Гибель империи: геополитические детерминанты и уроки российской истории

П роблематика становления, развития и упадка империй закономерно вызывала в прошлом и вызывает сегодня интерес не только специалистов-историков, но и широкой общественности. Свидетельством этому служат не только десятилетиями переиздаваемые и из поколения в поколение изучаемые классические исследования по имперской тематике [Гиббон 1997–2000; Моммзен 2001–2002], но и успех у читающей публики современной научно-популярной литературы данного направления [Кеймен 2008; Брендон 2010; Финкель 2010; Фергюсон 2013; Бирд 2017; Сургуладзе 2016а; 2024а] и публицистических изданий, ориентированных на изучение имперских социально-политических и культурных практик в современных реалиях, включая попытки либеральных интерпретаций и даже апологии современных форм западного империализма [Лал 2007; 2010; Сургуладзе 2015а].

Для Российской Федерации как самого обширного государства в мире, страны с многонациональным и многоконфессиональным населением, многими своими характеристиками отвечающего параметрам имперской державы континентального, территориально интегрированного типа [Бабурин 2005], страны с великой имперской историей изучение имперской тематики всегда актуально [Ливен 2007; Миллер 2005; 2006]: актуальны уроки, которые можно и нужно извлечь как из собственного опыта, так и из опыта других империй, например, Византийской [Кулаковский 2003–2004; Успенский

2001–2002], веками вдохновлявшей деятелей русской политики и культуры. Особенно актуальны работы, посвященные собственно Российской империи и имперским закономерностям развития российской государственности других исторических периодов [Сургуладзе 2010]. Закономерно, что и Советский Союз часто исследуется в имперском контексте1 [Гайдар 2006; Кадио 2010; Мартин 2011] как «пересобранная» историческая империя, глубинная геополитическая, социально-политическая, социокультурная, цивилизационная сущность которой не изменилась, несмотря на революцию 1917 г. [Тойнби 2003: 381].

Книга митрополита Тихона «Гибель империи. Российский урок»2 посвящена важной и сложной теме российской истории – причинам и процессам, приведшим к падению династии Романовых и исчезновению с политической карты мира Российской империи. Основной акцент исследования сделан на причинах Февральской революции, причем многие из обозначенных автором проблем актуальны и для современной России, в силу чего работа митрополита Тихона представляет не только сугубо исторический интерес.

Несуверенность мышления элит и политический террор

Одна из, наверное, наиболее актуальных частей книги посвящена «передовому обществу» [Тихон 2024а: 75-95]. Автор приводит ужасающие примеры доходящей подчас до русофобии несуверенности мышления русской интеллигенции конца XIX – начала ХХ в.3 В обществе накануне революционных событий 1917 г. ощущалась двойственность – подъему промышленности и активности буржуазных классов сопутствовала архаичность государственного аппарата и сложившихся социальных институтов4. Казалось, что уничтожение либо кардинальная трансформация последних освободит страну, раскроет ее громадный потенциал. В одно и то же время в одной стране оказались возможными и величайшие произведения искусства и культуры, и ностальгические мемуары Константина Коровина [Коровин 2020], и самонадеянная, самодовольная уверенность в светлых перспективах либерализации [Шаляпин 2023], и ужасы политического террора, описанного Борисом Савинковым [Савинков 2013; Гейфман 1997]. Однако вместо светлых либеральных горизонтов был раскрыт не гигантский потенциал, а революционный ящик Пандоры.

Фанатичная и безоглядная вера в революцию, убежденность в необходимости слома институтов власти при отсутствии конструктивной и отвечающей геополитическим реалиям существования России программы созидательной деятельности – отличительные черты дореволюционной либеральной общественности, многие из которых не изжиты и теперь.

В условиях непрекращающейся антироссийской информационной кампании, поддерживаемой коллективным Западом, особую важность обретают недооцененные исторические примеры, позволяющие противостоять антироссийским нарративам. В частности, это касается полемики вокруг якобы приверженности «демократическим» началам государств-метрополий западных колониальных империй в противовес «варварскому империализму» России. Между тем, как показывает митрополит Тихон, особенностью Российской империи было то, что входившие в ее состав новые территории и народы нередко имели куда больше прав и свобод, чем собственно население исконно русских земель1.

Автор освещает вопрос финансирования представителями гражданского общества террористической деятельности против царской семьи, членов правительства и представителей чиновничьего аппарата в целом. Уровень социальной напряженности, царившей в Российской империи в предреволюционный период, характеризуют приводимые митрополитом Тихоном данные о размахе террористической активности. Автор указывает, что с октября 1905 по 1907 г. были убиты и ранены более 9 тыс. чел. По официальной статистике, с января 1908 по май 1910 г. произошло около 20 тыс. террористических актов, в результате которых «погибли семьсот пятьдесят государственных чиновников и более трех тысяч частных лиц, тысячи были ранены. Всего с 1901 по 1911 год, по имеющимся оценкам, было убито и ранено порядка 17 тысяч человек» [Тихон 2024а: 86-87].

Митрополит Тихон подчеркивает важность того факта, что терроризм не только финансировался, но и осуществлялся в специфической атмосфере поддержки подобных явлений представителями «передового общества». В поддержке террора как крайнем проявлении оппозиционных настроений были замечены многие яркие представители профессуры, писатели и про-мышленники2.

Британский дестабилизирующий фактор:

геополитические детерминанты противостояния России и коллективного Запада

В высшей степени актуальны геополитические констатации митрополита Тихона относительно антироссийского стратегического курса Великобритании, политический истеблишмент которой всегда рассматривал Россию в качестве угрозы своему внешнеполитическому могуществу и глобальному доминированию, а после упрочения международных позиций объединенной Бисмарком Германии стремился стравить две континентальные империи между собой [Тихон 2024а: 100-101; 2024б, 2024в].

Митрополит Тихон убедительно освещает механизмы провоцирования Великобританией войны в Европе. И здесь сложно не вспомнить аналогии из дипломатической истории, предшествовавшей началу Крымской войны, когда британские политики убеждали русских дипломатов и Николая I в том, что не будут вмешиваться в очередную русско-турецкую войну, однако после ее начала сформировали общеевропейскую коалицию против России [Тарле 1941–1943]1. Автор характеризует роль Великобритании в политике вовлечения Германии в Первую мировую войну посредством умиротворительных заявлений аналогично тому, как усыпляли бдительность российской дипломатии накануне Крымской войны.

Митрополит Тихон отмечает, что успешной для Германии война могла быть только при условии нейтралитета Великобритании. «Буквально накануне войны Великобритания... соглашается софинансировать своего противника по коалиции Германию в строительстве железной дороги Берлин – Багдад. А вскоре происходит и вовсе удивительное событие: британский королевский флот... прибывает в главную военно-морскую базу Германии город Киль с дружественным визитом» [Тихон 2024б: 108]. 6 июля 1914 г. глава британского министерства иностранных дел Эдвард Грэй заметил германскому послу Карлу Лихновскому, что у правительства Великобритании нет военных обязательств перед Российской империей, т.е. подал сигнал о нейтралитете в надвигавшемся конфликте при том, что Россия, Франция и Великобритания состояли в Антанте – одном военно-политическом блоке, обязывавшем оказывать друг другу военную помощь в случае нападения на одну из союзных держав.

В то же время британский министр убеждал русского посла в Лондоне Александра Бенкендорфа в обязанности России защищать Сербию в случае нападения на нее союзной Германии Австро-Венгрии, причем в бри- танской прессе господствовало приподнято-благожелательное отношение к Германии1.

В период обострения военно-политической напряженности вокруг Сербии внешнеполитические ведомства России и Франции запрашивали у властей Великобритании соответствующие действия – официальное выступление с осуждением Австрии. Однако подобной реакции не последовало. Напротив, в личной беседе с австрийским послом Э. Грэй, пожурив Австрию за «“ужасный” ультиматум, посетовал, что “война четырех держав” “нанесет ущерб мировой торговле”» [Тихон 2024б: 110]. В данном случае нарочито отстраненное упоминание «четырех держав» можно было интерпретировать как конфликт России, Германии, Австро-Венгрии и Франции из-за Сербии за исключением собственно Великобритании [Уткин 2001: 47].

Такой же линии внешнеполитического поведения с акцентированием показного нейтралитета по отношению к назревающему конфликту придерживался и король2 . Между тем реальные стратегические интересы Британской империи Э. Грэй формулировал следующим образом: «Стоять в стороне означает согласиться на доминирование Германии, подчинение ей Франции и России, изоляцию Великобритании. В конечном счете Германия завладеет всем континентом. Как она использует это обстоятельство в отношении Англии?» [Тихон 2024б: 113; Уткин 2001: 48].

Поняв истинные умонастроения британского кабинета министров, Вильгельм II попытался убедить императора Франца-Иосифа передать сербский вопрос на рассмотрение международного арбитража. Николай II со своей стороны отправил кайзеру примирительную телеграмму, сообщая о направлении в Берлин своего личного представителя для совместного поиска выхода из грозящего общеевропейской войной дипломатического тупика. Однако в этот же день, 30 июля, в Петербург пришла депеша русского посла в Берлине, сообщающая о начале мобилизации в Германии. В этих условиях глава Министерства иностранных дел Российской империи Сергей Дмитриевич Сазонов и Генеральный штаб убедили императора в неизбежности войны. Был отдан приказ о всеобщей мобилизации. Позже выяснилось, что поднятая российским послом в Берлине тревога была ложной – информация о мобилизации в Германии была почерпнута из газетной статьи и не соответствовала действительности [Тихон 2024б: 114-115; Сазонов 2002]. Вслед за Россией всеобщую мобилизацию объявила Германия. 1 августа 1914 г. посол

Германии в Российской империи вручил российскому министру иностранных дел ноту об объявлении войны.

То есть, в данном случае внешняя политика Великобритании диктовалась вековыми соображениями, согласно которым, по ставшим крылатыми словам премьер-министра лорда Пальмерстона, у «Британии нет постоянных друзей или постоянных врагов, но есть постоянные интересы», заключающиеся в недопущении доминирования на Евразийском континенте одной державы, способной в перспективе, после организации гегемонии в Евразии, бросить вызов британскому могуществу на морях и составить конкуренцию в борьбе за передел колоний и глобальных сфер влияния. Этой политики британские власти придерживались веками: по отношению к Наполеону, Российской империи периода Крымской войны и последующего времени, затем по отношению к Советскому Союзу и гитлеровской Германии. Основной задачей внешней политики являлось эффективное стравливание континентальных держав между собой таким образом, чтобы у них не было сил и времени бросать вызов глобальным интересам Британской империи в других регионах мира.

Страницы книги, посвященные обстоятельствам принятия решений правительствами великих держав предвоенного периода в условиях неуправляемости масштабных военно-политических процессов, дефицита информации и времени на ее проверку и оценку, сопровождаемого общей неопределенностью, провокационными действиями и дезинформацией, демонстрируют, к насколько катастрофическим последствиям может привести подобное положение. Сегодня в связи с общим ростом международной напряженности этот опыт особенно актуален.

«Цветная революция» 1917 г. в России и обязательства Антантыпо решению «восточного вопроса»

В высшей степени важным и актуальным является раздел книги, посвященный революционерам и вопросам их зарубежного проживания и финансиро-вания1. Сегодня, когда мы много знаем о методологии и механизмах реализации разнообразных «демократических переворотов» и «цветных революций» [Гоним 2012; Сургуладзе 2015в; 2015г; 2020; Манн 2016] по методичкам Джина Шарпа2, Джозефа Ная [Най 2014; Сургуладзе 2015б], USAID, NED3 и других западных организаций, опыт революции 1917 г. в России и история предреволюционного периода, включая революционные события 1905 г., предстают в новом свете и требуют внимательного переосмысления и переоценки через призму новейшего опыта.

Важным уроком является отмечаемый автором факт раскачивания государства именно имущими классами и интеллигенцией, а не голодающими и угнетенными. Здесь подтверждается закономерность, отмечаемая иссле- дователями революционных процессов, заметившими, что основными двигателями революций выступают далеко не самые обездоленные, а скорее представители средних классов, претендующая на первенство и лидерство интеллигенция и пораженные в правах разночинцы1, в связи с чем важно четко отличать революционеров-политиков и собственно революции от крестьянских восстаний и голодных бунтов рабочих предместий [Хоффер 2017; Голдстоун 2015; Сургуладзе 2016б; 2019].

Митрополит Тихон раскрывает важнейшие побудительные мотивы внешнеполитического характера, толкавшие правительство Великобритании на поддержку свержения Николая II и смены политического режима в государстве-союзнике. По мнению автора, «цели революции “от англичан” были такими же, как “от германцев”, но с противоположным вектором» [Тихон 2024а: 158, 317; Хереш 2004; Саттон: б.д.].

По тайным соглашениям, заключенным державами Антанты, России было обещано благополучное решение многовекового «восточного вопроса». В 1915 г. в рамках англо-франко-русского соглашения Великобритания и Франция соглашались на передачу Российской империи Константинополя и черноморских проливов – Босфора и Дарданелл. Развитием этих договоренностей стали положения документа Сайкса-Пико2.

Однако правительство Великобритании не собиралось соблюдать данные соглашения. Для того чтобы избежать обязательств и в целях общего стратегического ослабления России, было решено содействовать революционным процессам и свержению Николая II с тем, чтобы начать взаимоотношения с «новой», «демократической» Россией с проанглийским Временным правительством «с чистого листа» [Тихон 2024а: 299-300].

«“Три источника и три составные части” поражения России: враги, союз- ники, передовое российское общество» – наверное, наиболее важный раздел книги митрополита Тихона [Тихон 2024а: 149-161], в котором раскрываются побудительные мотивы основных акторов, работавших на ниве дестабилизации Российской империи. И союзники, и враги разжигали в стране тлеющие угли революции. Немецкий Рейхсбанк щедро финансировал русских революционеров-пораженцев, Германский генеральный штаб в пломбированном вагоне направил в Россию «своих» революционеров во главе с В.И. Лениным, разжегшим впоследствии Октябрьскую революцию1. Союзники по Антанте, не желая выполнять далеко идущие обязательства, спонсировали либеральную оппозицию и всемерно поддерживали прозападные общественные силы, также раскачивавшие страну изнутри, и привели империю Романовых к Февральской революции. Немцы предполагали вывести Россию из войны, переведя войну «империалистическую» в войну гражданскую2. Англофранцузские союзники предпочитали видеть Россию сражающейся, но с новым политическим режимом и сниженными внешнеполитическими амбициями. Как противники, так и союзники предпочитали видеть «Россию будущего» отрезанной от Балтийского и Черного морей, по возможности расчлененной на несколько государств3.

И у союзников по Антанте, и у правительства Германии были схожие взгляды на желательное для них будущее России – использовать в своих интересах, но по-разному. Германии требовалось вывести страну из войны, получив в придачу необходимые сырьевые ресурсы и ослабить ее на будущее. В интересах союзников роль России выглядела так: «Россия должна была безотказно воевать, не считаясь с потерями, до полной победы Антанты. Россию также следовало принудить к отказу от территориальных приобретений по договору

Сайкса-Пико и в целом к действиям, ориентированным на минимизацию усиления страны после победы» [Тихон 2024а: 157]. Российские либералы работали на англичан, а большевики и социал-демократы – на немцев.

В высшей степени интересны приводимые митрополитом Тихоном оценки революционных событий в России, сделанные сотрудником французской военной разведки в Петрограде капитаном де Малейси, писавшем в Париж: «С военной, политической и финансовой точек зрения русская революция губительна для французских интересов. Она была развязана и направляется английскими руководителями, которым помогают и ассистируют Родзянко, Сазонов, Милюков и Гучков. Цель Англии весьма проста – прежде всего разгромить Германию, но с одновременным уменьшением влияния России во имя обеспечения собственного мирового господства» [Тихон 2024а: 158159]1. В дни Февральской революции, по сведениям де Малейси, русские агенты на английской службе пачками раздавали рубли солдатам, побуждая их нацепить красные кокарды [Тихон 2024а: 223, 225].

2 февраля 1917 г. «Кавказская армия под командованием Николая Николаевича Юденича начала наступление... с целью... разгрома Турции и занятия Константинополя и проливов, согласно договору Сайкса-Пико. Операция проходила успешно» [Тихон 2024в: 164], однако пришедшее к власти проанглийское Временное правительство остановило наступление и отправило генерала Юденича в отставку. Посол Великобритании в Париже лорд Берти писал в данной связи в своем дневнике: «…вопрос, кто будет распоряжаться Константинополем и проливами, станет камнем преткновения, когда наступит время для обсуждения подобных предметов» [Тихон 2024в: 163-164; Берти 2014: 52, 121].

Чем более усложнялась внутриполитическая обстановка в России, тем большее давление на Николая II оказывали союзники, добиваясь пересмотра условий послевоенного мира для Российской империи. В январе 1917 г. с визитом в Петроград в качестве главы британской миссии на союзнической конференции Антанты прибыл лорд Альфред Милнер. Представитель Британии провел встречи с будущими лидерами Февральской революции – Милюковым, Гучковым, князем Львовым [Тихон 2024в: 165; Алексеева 1989; Давидсон 2017].

Для дестабилизации России в интересах Великобритании в британской прессе и среди представителей государственного аппарата стали продвигаться тезисы о «недемократичности» Российского государства. По итогам визита в Петроград английская делегация подготовила документ «Заметки о политической ситуации в России», главный вывод которого гласил: «Правда заключается в том, что широкие задачи и цели союзников в войне несовместимы с идеями, лежащими в основе управления России» [Тихон 2024в: 166]. Британское правительство требовало подчинения российского правительства не императору, а Думе, обновления командного состава русской армии, введения в состав штаба Верховного главнокомандующего представителей союзных держав с правом решающего голоса [Тихон 2024в: 167].

Как и во время «цветных революций» XXI в., западные правительства вме- шивались во внутренние дела суверенного государства. Британское посольство в контакте с русской оппозицией пришло к решению ступить на революционный путь и менять императора [Ллойд-Джордж 1935: 359]1.

С точки зрения опыта «цветных революций» XXI в., обращает на себя внимание практика встраивания антиправительственного протеста в имеющиеся «красные дни» календаря. Примеры подобных действий приводит в описании событий революции 2011 г. в Египте В. Гоним [Гоним 2012; Сургуладзе 2015в]. Митрополит Тихон также иллюстрирует подобную закономерность использования в качестве основы протеста празднование 23 февраля (8 марта по новому стилю) «дня работницы», или «женского дня» [Тихон 2024а: 202-203].

Поэтапно в хронологическом порядке описывая «внутренний Майдан» романовской России, митрополит Тихон приходит к выводу, что «ненависть к режиму перевешивала и благоразумие, и благочестие, и даже купеческую жадность» [Тихон 2024а: 194-195]. Изнутри на падение империи работали олигархи – спонсоры революции, оппозиционная интеллигенция, либе- ральная профессура и министры1. Причем значительная часть этих людей не осознавала стратегического значения своих действий2.

Значение субъективного фактора и политической воли активного меньшинства

Основной вывод, который можно сделать на основании и в продолжение исследования митрополита Тихона, заключается в том, что путь к революции прежде всего стал возможен из-за общего морального упадка, «распропагандированности», как тогда говорили, гражданского общества либеральными идеями, воспользоваться которой, в конечном итоге, смогли большевики – представители только нарождавшегося класса пролетариата в еще очень крестьянской по своему социальному составу стране. Так, например, в контексте социологии кануна революции 1917 г. можно было вполне уверенно утверждать, что крестьянская страна, в которой пролетариат еще не стал доминирующим классом, вряд ли окажется способной на реализацию социалистического эксперимента. В контексте статистических показателей по социальной структуре общества для этого не было исходных «эмпирических данных». Однако в России оказались в наличии радикальные политики, которые были готовы создавать новое общество без оглядки на несоответствие такого строительства объективной социальной реальности и теоретическим политэкономическим изысканиям Карла Маркса. Тактически большевики были готовы воспользоваться сложившимися обстоятельствами [Волобуев, Булдаков 1996], играть на настроениях крестьянского населения с тем, чтобы, в конечном итоге, стратегически утвердить диктатуру находившегося в момент революции в меньшинстве пролетариата [Волобуев, Гапоненко 1968], число которого, по имеющимся (завышенным, оптимистическим) оценкам, вряд ли превышало в 1917 г. 15% населения Российской империи1 [Воейков 2011], а по более реалистич- ным – составляло порядка 10 и даже меньше процентов [Кара-Мурза 2017: 103-104]1.

Однако «неутешительная статистика», а также отсутствие единства в рядах российской социал-демократии не оказали влияния на политическую волю большевиков бороться за власть и насаждать собственный «образ желаемого будущего». Именно силу политической воли находившихся в 1917 г. в «социологическом» и «политическом» меньшинстве большевиков [Кара-Мурза 2017: 40, 209-211, 277] описал британский посол в Петрограде Джордж Бьюкенен, в депеше которого, адресованной в Министерство иностранных дел в Лондоне, отмечалось: «Одни только большевики, составляющие компактное меньшинство, имеют определенную политическую программу. Они более активны и лучше организованы, чем какая бы то ни было иная группа» [Бьюкенен 2001: 341]2.

В.И. Ленин прежде всего апеллировал к значению активного политического действия в конкретных обстоятельствах времени и места, указывал на необходимость воспользоваться благоприятными для большевиков последствиями крестьянского восстания и анархии в стране. Согласно этой логике, находящийся в меньшинстве волевой «авангард» рабочего класса и всего общества в виде партии должен был захватить власть и путем диктатуры переформатировать государство на совершенно новых социально-политических основаниях.

Значение фактора консолидации общества и информационно-идеологической борьбы

Работа митрополита Тихона представляет ужасающую летопись предательства царя министрами, генералами, членами императорской фамилии, иллюстрируемого, среди прочего, шквалом «верноподданнических» просьб об отречении [Тихон 2024а: 239-259, 289-290, 293-294]. В результате власть царя разлетелась на ветру истории как карточный домик. Обращают на себя внимание и приводимые автором факты приветствия Февральской революции рядом иерархов православной церкви [Тихон 2024а: 268, 273-275, 279; Жевахов 2014]. В этой связи в предвзятом отношении к России и даже русофобии оказывается возможным обвинить не только союзников и противни- ков страны в Первой мировой войне, собственно коллективный Запад1, но и многих представителей русского образованного общества.

Идеализированный взгляд на канонизированного Русской православной церковью монарха не помешал митрополиту Тихону вынести общий, по-видимому, верный и в высшей степени важный для нашего времени вердикт: император и его правительство «потерпели сокрушительное поражение в том, что касается консолидации общества, в выстраивании созидательной работы с самыми разнообразными элитами. Напрочь проиграли на полях сражений в войне, которая сегодня называется информационной» в период, когда «этот фронт... оказался более значимым, чем все иные битвы». Правительства Николая II «не могли преодолеть многих и тяжелейших болезней, связанных с несомненной деградацией аристократическо-дворянской монархии. Очевидное подтверждение этой деградации – почти тотальное предательство элитой своего Государя» [Тихон 2024а: 328-330].

Отличительной особенностью книги митрополита Тихона, кроме внимания к важным проблемам, приведшим к революционным потрясениям 1917 г., является подробное описание достижений общества и государства позднеимперского времени. Книга – своеобразная летопись побед Российской империи. Эта особенность работы вызывает уважение к позиции автора, выявляет искреннюю любовь к отечественной истории, культуре и традициям, но в то же время, учитывая приведенные автором прискорбные факты политических и социальных последствий рассматриваемого исторического периода, подчас приводит к определенному когнитивному диссонансу: не раз при чтении книги возникает вопрос, как и почему произошли трагические события революции 1917 г., если империя Романовых была столь успешна и эффективна? [Тихон 2024г]. Появляется ощущение некоторой односторонности, недосказанности повествования и в то же время трагической фатальности исторических процессов, в круговороте которых исчезла трехсотлетняя царская династия.

Интересны приводимые митрополитом Тихоном свидетельства из мемуаров лидеров СССР, вспоминавших, насколько высоким был уровень жизни в дореволюционной России [Тихон 2024а: 17-22]. Достойны внимания и оценки перспектив социально-экономического развития Российской империи, сделанные современниками2.

В книге митрополита Тихона представлен богатый фактический, в т.ч. статистический, материал. Однако многие факты недокомментированы, не осмыслены, представлены либо односторонне, либо тенденциозно, вызывают вопросы, почему в итоге наблюдавшихся позитивных тенденций произошел слом всей системы, а также приводят к предположению об «эффекте низкой базы», когда впечатляющие показатели динамики социально-экономического развития объясняются крайне низкими стартовыми значениями. Так, по-видимому, дело обстояло во многих областях, включая производство вооружений [Тихон 2024а: 138]. На контрасте описываемых успехов и происшедшей трагедии уроки и выводы не всегда очевидны. Становится непонятным, откуда пришли «бесы» и почему империя пала. То что утратили так много хорошего, – несомненно, трагедия, однако значительная часть иллюстраций социально-экономических успехов выглядит как схематичный панегирик в защиту «России, которую мы потеряли» в непримиримой дискуссии между «белыми» и «красными», «монархистами» и «коммунистами» в борьбе за интерпретации «лучшего прошлого» страны. В этих спорах и приверженности односторонним аргументам важно не утратить Россию современную и перспективы будущего1.

Размышления и сожаления по поводу нерачительной растраты великого потенциала имперского наследия обоснованны, однако мысль о том, что большевики в целом получили ничем не обремененное наследство [Тихон 2024а: 65] неверна в корне, поскольку не учитывает мировую войну со всеми ее обстоятельствами и последствиями. Россия вступила в войну при царском правительстве, при монархии же, причем задолго до октября 1917 г., страна переживала и революционные потрясения.

Революционный опыт 1917 г. заставляет задуматься о том, что российскому обществу необходимо вырабатывать уважение к себе и собственному, даже горькому и болезненному, историческому опыту, о котором можно сожалеть, который возможно порицать, однако важнее помнить, осознать, сделать на его основе верные практические выводы, не открещиваясь брезгливо, а осознанно принимать, поскольку изменить прошлое мы не в силах, но, изучив его, можем попытаться избежать аналогичных трагических ошибок в будущем.

Митрополит Тихон ярко раскрыл сущность того явления, которое в русской философской мысли принято именовать мечтой русской интеллигенции о «социальном чуде» [Булгаков 2007: 77; Солженицын 2009; Сургуладзе 2010: 55, 249, 250, 252-253, 261, 352]2, с которой связано неумение здраво и рачительно анализировать прошедшее, а затем анализировать и настоящее через призму прошедшего, предпочитая погоню за выдуманными химерами и несбыточными социальными мечтами, для реализации которых отсутствуют основания.

Важно, что, несмотря на оценки прошлого, даваемые через призму выраженной конфессиональной позиции, митрополит Тихон подчеркивает пагубность хронического исторического нигилизма и инфантильности российского «образованного» общества в отношении взвешенного и серьезного анализа собственного социального опыта. Подобный нигилизм Россия испытала не только после 1917, но и в 1990-е гг., правда, уже относительно великого советского наследия. С этой констатацией автора [Тихон 2024а: 330] трудно не согласиться.