Хронометрические заглавия в лирике М. Ю. Лермонтова 1830–1831 гг.

В корпусе литературного наследия Лермонтова выделяется группа из восьми лирических произведений, имеющих датированные заголовки. Все они были созданы в течение 1830–1831 гг., относящихся к раннему периоду творчества поэта (1828–1832). Базу исследования составили следующие стихотворения: «1830. Майя. 16 число» (1830), «1830 год. Июля 15-го (Москва)» (1830), «10 июля. (1830)» (1830), «30 июля. — (Париж). 1830 года» (1830), «1831-го января» (1831), «1831-го июня 11 дня» (1831), «Сентября 28» (1831), «11 июля» (1830 или 1831) [Лермонтов; т. 6]. Структурные и языковые особенности заглавий и заголовочных комплексов в современном понимании представляют собой результат сложного процесса творческого поиска поэта, концентрации и эмоционального уплотнения идей и смыслов. Они обозначают «стратегию прочтения» [Петрова, Балашова: 70], помогают проникнуть в скрытые смыслы, переданные поэтом — «латентным философом» [Розин: 45] и способствуют раскрытию авторского содержания-намерения [Мешкова: 452]. Особый характер заглавий в юношеской лирике Лермонтова часто был связан с тяготением к «свободной структуре» и «многотемности», которую трудно ограничить какими-либо «формулами» [Максимов: 32]. Поэт включал в заголовок дату и/или место их создания, что является частью заголовочно-финального комплекса стихотворения. Если указание года внизу слева было нормой публикации в лермонтовскую эпоху (как и сегодня), то вынесение конкретной даты в сам заголовок служит смысловым маркером психологического, духовного и философского состояния поэта, его мироощущения. Вопрос о причинах появления датированных заглавий и о гомогенности хронометрических заглавий (то есть о правомерности выделения их в отдельный тип на основе классифицирующего признака) в наследии Лермонтова до сих пор оставался неисследованным. В связи с этим возникает необходимость выявить возможные факторы, повлиявшие на возникновение сразу нескольких произведений с хронометрическими заголовками за короткий период (1830–1831). Стихотворения этого периода, как правило, «не предназначались Лермонтовым для печати» [Голованова: 602] и представляют собой своеобразный лирический дневник, запечатлевший поиски личностных идеалов и динамику творческого развития поэта, что дополнительно подчеркивается хронометрическими заглавиями.

«Московский период» (1830–1831) стал для М. Ю. Лермонтова временем необычайно творческой активности — за эти годы создано около 200 произведений [Лермонтов; т. 6]. Для юного поэта это время значимых встреч, интенсивного личностного становления и поиска творческой индивидуальности. Датированные заглавия его стихотворений могут фиксировать как исторические события, так и определенные дни, важность которых обусловлена сугубо личными, субъективными причинами. Именно в эти годы происходит взросление Лермонтова, формируется его характер и начинается путь в литературе: в 1830 г. состоялась его первая публикация — стихотворение «Весна» в журнале «Атеней». «Москва есть и всегда будет моя родина», — напишет поэт позднее, в 1832 г. [Лермонтов; т. 6: 705].

Важным фактором формирования Лермонтова стало обучение в Московском благородном пансионе, оказавшем на поэта «столь же большое и плодотворное воздействие, как Царскосельский лицей на Пушкина» [Гиллельсон: 14]. Именно здесь он получил систематические знания по истории русской литературы [Алпатова: 11] и детально познакомился с сочинениями М. В. Ломоносова и Г. Р. Державина. В поэтической традиции обоих классиков широко использовались датированные заглавия, призванные запечатлеть знаменательные события, прежде всего государственного масштаба.

На эту связь указывает факт, обнаруженный Т. А. Алпатовой: в раннюю поэму «Корсар» (1828) Лермонтов включил несколько измененную девятую строфу из «Оды на день восшествия на Всероссийский престол Ея Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны, Самодержицы Всероссий-ския, 1746 года» (1746), точно воспроизводя первые четыре стиха:

«Нам в оном ужасе казалось, Что море в ярости своей С пределами небес сражалось, Земля стонала от зыбей…» [Ломоносов: 140 – 141], [Лермонтов; т. 3: 48], [Алпатова: 9].

Корпус датированных заглавий у Ломоносова обширен. Он включает, в частности, следующие:

• •    «Ода блаженныя памяти Государыне Императрице Анне Иоанновне на победу над Турками и Татарами и на взятие Хотина 1739 года» (1739) [Ломоносов: 16–30];

• •    «Ода, которую в торжественный праздник высокаго рождения Всепресветлейшаго Державнейшаго Великаго Государя Иоанна Третияго, Императора и Самодержца Все-российскаго, 1741 года Августа 12 дня веселящаяся Россия произносит» (1741) [Ломоносов: 34–42];

• •    «Ода на прибытие из Голстинии и на день рождения Его Императорскаго Высочества Государя Великаго Князя Петра Феодоровича 1742 года февраля 10 дня» (1741–1742) [Ломоносов: 59–68];

• •    «Ода на день Тезоименитства Его Императорскаго Высочества Государя Великаго Князя Петра Феодоровича 1743 года» (1743) [Ломоносов: 103–110] и многие другие.

Аналогичная традиция представлена и у Державина:

• •    «На освящение Каменностровскаго Инвалиднаго Дома» (1778) [Державин; т. 1: 61–65];

• •    «На рождение в Севере Порфиророднаго Отрока Декабря во вторый на десять день 1777 года» (1779) [Державин; т. 1: 81–86];

• •    «На Шведский мир» (1790) [Державин; т. 1: 307–312] и другие.

Таким образом, в поэзии классицизма, с которой Лермонтов системно работал в пансионате, дата в заглавии служила для фиксации важных исторических и придворных событий, что полностью соответствовало канонам панегирической оды. Этот опыт, безусловно, был усвоен молодым поэтом, однако в его собственной лирике хронометрические заглавия приобрели принципиально иное, глубоко личное значение.

В поэзии Лермонтова дата в заглавии лишь в двух случаях из рассматриваемого корпуса лирических произведений связана с официальным историческим событием. В остальных стихотворениях поэт переносит акцент в сферу частной, индивидуальной биографии, как, например, в стихотворении «Сентября 28» [Лермонтов; т. 1: 214–215]. Для поэта фиксация личного времени оказывается не менее значимой, чем увековечивание события государственного масштаба. Это отражает характерную для романтизма (позднее и для реализма) тенденцию к субъективизации художественного мира и утверждению внутреннего опыта как самостоятельной поэтической ценности.

Подобный «дневниковый» принцип встречается — хотя и редко — у современников Лермонтова (например, «19 октября 1824 года» А. А. Дельвига, «Разговор 7 апреля 1832 года» П. А. Вяземского, «25 октября» Д. В. Давыдова). Особенно показателен пример Пушкина, у которого точная авторская датировка становится структурным и смысловым элементом текста. Если в стихотворении «19 октября, 1827»1 дата еще сохраняет связь с традицией памятных од (хотя и лишена ее пафоса), то в стихотворении «26 майя, 1828» («Дар напрасный, дар случайный…»)2 она уже маркирует конкретное психологическое состояние, усиливая исповедальность размышлений об экзистенциальной усталости [Таборисская: 77]. Значимо, что эта дата совпадает с днем рождения поэта: рубежное время становится поводом для внутреннего отчета, где мотив начала парадоксально сопряжен с переживанием разочарования и душевной опустошенности.

Этот пушкинский опыт — превращение даты в элемент поэтики, задающий тональность личной искренности, — мог стать важным ориентиром для молодого Лермонтова. В его стихотворениях с точными датировками также прослеживается установка на фиксацию психологического мгновения, на использование даты как структурного компонента, обеспечивающего эффект эмоциональной достоверности. Более того, у Лермонтова хронометрическое заглавие нередко связано с философским осмыслением творчества. Так, в стихотворении

1831-го января»3, тематически близком пушкинскому «Дару напрасному…», поэт размышляет о назначении поэта и судьбе своего наследия:

«Чтоб бытия земного звуки

Не замешались в песнь мою» [Лермонтов; т. 1: 175–176].

Точная дата здесь отмечает не только момент личного переживания, но и акт самопознания, попытку осмыслить собственное творческое предназначение [Ермоленко: 46].

Корпуса ранних стихотворений Лермонтова с хронометрическими заглавиями демонстрирует, как поэт, усваивая существовавшую традицию, одновременно полемизирует с ней, утверждая высочайшую ценность личностного переживания. Факты его биографии и творческой эволюции проливают свет на формирование уникального авторского стиля. Домашнее образование к моменту поступления в Пансион (1828) приучило Лермонтова к систематическому труду и развило в нем тонкое понимание русской поэзии4. Влияние Пушкина проявилось в ранних «подражательных» байронических поэмах («Черкесы», «Кавказский пленник», «Исповедь», «Литвинка») [Благой].

Счастливая пора Благородного пансиона, начавшаяся в 1828 г., закончилась для Лермонтова внезапно. После указа от 29 марта 1830 г. о преобразовании пансиона в гимназию [Бродский: 5–6] он подал прошение об увольнении. Первым датированным произведением этого периода стало стихотворение «1830. Маия. 16 число», написанное в момент тревожного ожидания будущего. Текст строится на религиознофилософской антитезе: поэт жаждет посмертной славы («Хочу, чтоб труд мой вдохновенный / Когда-нибудь увидел свет», но не готов отказаться от земных страданий («И нет в душе довольно влас ти —/ Люблю мучения земли») [Лермонтов; т. 1:

• 132]. Экспрессивная инверсия и повествование от первого лица фиксируют конкретное психологическое состояние на грани между временным и вечным («Боюсь не смерти я», «…Люблю мучения земли», «Но чувствую: покоя нет…», «Хочу, чтоб труд мой вдохновенный / Когда-нибудь увидел свет…»).

Сходное противопоставление прошлого и настоящего обнаруживается в стихотворении «1830 год. Июля 15-го» (1830) [Лермонтов; т. 1: 139–140]. Время раннего детства (младенчества), воспеваемое в ранних стихотворениях поэта5, начинает ассоциироваться с утраченными мечтами и верой в человека, противопоставляется всему земному:

«Все было мне наставник или друг,

Все верило младенческим мечтам, Готов лобзать уста друзей был я, Не посмотрев, не скрыта ль в них змея»

[Лермонтов; т. 1: 139].

Появление мотивов одиночества и разочарования в стихотворении вызвано разочарованием в людях, неискренних и не способных понять его («Ныне жалкий, грустный я живу / Без дружбы, без надежд, без дум, без сил» [Лермонтов; т. 1: 140]).

Атмосфера Московского университета, в котором с осени 1830 г. начинает обучаться Лермонтов, не была похожа на доверительную обстановку Благородного пансиона. Разнородный состав обучающихся и преподавателей, конфликты (например, с профессорами П. В. Победоносцевым и М. С. Гастевым6) и прерванная с 27 сентября 1830 г. учеба в связи со вспыхнувшей в Москве эпидемией холеры создавали ощущение беспорядочности бытия, нашедшее отражение в романе «Княгиня Лиговская»:

«Приближалось для Печорина время экзамена. Он в продолжение года почти не ходил на лекции и намеревался теперь пожертвовать несколько ночей науке и одним прыжком догнать товарищей. Вдруг явилось обстоятельство, которое помешало ему исполнять это геройское намерение… Между тем в университете шел экзамен: Жорж туда не явился. Разумеется, он не получил аттестат»7.

В этих условиях в творчестве Лермонтова крепнет оппозиция современности и истории, воспринимаемой как живительный источник. В стихотворения «1831-го января» (1831) «веков протекших великаны» противопоставлены свету, «где полны ядом все объятья» [Лермонтов; т. 1: 175]. Примечательно, что создание этого текста хронологически близко к составлению духовного завещания отцом поэта, Ю. П. Лермонтовым, который скончался 1 октября 1831 г. Отец поэта составлял свое духовное завещание уже зная, что неизлечимо болен: «Тебе известны причины моей с тобой разлуки, и я уверен, что ты за сие укорять меня не станешь. Я хотел сохранить тебе состояние, хотя с самою чувствительнейшею для себя потерею, и Бог вознаградил меня, ибо вижу, что я в сердце и уважении твоем ко мне ничего не потерял…» (цит. по: [Вырыпаев: 120]). Лермонтов выражает скорбь, размышляет о несправедливости судьбы («Ужасная судьба отца и сына / Жить розно и в разлуке умереть» [Лермонтов; т. 1: 234]) и скептически оценивает «свет» — общество, не способное понять глубину личности («Ты светом осужден. Но что такое свет? / Толпа людей, то злых, то благосклонных…» [Лермонтов; т. 1: 234]). Поэт противопоставляет искреннюю любовь и страдание бездушному мнению общества, подчеркивает бессмысленность общественных оценок перед лицом личной трагедии.

Среди лирических произведений Лермонтова c датированными заглавиями выделяются стихотворения, посвященные Н. Ф. Ивановой. Знакомство с ней в июне 1831 г. и последующее глубокое чувство породили цикл из не менее десяти стихотворений, три из которых — «1831-го июня 11 дня», «Сентября 28» и «11 июля» — озаглавлены датами и написаны в период с июня по декабрь 1831 г. Хронологическое рассмотрение этих произведений позволяет восстановить драматическую историю любви молодого поэта, однако их значение выходит далеко за рамк и традиционной любовной лирики.

Особое место в этом ряду занимает стихотворение «1831-го июня 11 дня» [Лермонтов; т. 1: 177–186], открытость и программность которого отмечается исследователями. Г. Е. Горланов подчеркивает, что «автор к этому стихотворению относился бережно», используя его отдельные строфы в драме «Странный человек» и поэме «Литвинка» [Горланов]. По сути, этот текст можно рассматривать как философский и творческий манифест юного Лермонтова [Москвин: 107], дающий материал для анализа переходного периода в его творчестве — как в жанрово-стилевом, так и в содержательном аспектах.

Стихотворение представляет собой квинтэссенцию размышлений о земном бытии, об одиночестве творца и тревожном ожидании своего жребия. Лирический герой ощущает себя на грани земного и небесного, пребывающими в борьбе, что передается системой антитез («ад»/«небо», «земное»/«не-бесное»). Их противостояние, по мысли Лермонтова, заключено в самой природе человека («Лишь в человеке встретиться могло / Священное с порочным» [Лермонтов; т. 1: 184]). Очевидно и влияние байронической традиции — мотивы отрешенности и тотального одиночества («Никто не дорожит мной на земле, / И сам себе я в тягость, как другим» [Лермонтов; т. 1: 179]), которые, однако, наполняются у Лермонтова глубоко личным, биографически обусловленным переживанием. Здесь же намечаются ключевые для зрелого творчества поэта мотивы: разочарование героя, трагическое непонимание его «толпой» («…а в родной стране / Все проклянут и память обо мне»; «И скажет: отчего не понял свет / Великого» [Лермонтов; т. 1: 185]).

В этом раннем стихотворении героика поэтической личности выстраивается через интенсивный процесс самопознания и рефлексии. В нем намечена та психологическая глубина и убедительность, которые Лермонтов будет развивать на протяжении всего своего творчества — как в поэзии, так и в прозе.

Среди стихотворений цикла, посвященного Н. Ф. Ивановой, особое место занимают две любовные элегии с хронометрическими заглавиями: «Сентября 28» (1831) и «11 июля» (1830 или 1831) [Лермонтов; т. 1: 214–215, 286]. Оба произведения, написанные от первого лица, создают историю любви лирического героя — встречу, образ возлюбленной («11 июля»), ностальгическое воспоминание о прошедшем («Сентября 28»).

В стихотворении «11 июля» используется образность сновидения, подчеркивающая неверие лирического героя в собственное, тогдашнее, счастье («Ужель все было сновиденье»; «туманная память» [Лермонтов; т. 1: 286]). Однако это сомнение тут же преодолевается утверждением подлинности страдания, которое служит доказательством былого чувства: «И сном никак не может быть / Все, в чем хоть искра есть страданья!» [Лермонтов; т. 1: 286].

В свою очередь, элегия «Сентября 28» начинается с анафорического «опять», погружая в цикл мучительных воспоминаний («Опять, опять я видел взор твой милый» [Лермонтов; т. 1: 214]). Прошлое здесь метафорически похоронено («могилой»), в настоящее отмечено изменой — возлюбленная принадлежит другому: «Другому голос твой во мраке ночи / Твердит: люблю! Люблю!» [Лермонтов; т. 1: 214]). Однако лирический герой не верит в искренность ее нового чувства, противопоставляя формальные «права супружества» подлинным «правам любви» [Лермонтов; т. 1: 214]). История любви еще не завершена, поскольку, как убежден герой, душевная связь сохраняется: «Прикована ты вновь / К душе печальной, незнакомой счастью, / Но нежной как любовь» [Лермонтов; т. 1: 215]. Таким образом, хронометрические заглавия в этих элегиях маркируют не просто даты, а ключевые точки в развитии лирического сюжета, подчеркивая напряженную рефлексию героя над памятью о любви и ее утрате.

Завершающим аккордом любовного цикла, посвященного Н. Ф. Ивановой, становится большое прощальное послание «К*» (1832):

«Я не унижусь пред тобою;

Ни твой привет, ни твои укор Не властны над моей душою.

Знай: мы чужие с этих пор» [Лермонтов; т. 2: 21] .

В этом стихотворении («К*») лирический герой прощается с возлюбленной навсегда, ради жизни, в которой ему был дан «дар чудесный», ради сохранения души в Вечности («А мне за то бессмертье он…» [Лермонтов; т. 1: 21]). Этот жест созвучен евангельской максиме: «…кто хочет душу (жизнь) свою сберечь, кто хочет избежать в этой жизни скорбей и страданий, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, и ради Евангелия, тот сбережет ее» (Мф. 16:25). Лермонтов решает этот вопрос категоричным заявлением: «Чего б то ни было земного / Я не соделаюсь рабом» [Лермонтов; т. 1: 22], — в котором, как отмечает И. А. Киселева, поэт утверждает свое личностное онтологическое бытие [Киселева, 2024b: 91].

В отличие от предыдущих элегий, это стихотворение уже не требует хронометрического заглавия. Оно представляет собой не рефлексию конкретного момента, а итоговый, выстраданный манифест, знаменующий собой преодоление душевной зависимости от безответной любви. Здесь нет сосредоточенности на полноте переживания текущего момента; вместо этого — волевой акт освобождения от страсти, утверждающий ценность внутренней свободы от оков времени и страстей.

Особое место в корпусе датированных заглавий занимаются два стихотворения, посвященные историческим событиям: «10 июля (1830)», «30 июля. — (Париж) 1830 года» [Лермонтов; т. 1: 147, 153–154]. Поэт, обладавший «острым чувством истории, личностной причастности к ней» [Киселева, Поташова, Ермакова: 72], был свидетелем драматических событий рубежа 1830–1831 гг.: Июльской революции во Франции, восстания в Царстве Польском, холерных бунтов в России. Эти события определили общественные настроения, вне контекста которых не мог оставаться и молодой поэт (в 1830 г. ему исполнилось 16 лет), ощущавший свою гражданскую сопричастность происходившему [Киселева, 2024а: 48].

Хотя прямой рефлексии по проблематике, связанной с восстанием в Польше (1830), в творчестве М. Ю. Лермонтова нет, представляется возможным утверждать, что определенные реминисценции пушкинской поэтической реакции на это событие присутствуют в стихотворениях с геополитическими мотивами 1830–1831 гг. [Киселева, 2024а: 50].

Стихотворение «30 июля. — (Париж) 1830 года», созданное под впечатлением от Июльской революции8, вступает в диалог с пушкинским «Наполеоном» (1821), написанным вскоре после известия о гибели Наполеона9. Оба текста объединены темой нравственного суда истории над падшим властителем. Однако если Пушкин создает сложный, амбивалентный образ одновременно вдохновлявшего и порабощавшего Наполеона («Исчез властитель осужденный…» [Пушкин; т. 2, кн. 1: 213]), то Лермонтов видит в нем прежде всего бегущего, униженного деспота, лишенного поддержки народа: «С дрожащей головы твоей / Ты в бегстве уронил венец» [Лермонтов; т. 1: 153]. Мотив возмездия звучит у Лермонтова как прямо вопрос к тирану: «Когда появятся весы <…> / Не задрожит рука твоя?» [Лермонтов; т. 1: 153].

Что касается стихотворения «10 июля. (1830)», то точное историческое соответствие его заглавия установить затруднительно, так как «все высказанные до сих пор гипотезы не вполне согласуются либо с авторской датировкой, либо с либо с реалиями стихотворения»10. Однако содержание даже незаконченного (или утраченного) текста («лист, следующий за начальными строками, в тетради вырван»11) соотносится с историческими текстами поэта, такими как «30 июля. (Париж) 1830 года», «Поле Бородина» (1830/1831), «Бородино» (1837) и др., характеризуемыми в целом влиянием традиций одического жанра. Историческое событие может фиксироваться либо как заглавие, обозначающее дату его свершения, либо как заглавие-топоним — памятное место, связанное с событием.

Таким образом, возникновение хронометрических заглавий у Лермонтова в этот период связано с характерным для юного поэта острым чувством личной причастности к истории. Этот

Хронометрические заглавия в лирике М. Ю. Лермонтова… 87 принцип — сердечной сопричастности — является типологической особенностью всех его датированных заглавий. Они фиксируют не внешнее событие, а «точку» внутреннего озарения, момент напряженного диалога поэта с миром — будь то мир интимного чувства или мировая история. В любовной лирике дата акцентирует уникальность и полноту переживаемого мгновения, в гражданской — символизирует личную ответственность и связь с эпохой. Хронометрические заглавия становятся у Лермонтова ключевым элементом поэтики, способом художественного осмысления переломных моментов бытия, в которых стремление к самопознанию неотделимо от переживания глубокой сопричастности происходящему в душе и в мире¹². Именно в этой полноте ощущения настоящего, единстве личного переживания и исторического момента, раскрывается особая позиция Лермонтова-гражданина, осмысляющего вехи времени через призму собственной судьбы.