Характеристика объективной стороны возбуждения ненависти либо вражды, а равно унижения человеческого достоинства

В условиях усиления социальной напряженности и цифровизации современного пространства уголовно-правовая охрана общественных отношений приобретает особую значимость. Ст. 282 УК РФ3, криминализирующая действия, направленные на возбуждение ненависти, вражды, а равно унижение человеческого достоинства, выступает ключевым инструментом противодействия экстремизму. Однако ее правоприменительная практика сталкивается с парадоксом: законодательная формулировка, призванная обеспечить четкость, сама становится источником правовой неопределенности. Анализ объективной стороны данного состава преступления затруднителен: кажущиеся на первый взгляд понятными критерии размываются при столкновении с многообразием реальных ситуаций – от обычных высказываний до действий со скрытым смыслом. Научное сообщество и правоприменительные органы вынуждены искать баланс между защитой базовых ценностей и риском избыточной криминализации, что превращает толкование статьи 282 УК РФ в сложный пазл юридической герменевтики.

Диспозиция ч. 1 ст. 282 УК РФ звучит следующим образом: «Действия, направленные на возбуждение ненависти либо вражды, а также на унижение достоинства человека либо группы лиц по признакам… принадлежности к какой-либо социальной группе, совершенные публично… лицом после его привлечения к административной ответственности за аналогичное деяние в течение одного года». Из текста диспозиции мы видим, что законодатель не разъяснил достаточно подробно объективную сторону преступления. В первую очередь в указанной статье речь идет о деянии в форме «действия с альтернативной направленностью» [1, с. 248].

При этом представляется, что иметь направленность на возбуждение ненависти или вражды, а также на унижение достоинства человека либо группы лиц могут отнюдь не только действия: «альтернативой действию может стать бездействие субъекта преступления экстремистской направленности» [2, с. 154]. Но раз законодатель ограничил диспозицию данной нормы лишь действиями, полагаем, что исследовательское сообщество поступает верно, связывая с данным составом лишь соответствующие действия.

Под действиями в контексте данной нормы следует понимать «любой целенаправленный акт внешней деятельности» [3, с. 213]. Таким образом, если соответствующим действием может быть какое угодно поведение, кроме случаев, когда оно оказывается нарушающим какую-нибудь другую уголовную норму, то ничего конкретного об объективной стороне данного состава сказать нельзя.

Однако исследователи обыкновенно принимают здесь за действия само возбуждение, используемое в сочетании со словами «ненависть» и «вражда», а также унижение достоинства человека либо группы. Это представляется верным, поскольку только характеристика вещей в качестве действий позволит говорить о данном составе преступления не путем одних лишь отрицаний, которых пришлось бы сделать слишком много, чтобы наметить границы данного преступления.

Возбуждение ненависти или вражды представляет собой действия, нацеленные на разжигание межгрупповой розни и создание социальных конфликтов на почве указанных в законе различий. Важно подчеркнуть, что для квалификации по ст. 282 УК РФ не требуется доказательств реального изменения сознания или воли адресатов. Ключевое значение имеет целенаправленность действий виновного. Вместо этого подразумеваются действия, которые по замыслу виновного призваны сформировать или активизировать у других людей ненависть или вражду по отношению к определенным группам.

Таким образом, это деяние, в отличие от публичного призыва, может быть совершенно лишено любых лингвистических свойств: под «действиями» преступника понимается не только вербальное выражение, но и любое физическое или психическое воздействие на жертву. Перечень действий, образующих объективную сторону преступления по статье 282 УК РФ, является открытым.

Для квалификации достаточно выявить «перенос негативных характеристик и пороков (действительных или вымышленных), присущих отдельным представителям группы, а также ответственности за их поступки на всю группу» [4, c. 185].

В качестве примеров таких действий можно привести п. 7 постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 28 июня 2011 года № 11 «О судебной практике по уголовным делам о преступлениях экстремистской направленности»: «высказывания, обосновывающие и (или) утверждающие необходимость геноцида, массовых репрессий, депортаций, совершения иных противоправных действий, в том числе применения насилия, в отношении представителей какой-либо нации, расы, социальной группы, приверженцев той или иной религии»4.

Кроме того, «примером возбуждающего ненависть невербального общения может быть, в том числе, совершение действий, несущих в себе оскорбительный или провокационный смысл, понятный адресату, – демонстративный вандализм, демонстративные насильственные преступления и т. д.» [5, с. 212].

Что касается альтернативного действия, то «в ст. 1 Всеобщей декларации прав человека… упоминается, что все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве» [6, с. 85]. Под неотъемлемым достоинством человека следует понимать безусловную ценность продолжения свободного присутствия в обществе всякого «представителя человеческого рода»5. Иными словами, это декларация готовности принять в обществе любого человека вне зависимости от его внешних и внутренних признаков. Поскольку люди, обладая общими признаками, образуют социальные группы, можно говорить о перенесении этого декларированного свойства людей на группы, располагающие всеми свойствами своих представителей. Таким образом, с точки зрения своей правовой природы, унижение достоинства представляет собой не что иное, как акт коммуникации, выражающий и транслирующий дискриминационную установку в отношении индивида или группы лиц по обозначенным законодателем критериям.

Спорным вопросом может представляться граница того общества, в котором каждый человек по своему неотъемлемому свойству должен быть желанным: это либо только гражданское общество как целое, либо каждое публичное объединение в частности.

Второе предположение более соответствует либеральной политической теории. Государство может и должно ограничивать права отдельных лиц и частных объединений, когда это необходимо для защиты фундаментальных прав других граждан и обеспечения их равного участия в общественной жизни. Целью государственной политики является предотвращение социальной изоляции и обеспечение интеграции. Такие цели признаются «вескими государственными интересами» [7, разд. 3.2]. Данная мысль отражена в Указе Президента Российской Федерации от 2 июля 2021 года № 400 «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации», где сказано, что достижение целей по обеспечению государственной безопасности осуществляется путем выполнения задач, в число которых входит: «предупреждение и нейтрализация… формирования этнических и религиозных анклавов, социальной и этнокультурной изолированности отдельных групп граждан»6.

Иначе говоря, необходимо признать, что существует вероятность злоупотребления правом на свободу мирных ассоциаций. В современных условиях, характеризующихся интенсивными международными связями, такие ассоциации могут быть использованы для деятельности, угрожающей государственной безопасности под прикрытием легальных целей, что представляет риск для гарантий, предусмотренных ст. 30 Конституции Российской Федерации7.

Отсюда следует, что создание и участие в жизнедеятельности объединения, намеренно не допускающего в свой круг (и к собранным в нем благам) представителей некоторых меньшинств ввиду их отличий, является активным посягательством на объект преступлений экстремистской направленности, поэтому такую деятельность необходимо было бы определить, как действия, направленные на унижение достоинства человека либо группы лиц по признакам групповой принадлежности.

И. М. Халиков дает более узкое определение унижению достоинства: «выражение дискриминационного отношения… в неприличной форме» [3, с. 213]. Находим такое дополнение избыточным ввиду наличия посягательства на указанный нами объект преступлений экстремисткой направленности уже в более широком определении.

Кроме того, примерами унижения достоинства из судебной практики являются оскорбления, лишь сопровождающиеся негативной коннотацией и семантически содержащие указания на идентичность того, к кому оно обращено. Так, согласно постановлению Гурьевского городского суда «в размещенном тексте «Евгения, чернильница еще что-то бы мне говорила, иди ложись под цыган» имеется высказывание, в котором негативно оценивается лицо, названное «Евгения» по признакам принадлежности к представителям белой расы женского пола [с инклюзивным отношением к представителям цветных народов]»8. Таким образом, суд квалифицирует высказывание как оскорбительное не в силу упоминания расы как таковой, а в силу использования расовых характеристик для выражения презрения. Следовательно, все «неприличие» здесь заключается лишь в нетерпимом отношении говорящего.

В постановлении Центрального районного суда г. Новокузнецка эта мысль выражена более наглядно: «Негативная оценка представлена посредством использования жаргонной номинации негативно оцениваемой идеологических или религиозных убеждений, национальных или религиозных обычаев сама по себе не должна рассматриваться как действие, направленное на возбуждение ненависти или вражды». Верховный суд по смыслу своего толкования приравнял подобную критику к действиям, не унижающим человеческое достоинство [8, с. 89]. По мнению А. Н. Хоменко, Н. А. Черемновой: «провести же грань между экстремизмом и допустимыми формами общественно-политической и культурной жизни людей – достаточно сложная задача» [9, с. 47].

Можно сказать, что объективная сторона преступления, предусмотренного ст. 282 УК РФ, характеризуется сложной структурой, сформированной правоприменительной практикой. Она сочетает деяние как в форме действия, так и бездействия с признаком повторности, что переводит его в категорию повышенной опасности. Признак бездействия носит прецедентный характер и не вытекает из буквального текста уголовного закона.

В соответствии с п. 7 постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 28 июня 2011 года № 11 для того чтобы действия, направленные на возбуждение ненависти либо вражды, а равно на унижение достоинства человека или группы лиц, были квалифицированы как преступные по ст. 282 УК РФ, должны совершаться публично. В Пленуме Верховного Суда Российской Федерации прямо указано, что в качестве одного из признаков публичности рассматривается использование средств массовой информации либо информационнотелекоммуникационных сетей.

Определять таковые «одним из альтернативных способов… возбуждения ненависти либо вражды, а равно унижения человеческого достоинства» ошибочно [10, с. 124]. Утверждение, что средства массовой информации являются «местом совершения преступления» [11, с. 127], ошибочно. Они выступают именно в роли средства его совершения.

Следствием этой ситуации становится критика законодателей за несовершенство юридических конструкций: «Нормотворец посчитал целесообразным использовать множественные термины, указывающие на объективные признаки составов преступлений, что вызывает затруднения их толковании… можно сделать вывод, что для наличия состава преступления необходимо использовать несколько сетей, хотя фактически достаточно и одной» [12, с. 250].

Вместе с тем следует отметить, что использование информационнотелекоммуникационных сетей не всегда говорит о наличии обстановки публичности, поскольку не всякая отправка сообщений является массовой рассылкой, а возможна и в форме личной переписки, очевидно, не обладающей признаками публичности: «данный признак может быть вменен лицу только при условии, что использование ИТС, в том числе сети «Интернет», носит публичный характер» [13, с. 150].

По конструкции объективной стороны данное преступление является формальным. Так в п. 7 постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации № 11 указано: «Предусмотренное частью 1 статьи 282 УК РФ преступление считается оконченным с момента совершения хотя бы одного действия, направленного на возбуждение ненависти либо вражды, а равно на унижение достоинства человека либо группы лиц».

Вопрос разграничения между составами преступлений, предусмотренных статьями 280 и 282 УК РФ, порождает как доктринальные, так и правоприменительные сложности. «Одной из проблем является квалификация действий, имеющих одновременную направленность как на побуждение к экстремистским действиям, так и на возбуждение ненависти или вражды» [14, с. 666].

С одной стороны, теоретическая разница ясна. Как указывает В. Н. Воронин, призывы к экстремистским действиям преследуют цель сформировать у аудитории готовность к совершению поступков, включая и бездействие, связанное с экстремизмом, даже при отсутствии прямой мотивации, основанной на ненависти или вражде [15, с. 20]. В то же время сама суть возбуждения ненависти или вражды заключается в развитии этих деструктивных установок в общественном сознании. Однако С. В. Землюков, Д. П. Потапов отмечают, что в современных реалиях граница между этими понятиями становится иллюзорной: практически любое психологическое воздействие, разжигающее межгрупповую неприязнь, косвенно призывает к экстремистской деятельности [16, с. 134]. Более того, криминализация таких действий, как унижение человеческого достоинства или разжигание вражды, теряет логическое обоснование, если они не провоцируют переход людей к радикальным поведенческим действиям.

Для возможности найти разрешение затруднению обратимся к судебной практике. В приговоре Ленинского районного суда города Кемерово содержится следующая информация: «[виновный], испытывая ненависть к представителям власти и еврейским народностям… разместил на общедоступном Интернет-ресурсе… то есть публично, комментарий к тексту … Данный комментарий содержит призывы к насильственным действиям (убийству) в отношении представителей действующей государственной власти Российской Федерации, а также в отношении группы лиц, выделенной по признаку национальности (евреи), то есть содержит призывы к совершению преступлений, предусмотренных статьей 105 УК РФ, по мотивам… ненависти или вражды в отношении социальной группы, что является экстремистской деятельностью»9. Примером также может служить позиция Киселёвского городского суда: «[виновный], испытывая ненависть к представителям Федеральной службы исполнения наказания Российской Федерации… разместил на общедоступном Интернет-ресурсе… текстовые сообщения в виде комментариев в группе… содержащие призыв… к насильственным действиям (избиение) в отношении сотрудников Федеральной службы исполнения наказания Российской Федерации»10.

В этих решениях основанием квалификации действия как публичного призыва к осуществлению экстремистской деятельности является указание на конкретное экстремистское преступление.

В постановлении Анжеро-Судженского городского суда Кемеровской области установлено: «[виновный] разместил доступные для обозрения неопределенному кругу лиц комментарии… направленные на возбуждение ненависти либо вражды, а равно на унижение человеческого достоинства группы лиц, объединенных по признаку принадлежности к сотрудникам ФСБ России»11. Тот факт, что даже общие призывы к враждебным действиям получают правовую оценку, подтверждается постановлением Ленинского районного суда г. Кемерово, в котором указано, что «комментарий: «Цыган надо гнать… страх во всем потеряли!!!», содержит высказывания, направленные на возбуждение вражды в отношении группы лиц по признакам принадлежности к этнической группе (цыган)» 12. Эти решения отличаются от двух других лишь тем, что не усматривают в содеянном призывов к действиям той степени конкретности, которая позволяет дать им отдельную уголовную квалификацию.

Ключевой критерий для дифференциации составов заключается в характере целевой направленности деяния: публичные призывы к экстремизму побуждают к совершению конкретных противоправных действий, в то время как возбуждение ненависти формирует общую почву для практической нетерпимости к социальной группе. В случаях, когда призыв имплицитно содержит элементы разжигания вражды, деяние подпадает под признаки состава преступления, предусмотренного статьей 280 УК РФ.

Таким образом, объективная сторона состава преступления из ч. 1 ст. 282 УК РФ состоит из двух альтернативных действий - возбуждения ненависти либо вражды и унижения достоинства человека либо группы лиц по признакам принадлежности к какой-либо социальной группе, совершенных в обстановке публичности, на наличие которой могут указывать средства совершения преступления: СМИ либо информационно-телекоммуникационная сеть. Последствия здесь не являются конститутивным признаком, и преступление считается оконченным с момента совершения хотя бы одного соответствующего действия, следовательно, состав этого преступления является формальным.

Мы полагаем, что объективная сторона преступления, выводимая в том числе из анализа текстов судебных решений, представляет собой совокупность публичных действий, направленных на разжигание ненависти или вражды и унижение человеческого достоинства по дискриминационным признакам, реализуемых множественными способами с актуализацией использования цифровых технологий. Интерпретация объекта преступления в судебной практике охватывает не только отношения, гарантирующие равноправие и личную неприкосновенность, но и более широкие конституционно-охраняемые ценности, включая общественную безопасность и основы государственного строя. Таким образом, правоприменительная практика наполняет признаки состава преступления содержанием, частично выходящим за пределы буквального текста уголовного закона.

Проведенный анализ доктринальных подходов позволяет констатировать, что имеется системная проблема недостаточной регламентации в ст. 282 УК РФ особенностей совершения преступлений в информационно-телекоммуникационной сети «Интернет». К факторам, затрудняющим расследование, доказывание и квалификацию, относятся: анонимность, трансграничность и скорость распространения информации, а также проблематичность установления ключевых признаков состава — публичности и направленности на определенную социальную группу.

Эволюция объективной стороны данного состава преступления свидетельствует о смещении акцента с критерия повторности на оценку общественной опасности деяния, особенно в цифровой среде. В доктрине выделяются следующие некоторые проблемные аспекты: оценочный характер дефиниций («ненависть», «вражда», «социальная группа»), вызывающий проблемы квалификации; отсутствие четких разграничений со смежными составами, ведущее к конкуренции норм. В свою очередь, судебная практика расширяет объективную сторону, включая бездействие, и признает в качестве объекта преступления наряду с достоинством личности также основы конституционного строя и общественную безопасность.