела на первом этапе к отказу от пыток и переосмыслению теории формальных доказательств, что было основой инквизиционного суда. В теории и на практике начали формироваться современные принципы относимости доказательств.

Сформировавшаяся к XIX в. в английском уголовном судопроизводстве релевантная теория доказательств установила строгий принцип относимости, согласно которому в судебном следствии допускались только доказательства, имеющие непосредственную связь с предметом доказывания. Задача судьи заключалась в недопущении неот-носимых доказательств, а в случае их проникновения в процесс – в нейтрализации их влияния путём разъяснения присяжным их юридической несостоятельности [7, с. 8]. Хотя судья предоставлял присяжным правовые критерии оценки и мог требовать оправдательного вердикта при явной недостаточности доказательств, окончательное решение оставалось за коллегией присяжных, свободных в оценке совокупности доказательств. Однако этот принцип сочетался с механизмом судебного контроля: вердикт, игнорирующий правовые наставления или не соответствующий требованию связи между доказательствами и составом преступления, мог быть отменён судьей или вышестоящим судом. Таким образом, система сочетала свободу оценки доказательств присяжными с формально-правовыми гарантиями, обеспечивая защиту от неправомерного осуждения и демонстрируя взаимодействие процессуальной формы с материальными целями правосудия.

Многие русские ученые-процессуалисты того времени обратили внимание на релевантную теорию доказательств, которая, по мнению В.Д. Спасовича, как система правил об относимых доказательствах возникла благодаря труду судей, является важной для уголовного процесса, и ее значение становится очевидным по мере признания недостатков формальной теории доказательств [15, с. XI–XII]. Д.Н. Стефановский считал, что неотносимые к предмету доказывания по уголовному делу «мнимо-доказательства» способны породить только замешательства и возбудить страсти в уголовном судопроизводстве, и избежать этого могут помочь только положения об относимых к делу доказательствах, которые с самого начала процесса настоятельно требуют соблюдения логической связи между доказываемым вопросом и средствами доказывания, обязывая суд всякое доказательство, не имеющее близкого отношения к делу или страдающее формальными недостатками, заранее исключать из совокупности доказательств [14, с. 4]. С.Г. Громачевский писал, что по делу должны предоставляться только ясные доказательств [6, с. 263–266].

Исторический анализ эволюции критерия относимости доказательств в дореволюционной

России демонстрирует его центральную роль в становлении современной теории доказывания. Ключевые выводы: относимость составляет основу всей доказательственной теории, исключая решения на основе впечатлений или симпатий; её развитие зависит не только от науки, но и от положительного закона и судебной практики; судейское усмотрение играет решающую роль при оценке относимости, что требует выработки четких критериев связи фактов с рассматриваемым делом. Таким образом, деятельность судьи сочетает формальное подчинение закону со свободой усмотрения, что предполагает необходимость не только глубоких правовых знаний, но и развитого правосознания, сформированного наукой и практикой.

После революции 1917 года развитие теории относимости доказательств в России претерпело коренной пересмотр под влиянием социалистической идеологии. Советская правовая доктрина, формально признавая относимость как связь доказательств с обстоятельствами дела, на практике существенно трансформировала это понятие, сместив акцент с юридической связи на целесообразность и потенциальную полезность сведений для установления «материальной истины» [5, с. 154]. В отличие от дореволюционного подхода, где относимость жёстко ограничивалась предметом доказывания, советская теория допускала включение в доказательственную базу любых фактов, способных прямо или косвенно помочь в восстановлении картины преступления, включая промежуточные обстоятельства, данные для проверки достоверности других доказательств или опровержения альтернативных версий. Это привело к формированию широкого, функционального подхода, где критерий относимости оценивался не столько с точки зрения формальной связи с составом преступления, сколько с позиции прикладной полезности для следствия и суда, что отражало общую тенденцию советского процесса на приоритет материальной истины над формальными процедурными гарантиями [16, с. 190–191].

Этот рациональный подход к оценке относимых доказательств в уголовном судопроизводстве, доминировавший на протяжении всего советского периода, создал предпосылки для кардинальной реформы уголовно-процессуального законодательства после распада СССР. Принятие Уголовно-процессуального кодекса РФ в 2001 году ознаменовало собой сознательный отказ от широкой, ничем не ограниченной модели доказывания и возврат к более строгим, формализованным критериям. Новый кодекс не только провел четкое разграничение между относимостью и допустимостью доказательств, но и вновь жестко привязал их оценку к установленному законом предмету доказывания, существенно сузив тем самым распорядительные полномочия предварительного следствия и суда.

Научные исследования, посвященные данному вопросу, свидетельствуют о неоднозначности авторских подходов к сущности относимого доказательства. Так, А.С. Александров, С.А. Фролов обращают внимание на то, что критерием относимости служат выдвинутые версии и факты, подлежащие доказыванию, что подчеркивает важность тщательной проверки всех возможных объяснений события [3].

В свою очередь П.А. Лупинская и Л.А. Воско-битова пишут, что относимость не ограничивается процессуальными доказательствами и может включать сведения, полученные непроцессуальным путем, если они связаны с исследуемыми фактами, так как закон формализован лишь частично, оставляя субъективную оценку относимости на усмотрение участников процесса, что делает этот критерий зависимым от версий и интерпретаций [17, с. 278].

Ю.К. Орлов указывает, что особое значение имеют относимые доказательства, опровергающие обвинение, а также обстоятельства, не связанные напрямую с виновностью, но влияющие на решение по делу [12, с. 40].

При отсутствии единого научного подхода к определению относимости доказательств именно судебная практика формирует конкретные критерии их оценки. Современное уголовное судопроизводство РФ исходит из приоритета качественной оценки доказательств по их связи с предметом доказывания (ст. 73, 252 УПК РФ) над формальным количеством. Это подтверждается эволюцией правовых позиций Верховного Суда РФ, который исключил обязательность допроса всех свидетелей при тождественных показаниях, указав, что повторные допросы оправданы, лишь если они способны установить новые значимые обстоятельства. Высшая судебная инстанция последовательно указывает, что относимыми являются только доказательства, связанные с предъявленным обвинением, включая опровергающие его сведения, даже если они были отклонены стороной обвинения [18, 19]. Мотив подсудимого исследуется лишь в контексте предмета доказывания, а обстоятельства, не относящиеся к юридически значимым фактам, не должны влиять на правовые выводы [20]. Таким образом, судебная практика развивает понятие относимости через принцип процессуальной экономии и запрет исследования сведений, способных вызвать предубеждение.

Все вышесказанное позволяет сделать следующие выводы. Исторический анализ развития относимости доказательств в уголовном процессе демонстрирует эволюцию от формального подхода в античности (где ключевую роль играло corpus delicti) и средневековье (с его инквизиционной системой, основанной на формальных доказательствах и пытках) к более рациональным принципам в дореволюционной России, где важность научного подхода и судейского усмотрения стала очевидной. В советский период доминировала идея «материальной истины», что приводило к чрезмерно широким пределам доказывания и снижению эффективности процесса, тогда как современное российское судопроизводство, ориентируясь на релевантность доказательств и процессуальную экономию, стремится к справедливому, эффективному и обоснованному разрешению уголовных дел, исключая незначимые или предвзятые сведения.