Гробница Согдийца Ши Цзюня (Виркака) в контексте межкультурных связей Китая периода раннего средневековья

Могила согдийца Виркака обнаружена в 2003 г. в районе Вэйян г. Сиань (пров. Шэньси), на расстоянии 2,2 км от могилы другого выходца из Западного края Ань Цзя (Цзе). Раскопки велись с июня по октябрь того же года [Ян Цзюнькай, 2003]. Их содержание и контекст обсуждались на конференции в Национальной библиотеке в Пекине в апреле 2004 г., по итогам которой выпущен сборник до- кладов [Bromberg, 2003]. Полный отчет о раскопках издан недавно их руководителем Ян Цзюнькаем [2014]. Материалы раскопок вошли в состав группы источников, связанных с погребальной обрядностью иранского происхождения (с зороастрий-ской или манихейской основой), которая постоянно пополняется в ходе исследований последнего десятилетия. Помимо опубликованных археологических памятников, упоминаются уже раскопанные, но еще не изданные могилы; привлекаются отдельные плиты со сходными изображениями в музеях США, Канады, Франции, Японии (см.: [Lerner, 2005, p. 1–3; Park Ah-Rim, 2009, p. 264–282]).

Архитектурная часть погребального комплекса представляет собой камеру с наклонным коридо-ром-дромосом и прямоугольным саркофагом внутри, предназначенным для парного супружеского захоронения. Благодаря надписи на одной из плит саркофага на согдийском и китайском языках известны детали биографии покойных. Захороненный в склепе мужчина по имени Ши Цзюнь происходил из государства Ши в Западном крае, жил в Чанъани и получил должность сабао (водителя каравана, который также наделялся определенной политиче ской властью) в Лянчжоу (на территории современного округа Увэй, пров. Ганьсу), где при династии Северная Чжоу имелось крупное согдийское поселение. В надписи отмечено, что его дед тоже был сабао в государстве Ши. Умер Ши Цзюнь в 579 г. в возрасте 86 лет. Нам известно его согдийское имя – Виркак, что, возможно, этимологизируется как «волк». Его супруга (согдийское имя Виюйсы) происходила из государства Кан (район современного Самарканда), умерла чуть позже в том же году; в 580 г. ее вместе с мужем похоронили в гробнице, построенной их сыновьями.

Общая длина комплекса составляет 47,26 м. Центром служит погребальная камера прямоугольной формы длиной 3,7 м, шириной 3,5 м, стены которой покрыты фресками. Однако они дошли до нас в плохой сохранности, установить содержание большинства росписей невозможно.

В склеп, где находились саркофаг и ложе, украшенные рельефами, росписью и позолотой, вели каменные ворота, расположенные напротив дромоса. Внутри саркофага обнаружены золотые кольца, монеты, серьга, позолоченная бронзовая пряжка и керамический светильник. Находки малочисленны, поскольку погребение ограблено. Оба тела были захоронены внутри саркофага, но скелеты не сохранились.

Именно саркофаг является наиболее информативным источником, по скольку украшен росписями и рельефами на бытовые и религиозные (зороастрийские, буддийские и, очень вероятно, манихейские) сюжеты. Его длина с востока на запад 2,46 м, ширина 1,55 м, высота – 1,58 м. Крышка выполнена в виде крыши дворца или храма (см. рисунок). Имитации кронштейнов-доугунов, черепичных дисков и других конструктивных элементов были позолочены [Ян Цзюнькай, 2003; Ян Цзюнь-кай, Сунь У, 2005, с. 4–7].

Стенки саркофага состоят из плит, вертикально поставленных на цоколь. Верхняя часть покрыта рельефами с зоо- и орнитоморфными изображениями. Южная стенка состояла из восьми таких блоков. В центре находились дверцы, над которыми располагалась плита перекрытия с надписью. По обе стороны от дверей в технике глубокого рельефа изображена пара четырехруких духов-охранников. По бокам от них вверху показаны музыканты, а внизу – фигуры людей с птичьими ногами перед жертвенным огнем.

Западная стенка саркофага составлена из двух плит, на которых представлены три сюжета: изображение проповедника и сидящих перед ним последователей, сцена рождения Виркака, картины охоты и шествия каравана. Интерпретации первого из трех рельефов неоднозначны. Ян Цзюнькай [2003] трактует его как сцену буддийской проповеди. Э. де ла Васьер видит здесь манихейский сюжет, указывая на такие детали образа учителя, как заостренная борода (ни одного изображения бородатого Будды не известно) и нетипичная для буддизма мудра (отчасти напоминающая мудры сасанидских рельефов). На основании этого он предполагает, что на плите изображен «Мони Гуан Фо» – «Мани как Будда Света» [la Vaissiѐre, 2015, p. 97]. В таком случае данный рельеф, равно как и другие манихейские мотивы в украшении саркофага, свидетельствует о распространении манихейства в Китае в третьей четверти VI в., т.е. несколько раньше, чем считалось ранее (см.: [Лурье, 2013, с. 221; Панкова, 2013, с. 151]).

Сюжеты, связанные с изображением каравана, отражающие основное занятие и должность погребенного, исследованы Жун Синьцзяном, который сопоставил их с данными письменных источников. Он рассмотрел вопросы численности согдийских караванов, их этнический (помимо согдийцев их членами могли быть представители тюркских народов), гендерный (женщины редко путешествовали с караванами), социальный и возрастной состав [Жун Синьцзян, 2005; Rong Xinjiang, 2006; Жун Синьцзян, 2014].

Северная стенка составлена из четырех плит, на которых воспроизведены эпизоды путешествий и пиров супругов (возможно, имеющие отношение к их биографии), сцена торговли, а также буддийские божества гандхарвы ( фэйтянь ). Восточная

Каменный саркофаг из гробницы согдийца Ши Цзюня. Коллаж А.И. Соловьева по: [Ян Цзюнькай, Сунь У, 2005].

1 - южная стена саркофага; 2 - рельеф на перекладине дверной рамы; 3 - общий вид саркофага; 4 - фрагмент рельефа с изображением сцены жертвоприношения; 5, 6 - изображения духов-стражей дверей.

стенка состоит из двух плит, на которых изображен зороастрийский ритуал, гандхарвы и крылатые кони. В целом, рельефы восточной стенки показывают посмертное путешествие людей, погребенных в могиле, в загробный мир: божественный суд, переход через мост Чинват в иной мир и встречу с его обитателями. И в последний путь погребальный караван также ведет сабао Ши Цзюнь, провожае- мый двумя зороастрийскими жрецами (у которых ритуальная повязка закрывает нижнюю часть лица) [Hansen, 2012, p. 147], что свидетельствует о его довольно высоком социальном статусе.

Основание саркофага украшено изображениями мифических существ (в т.ч. крылатых баранов), гандхарвов, четырехруких божеств, сцен охоты и т.д., выполненными в низком рельефе.

Даже краткий обзор информации, полученной при изучении могилы Ши Цзюня, свидетельствует о сравнительно спокойной обстановке на торговых путях в конце VI в., о чем говорит хотя бы почтенный (даже по нынешним меркам) возраст «хозяина» гробницы; о стабильности связей Китая с западными и северо-западными соседями. Но одновременно мы имеем свидетельство интенсивного духовного поиска, сопоставления и сочетания разных религиозных систем с целью получить новую идеологию, которая помогла бы лучше объяснить окружающий мир, широко распахнувший географические и культурные границы. На основе данных о погребениях людей, связанных с Западным краем происхождением и/или профессией (см.: [Комиссаров, Соловьев, Трушкин, 2016]), можно говорить о реальном мультикультурализме общества того времени. Ведь согдиец Виркак, с одной стороны, был встроен в структуру китайского социума, а с другой – сохранил свою иранскую систему ценностей, которую не только не скрывал, но и открыто манифестировал в сюжетах на внешних, обращенных к зрителям (как минимум к участникам траурной процессии) стенах саркофага. Более того, он был уверен в гарантированном последующем погребении своей жены в нормах привычного для него толерантного образа жизни – того образа, что получил развитие при династии Тан и был в дальнейшем резко пресечен всплеском местных национальных традиций.