Художественный психологизм и концепция личности (теоретико-методологический обзор)

***

Предварительно подчеркнем, что с точки зрения анализа художественного произведения психологизм интересен как инструмент, благодаря которому автор изображает человека, постигает глубину его личности. При этом сознательный отказ от психологизма в разные эпохи служит важным маркером как писательской индивидуальности, так и литературной «общности».

Разумеется, обращаться здесь к древней литературе не приходится. Вспомним выводы академика А. Н. Веселовского о «нерасчлененно-слитной природе» архаического сознания. Истоком синкретизма, по мнению ученого, является нерасчлененность чувственных восприятий, данных разных органов чувств, отсутствие автора и героя как самостоятельных субстанций (см. подробнее: [Веселовский 1940]). Позднее, в эпоху

Античности, фиксация определенных чувств и эмоций писателями встречается, но отсутствует собственно психологический анализ. Так, по М. М. Бахтину, чувства героя древнегреческого романа показывались и – соответственно – воспринимались одинаково «вовне для всех» и «для себя» [Бахтин 1970: 63]. Вплоть до конца XVIII в. в европейских литературах характеристики персонажа во многом зависели от жанровых особенностей произведения (исповедальный роман раннехристианской литературы или куртуазный роман) (см. подробнее: [Гинзбург 1977]). В свою очередь, сентиментализм и романтизм, несмотря на внимание к художественному моделированию внутреннего мира личности, не были психологичны в строгом смысле слова, поскольку оставались далеки от индивидуализации как принципа художественного изображения человека: «…всю эту сложность романтики, во-первых, относили именно к исключительным личностям, а во всех остальных полагали скорее одномерность и стереотипность» [Галанов 1982: 88].

Кардинально ситуация меняется в эпоху реализма, когда особенности индивидуальной психики начинают восприниматься как дифференциальные на фоне устойчивых типологических черт. Углубление внутреннего мира персонажа в искусстве неотделимо от того, что в самой жизни усложняется представление о человеке как психофизическом организме. По словам О. Б. Золотухиной, в литературе второй половины XIX в. складывается взгляд на личность во взаимодействии «трех сфер: тела, психики и сознания (биологического, душевного, духовного)» [Золотухина 2009]. Наконец, появление психологического анализа в художественном творчестве свидетельствовало не только о трансформации социальных и межличностных отношений, которые требовали соответствующих способов осмысления, но и о готовности литературы к такому познанию, о достаточном развитии ее потенциала. Одновременно с этим в науке и критике на передний план закономерно выдвинулось изучение чувств, эмоций, поступков героев (и шире – социальных типов) как результата определенных исторических и социальных процессов3.

Модернистская концепция личности, сформировавшаяся к началу XX в., в большей степени, чем реалистическая, учитывала динамические процессы психики, представляла фрагментарное или растворившееся в непрерывно изменяющемся потоке психических реакций сознание героя. Для обозначения новой формы психологизма Л. А. Колобаева вводит термин «психологизм символико-мифологический», то есть «условный, “скрытый” и синкретический, в отличие от психологизма аналитического, каузального, “объясняющего”, логически прозрачного, который преобладал в классической литературе прошлого» [Колобаева 1999: 9].

На русской почве, в новых общественнополитических реалиях, после прихода к власти большевиков, проблемы художественного психологизма встали особенно остро: сказались и резкое размежевание литературных сил, и неоформленность героя нового времени. Марксистская этика требовала «безусловного подчинения тех или иных желаний общественному долгу» [Воробьева 2013: 81]. Отсюда презрение, с которым будущие проповедники соцреализма относились к рефлексии, сложным душевным конфликтам – всему, что ассоциировалось со слабостью, изнеженностью характера. «Большевикам, – небезосновательно предположил Г. Уэллс, – придется перестроить не только материальную организацию общества, но и образ мышления целого народа… Чтобы построить новый мир, нужно сперва изменить всю их психологию» [Уэллс 1958: 74]. И действительно, «отмена» прошлого, разрыв человека со всем, что казалось аксиоматичным и привычным, привели к сущностным представлениям о личности в обществе. Прослеживая «формовку советского писателя», Е. А. Добренко исследовал социальные и эстетические истоки советской литературной культуры, которая стала продуктом коллективного сознания, отражая дух и цели социалистического общества [Добренко 1999]. В конечном счете не только в литературе, но и в социуме тоталитарного периода «человек, как личность, как индивид, перестает существовать, он доподлинно превращается в “человеческий материал”» [Геллер 1994: 138].

После Великой Отечественной войны началось художественное переосмысление действительности и человека. В частности, проза сперва обратилась к теме судьбы поколения («Жатва» Г. Е. Николаевой, 1950; «Дни нашей жизни» В. К. Кетлинской, 1952; «Журбины» В. А. Кочетова, 1952; и т. п.), а с середины 1960-х гг. стала смещать внимание на идейно-нравственные искания героя, коллизии индивидуальной психологии («Солдатами не рождаются» К. М. Симонова (1964), «Сотников» В. В. Быкова (1969), «Живи и помни» В. Г. Распутина (1974), «Выбор» Ю. В. Бондарева (1975) и др.). Согласимся с П. Л. Вайлем и А. А. Генисом*1 в том, что «идея выбора между плохим и хорошим пронизывала всю культуру 60-х» [Вайль, Генис**21998: 54]. Неслучайным поэтому видится возродившийся интерес литературоведов к вопросам психологизма. Показателен вывод В. В. Компанейца, сделанный в первой половине 1970-х гг.: «По проблеме новаторства советских писателей в области психологизма пока еще нет специальных крупных исследований, а имеющие к ней отношение многочисленные отдельные наблюдения и высказывания не систематизированы и не обобщены» [Компанеец 1974: 59]. Между тем, как мы уже писали ранее, именно к 1970-м гг. научный подход стал основополагающим в изучении психологизма [Белоусова 2024].

Современный этап развития русской литературы изобилует формами внутреннего изображения личности. Воплощение рефлексии как основы психологического анализа часто сочетается с символизацией душевных явлений, «проступают новые художественные подходы к человеческой психологии, обнаруживается обращение к синтетическим способам психологизма, стремление в исследовании бессознательных, “нижних” слоев психики проявить “сущностные начала” – с помощью косвенных, опосредованных приемов символико-мифологического психологизма и утонченных хронотопических его форм» [Ко-лобаева 1999: 20]. Ряд авторов с диаметрально противоположными эстетическими установками (например, В. Г. Сорокин и З. Прилепин) усматривают связи между реалиями мировой истории и душевной трансформацией героев, разделяют динамическое понимание личности, одновременно субъективизируют и типологизируют картину мира. Соответственно, и в литературоведении утвердился взгляд на психологизм как на комплексное явление, которое не поддается «универсальному» методу изучения и нуждается в координирующем взгляде.

***

Иллюстрацией к сказанному может быть случай Ф. М. Достоевского. В оценках его творчества зримо проявлялись изменения в отношении к художественному психологизму, обусловленные доминированием разных концепций личности, обусловленных как социально-политически, так и мировоззренчески. Не ставя задачи отразить весь спектр работ о Достоевском4, мы обра- тимся к наиболее репрезентативному в аспекте рассматриваемой проблематики опыту отечественных критиков и литературоведов. По верному замечанию В. Л. Комаровича, «никто из русских писателей в своей литературной судьбе не претерпел столько превратностей, как Достоевский; никто из них, кроме него, не испытал такой резкой смены восторга и равнодушия, проникновенной близости к себе читателя и враждебной его отчужденности» [Комарович 1925: 3].

Адепты реалистической концепции личности акцентировали внимание на достоверности писателя в изображении жизни, глубине психологического анализа и социальной проблематике его произведений. Так, в 1840–1860-х гг. творчество Достоевского рассматривалось в контексте традиций «натуральной школы». В. Н. Майков отмечал, что, в отличие от Н. В. Гоголя, «поэта по преимуществу социального», Достоевский – автор «по преимуществу психологический», который смог «так глубоко проникнуть в человеческую душу… что впечатление можно сравнить лишь только с впечатлением человека, проникающего в химический состав материи под микроскопом» [Майков 1847: 4]. Данная оценка весьма симптоматична для реалистической трактовки личности: важны внутренняя мотивация и правдивость.

В конце XIX – начале XX в. получило распространение религиозно-философское толкование произведений классика. Модернистская концепция личности обусловила взгляд на Достоевского как на предтечу «новых» идей, привлекла исследовательское внимание к экзистенциальным вопросам и сложным, порой пограничным, психологическим состояниям героев писателя. Неслучайно Н. А. Бердяев назвал Достоевского «не психологом», а «пневматологом и метафизиком-символистом» [Бердяев 2001: 37]. Однако напомним, что характерная для мыслителей рубежа веков тяга к иррациональному соседствовала с антипсихологическими установками, направленными против «препарирования» чувств и эмоций. А. Белый, в частности, полагал, что «глубина, построенная на психологии, часто фальшива», а «Достоевский слишком “психолог”, чтобы не возбуждать брезгливости» [Белый 1994: 44].

Догматическое литературоведение советского периода долгое время расценивало интерес Достоевского к предельным состояниям личности как опасный, отравляющий читателя; и хотя известны слова И. В. Сталина о Достоевском как о великом художнике5, официозная интерпретация ограничивалась идеологическими установками, характеризующими классика в русле критического реализма. Если в 1920-е гг. некоторым исследователям еще удавалось разрабатывать методологически продуктивные подходы к анализу психологических открытий писателя (см.: «Поэтика Достоевского» Л. П. Гроссмана, 1925; «Достоевский: Современные проблемы историколитературного изучения» В. Л. Комаровича, 1925; «Проблемы творчества Достоевского» М. М. Бахтина, 1929), то впоследствии возобладала соцреалистическая концепция личности, диктовавшая оценку творческого наследия художника с позиций классовой борьбы или борьбы за социальную справедливость.

Когда в 1960-е гг. для достоевсковедения наступили более благоприятные времена, возобновились продолжающиеся вплоть до наших дней споры о том, можно ли рассматривать психологизм писателя как традиционный (см.: [Евлампиев 1997, Андреев, 1995]). «Если под психологизмом понимать исследование душевной жизни в ее противоречиях и глубинах, то странно, по меньшей мере, отказывать в этом качестве Достоевскому, – пишет Л. Я. Гинзбург. – Но столь же несомненно, что Достоевский, создавая свой роман идей, отклонился от классического психологизма XIX века… Истолкование мотивов поведения персонажа неоднократно меняется по ходу романа, и каждая новая разгадка отнюдь не является окончательной» [Гинзбург 1977: 168].

Последние три десятилетия в России ознаменованы появлением фундаментальных трудов о Достоевском, в которых предприняты попытки систематизации научной и критической рецепции его творчества. Среди знаковых работ этого периода – сборник «Достоевский в конце XX в.» [Достоевский в конце XX в. 1996], диссертации «Достоевский и русский психологический роман XIX в.» [Осмоловский 1999], «Динамическая типология героев Ф. М. Достоевского» [Макаричев 2002], «Сюжетология романов Ф. М. Достоевского» [Криницын 2017], «Произведения Ф. М. Достоевского 1840-х – нач. 1860-х годов как “единый текст”» [Магарил-Ильяева 2019]. Этот ряд можно продолжить, не говоря уже о публикациях в таких авторитетных периодических изданиях, как «Неизвестный Достоевский» (ПетрГУ) или «Достоевский и мировая культура. Филологический журнал» (ИМЛИ РАН).

Вновь усилилось влияние религиознофилософской концепции личности на восприятие текстов Достоевского, который и всемирную историю рассматривал под знаком идеи преображения мира и человека – Обо́ жения, то есть итога развития Вселенной, когда «будет Бог все во всем» (1 Кор. 15:28). У истоков традиции про- чтения литературного наследия писателя с православных позиций – полемика между В. С. Соловьевым и К. Н. Леонтьевым. Для первого философа и его последователей Достоевский – основоположник «нового религиозного сознания» [Соловьев 1988], для другого мыслителя и публициста – выразитель воззрений не христианства Традиции, не святоотеческого Предания, а опасного, тяготеющего к протестантизму мировосприятия [Леонтьев 1882]. Анализ творческого наследия автора «великого Пятикнижия» под религиозным углом продолжили В. В. Розанов (в экзистенциальном аспекте) [Розанов 1894], Д. С. Мережковский (с позиций религиозной общественности) [Мережковский 1914], С. Н. Булгаков (в ракурсе софиологиче-ских идей) [Булгаков 1912] и др. После большевистского переворота эта линия поисков продолжилась в русском зарубежье (см. подробнее: [Достоевский и русское зарубежье XX века 2008]). «Более того, – отмечает И. Л. Волгин, - он (Достоевский. - Е. Б.) стал своего рода сквозным сюжетом, мерой и точкой отсчета в главном историческом споре: что случилось с Россией, каким представляется ее прошлое и есть ли у нее будущее?» [Волгин 2007: 175]. Среди наиболее ярких участников дискуссии – П. Б. Струве [Струве 1921], Н. А. Бердяев [Бердяев 2001], И. А. Ильин [Ильин 2024], И. С. Шмелев [Шмелев 1947]. Современные исследователи говорят о пересечении идей Достоевского с размышлениями признанных Отцов Церкви (св. Дионисия Аре-опагита, прп. Максима Исповедника, прп. Исаака Сирина, прп. Симеона Нового Богослова), которые развивали богословскую традицию, окончательно раскрывшуюся в па-ламизме (восточно-православной практике иси-хазма)6.

***

Думается, приведенных примеров достаточно, чтобы наглядно продемонстрировать кардинальные сдвиги в отношении к Достоевскому под прямым влиянием той или иной концепции личности, доминировавшей в сознании толкователей его произведений. Как видно, «психологизм является лишь посредником, осуществляющим прямую и обратную связь между “системами ориентации” и поведением, изменения в мировоззрении непосредственно сказываются на типе психологизма» [Андреев 1995: 88]. В отечественном литературоведении осмысление форм репрезентации душевной жизни художниками слова, начавшись во второй половине XIX столетия, особенно активно развивалось в первой четверти прошлого века, а затем, после длительного кризиса (фактически – «запрета» на тему), возобновилось к 1970-м гг. и продолжается до сих пор. Учет связей между художественным психологизмом и господствующей либо маргинальной в ту или иную эпоху концепцией личности полноценно не отрефлексирован на теоретико-методологическом уровне, но именно он может способствовать уточнению алгоритмов анализа поэтики текста в интересующем нас измерении, наиболее адекватных конкретному историко-литературному материалу, не отвлеченных от него. Данное утверждение согласуется с одной из презумпций, которыми, по мнению В. И. Тюпы, призван руководствоваться аналитик – «предельной осмысленностью литературного текста», что «предполагает обнаружение в основе эстетической упорядоченности текста некоторой модели личностного присутствия (“я-в-мире”), не совсем удачно именуемой обычно “концепцией личности”» [Тюпа 2024: 180]. И тот факт, что в 1920-е гг. собственно научная методология литературоведческого анализа в нашей стране складывалась усилиями не только формалистов, но и А. П. Скафтымова и М. М. Бахтина, в чьих ранних трудах центральное место по праву принадлежит наследию Достоевского, нельзя назвать случайным.