«И бесы веруют и трепещут»: материалы к историографическому описанию философской судьбы Константина Николаевича Леонтьева (к 195-летию со дня рождения)

Введение . Константину Николаевичу Леонтьеву исполнилось 195 лет. У философа – удивительная, почти мистическая судьба, отмеченная драматическими поворотами и религиозным преображением. Наравне с Чацким, Онегиным и Чаадаевым он – один из образцов русского денди. К.Н. Леонтьев поддерживал интеллектуальные и светские связи с Л.Н. Толстым, Ф.М. Достоевским, И.С. Тургеневым, А.А. Фетом, А.А. Григорьевым и В.С. Соловьевым. Любопытно, что Л.Н. Толстой избегал встреч с Ф.М. Достоевским, покинул лекцию В.С. Соловьева, но посчитал важным беседовать с К.Н. Леонтьевым¹. А.А. Блок считал, что Ф.М. Достоевский привлек внимание к Константину Николаевичу как к мыслителю². В.С. Соловьев часто и подолгу беседовал с К.Н. Леонтьевым³. Примеров много.

При всем масштабе личности К.Н. Леонтьева сегодня его помнят лишь специалисты и любители истории русской мысли. В статье-некрологе «Памяти К.Н. Леонтьева» (1892) В.С. Соловьев пророчески заметил, что К.Н. Леонтьев «не был очень известен при жизни – да, наверное, не будет и после смерти»4.

Несмотря на признанный масштаб личности и глубину идей К.Н. Леонтьева современниками (Л.Н. Толстым, Ф.М. Достоевским, В.С. Соловьевым), его философское наследие долгое время оставалось на периферии академического дискурса. Проблема заключается в противоречии между значительным влиянием К.Н. Леонтьева на русскую мысль и фрагментарностью его рецепции, а также в отсутствии однозначной интерпретации его роли: является ли он философом, публицистом, «литературным изгнанником» или «демоном русской философии»?

Цель статьи – комплексный анализ личности и философского наследия К.Н. Леонтьева, определение его места в истории русской мысли и выявление причин неоднозначной рецепции его идей в культурно-историческом контексте XIX–XXI вв. Для достижения ее предусмотрено решение следующих задач: реконструировать интеллектуальные и личные связи К.Н. Леонтьева с ключевыми фигурами русской литературы (И.С. Тургенев, Ф.М. Достоевский, Л.Н. Толстой) и философии (В.С. Соловьев, В.В. Розанов); проанализировать дискуссию о философском статусе К.Н. Леонтьева, сопоставив оценки В.С. Соловьева, Н.А. Бердяева, С.Н. Булгакова и других мыслителей; систематизировать основные концепты философии К.Н. Леонтьева (византизм, эстетизм, «цветущая сложность», критика «розового христианства», страх Божий); проследить эволюцию его мировоззрения от «русского денди» и эстета до монаха Климента; выявить основные этапы и закономерности рецепции наследия К.Н. Леонтьева в дореволюционной, советской и постсоветской интеллектуальной традиции.

Для решения поставленных задач в статье используется комплекс методов: во-первых, историко-философский метод, позволивший рассмотреть учение Леонтьева в контексте развития русской философской мысли XIX–XX вв.; во-вторых, биографический метод, который применялся для анализа влияния событий жизни К.Н. Леонтьева (служба на Востоке, болезнь, паломничества на Афон, жизнь в Оптиной пустыни) на формирование его философских и религиозных взглядов; в-третьих, сравнительно-сопоставительный метод, который использовался нами для выявления параллелей между идеями К.Н. Леонтьева и воззрениями его современников, а также для сопоставления различных оценок его творчества (от И.С. Тургенева до В.В. Ерофеева).

Отбор источников для данного исследования обусловлен сложной, междисциплинарной природой наследия К.Н. Леонтьева, находящегося на пересечении литературы, философии, публицистики и религиозной мысли. В качестве основного был принят принцип репрезентативности и хронологической полноты, позволивший охватить все этапы творческой эволюции К.Н. Леонтьева – от ранних литературных опытов 1850–1860-х гг. (романы «Подлипки», «В своем краю») до поздних религиозно-публицистических работ и писем монашеского периода (1880–1890-е гг.). Особое внимание уделяется итоговым изданиям, таким как полное собрание сочинений и писем в двенадцати томах (2000–2023), которое позволяет верифицировать цитаты и проследить динамику идей. К числу вспомогательных можно отнести принцип мемуарно-эпистолярной полноты – широкое использование эпистолярного наследия (письма К.Н. Леонтьева, а также его корреспондентов – В.В. Розанова, К.А. Губастова и др.) и мемуарной литературы (воспоминания современников, дневники). Это позволяет не только реконструировать фактологическую канву жизни мыслителя, но и понять субъективное восприятие его личности и идей в разных кругах (литературных, философских, церковных). Важным принципом обора источников для настоящего исследования стал принцип учета полемического контекста, позволяющий анализировать как критические отзывы И.С. Тургенева, М.Е. Салтыкова-Щедрина, А.П. Чехова, так и более глубокие, концептуальные оценки со стороны Ф.М. Достоевского, В.С. Соловьева, Н.А. Бердяева,

С.Н. Булгакова. Такой подход позволяет представить наследие К.Н. Леонтьева в живом контексте интеллектуальной полемики второй половины XIX – начала XX в.

Периодизация в статье выстроена не столько по биографическому принципу, сколько в соответствии с историко-культурной рецепцией, то есть была предпринята оценка того, как менялось восприятие и осмысление фигуры К.Н. Леонтьева во времени. Это позволило перейти от нарратива о жизни мыслителя к анализу его посмертной судьбы в русской культуре. Логика периодизации выглядит следующим образом: прижизненный период (1850–1891) – формирование образа в литературно-критическом дискурсе; символический период (1890-е гг. – 1917) – мифологизация и философское открытие; период эмигрантской канонизации и советского забвения (1920 – 1980-е гг.) – поляризация оценок; современный этап (1991 – настоящее время) – возвращение, деидеологизация и актуализация.

Кто он - К.Н. Леонтьев? В.В. Розанов назвал К.Н. Леонтьева «Черный Некто» (Розанов, 2006: 320). Этот образ стал устойчивым в русской культуре. С.Н. Дурылин так описывал К.Н. Леонтьева: «Пройдет сумрачно, опираясь на трость, К. Леонтьев»¹. Холодный, изящный, усталый, всесторонне развитый дилетант, поклонник Вольтера. «Он любил делать все размеренно, наслаждаясь каждой секундой, по утрам он обязательно, несмотря ни на какие внешние обстоятельства, всегда подолгу пил кофе и курил сигару» (Бессчетнова, 2018: 45). «Отвратительный человек, должно быть, но как запоминаются его слова», – писал о К.Н. Леонтьеве В.В. Розанов (Розанов, 2001: 241). Неожиданно и есенинский «Черный человек» во многом перекликается с розановским «Черным Некто». Нет оснований утверждать, что С.А. Есенин непосредственно обращался к наследию В.В. Розанова и К.Н. Леонтьева. Однако мемуарная традиция зафиксировала восторженное отношение С.А. Есенина к «Опавшим листьям» В.В. Розанова. Есть мнение, что «Черный человек» С.А. Есенина – литературная реминисценция образа, предложенного В.В. Розановым, – «Черного Некто». В интерпретации В.С. Высоцкого «Черный человек» предстает в сером костюме – уже злобный клоун, который менял личины². «Как полуночный вздор, как на голову снег – мой грозный командор, мой черный человек…» – вспоминаются слова из песни ВИА «Пламя»… Впрочем, истории разные, но суть остается неизменной.

Классик «непрочтенной русской литературы» . В ряду со многими другими великими писателями К.Н. Леонтьев входит в «историю непрочтенной русской литературы»³. В понимании В.В. Розанова, К.Н. Леонтьев – литературный изгнанник. Он оказался вытесненным из актуального литературного дискурса. Классики «прочтенной» русской литературы И.С. Тургенев, М.С. Салтыков-Щедрин, Ф.М. Достоевский, А.П. Чехов неоднозначно оценивали как личность К.Н. Леонтьева, так и его литературное творчество. И.С. Тургенев, будучи другом и покровителем молодого К.Н. Леонтьева, обращаясь к нему, писал: «Ваш ум много работал – Вы, видимо, прошли сквозь довольно разнообразный духовный опыт. Вы созрели – но художник ли Вы? На этот вопрос, кладя руку на сердце и взвешивая свои слова, не могу ответить ни да, ни нет»⁴. М.Е. Салтыков-Щедрин с присущим ему злобным сарказмом обвинил К.Н. Леонтьева в том, что тот в романе «В своем краю» (1864), «решившись компилировать различные стили ... в один и тот же сосуд кладет и сильнодействующие средства г. Тургенева, и тараканьи отравы г. Григоровича, и гнилисто-заражающие припасы г. Писемского»⁵. От этого соединения у К.Н. Леонтьева в результате выходит «мутный сироп, отнюдь не вредный, а в то же время и не полезный⁶. Ф.М. Достоевский заподозрил К.Н. Леонтьева либо в зависти к своему таланту, либо в чем-то другом. «Тут, кроме несогласия в идеях, – писал Ф.М. Достоевский, – было сверх-то нечто ко мне завистливое»⁷. Некоторые критики увидели в К.Н. Леонтьеве одного из персонажей Ф.М. Достоевского, рассказывающего о себе⁸. В романе «Братья Карамазовы» искушенные читатели узнавали его в образе безобразника Федора Павловича Карамазова. А.П. Чехов со свойственной ему интеллигентностью охарактеризовал К.Н. Леонтьева как человека жуткого, необразованного и грубого. Он отозвался о брошюре К.Н. Леонтьева «Новые христиане Ф.М. Достоевский и гр. Лев Толстой» (1882) как о продукте недомыслия, топорной, нескладной галиматье, в которой «что-то животное сквозит между строк»⁹.

С.Н. Дурылин писал: «Русская литература – … злая яма, в которую ввалилась русская исто-рия»10. Когда К.Н. Леонтьев «ввалился» в бездонную яму русской литературы, это обернулось для него духовной и творческой катастрофой. Он сжег рукопись своего главного романа «Река времен».

Был ли К.Н. Леонтьев философом? Обсуждая интеллектуальное наследие К.Н. Леонтьева, обоснованно ли настаивать на том, что он являлся философом?

В.С. Соловьев не считал К.Н. Леонтьева философом. Он называл его «публицистом», «повествователем» и «проповедником»1. Да и К.Н. Леонтьев, захолустный русский дворянин, сам не мыслил себя философом: не пристало дворянину быть философом. А.Г. Дугин отметил, что К.Н. Леонтьев происходил из среды русского уездного дворянства, то есть «был редким русским философом, принадлежащим к аристократии». Он «не бывший крепостной и не выходец из провинциального духовенства» (Дугин, 2021: 64). Когда К.Н. Леонтьев допускал мысли о себе как философе, он выражал их метафорически: «Сижу и думаю – философ!», – писал он2. Он считал себя «художником мысли». «Я же по складу ума более живописец, чем диалектик, более художник, чем философ», – утверждал К.Н. Леонтьев3.

В.В. Розанов фиксирует мнение о себе самого мыслителя: «Большей частью по философским книгам только “порхаю”» (Розанов, 2001: 347); «Очень скоро устаю от той насильственной и чужой последовательности и непрерывности, в которую втягивает меня всякий философ» (Розанов, 2001: 347). «Всегда боюсь, что я что-нибудь слишком реально и по-человечески, а не по-философски понял»4.

К.Н. Леонтьев был знаком с трудами многих философов, в том числе «несколько знаком» с идеями «тяжелого Карла Маркса5. Он читал Ф. Лассаля и П.-Ж. Прудона. «На столе у меня, – писал К.Н. Леонтьев, – рядом лежат Прудон и Пророк Давид, Байрон и Златоуст; Иоанн Дамаскин и Гете; Хомяков и Герцен»6.

П.А. Сапронов, рассуждая о К.Н. Леонтьеве, заметил в книге «Русская философия. Проблема своеобразия и основные линии развития» (2008): «Когда же он все-таки делает поползновения собственно философского свойства, то лучше бы ему не беспокоиться и не вводить в соблазн читателя» (Сапронов, 2008: 417).

А.П. Пятигорский размышлял над вопросом: «Можем ли мы упрекать человека в том, что он не был философом»7.

Тем не менее нарекания в адрес философа К.Н. Леонтьева справедливы лишь в узком «школьном, банальном смысле слова», – считал П.Б. Струве (Струве, 1981: 261).

Если принять, что русская философия существует в русской литературе, К.Н. Леонтьев, без сомнения, был и остается философом, как и многие другие русские писатели. С.Н. Дурылин назвал К.Н. Леонтьева сказочным писателем8. С.Н. Булгаков утверждал, что его тексты нужно не просто прочитать, но пережить, словно чары и отраву9.

Князь Д.П. Святополк-Мирский в «Истории русской литературы» выделял в философии К.Н. Леонтьева следующие ключевые элементы: «Прежде всего – биологическая основа ... Во-вторых – темпераментный эстетический имморализм ... И наконец – беспрекословное подчинение руководству монастырского православия ...» (Святополк-Мирский, 2007: 513–514).

Немало общего у К.Н. Леонтьева и А.А. Блока. Оба они воспринимали музыку как особый язык бытия. «Музыка жизни, – пишет К.Н. Леонтьев, – рождается сменой боли и наслаждения, и все поэтическое выходит или из грязи или из изящной аристократической крови»10.

По словам О.Э. Мандельштама, К.Н. Леонтьев орудует «глыбами времени». «Он чувствует столетия как погоду, и покрикивает на них»11. Эта метафора великого поэта подчеркивает масштаб философского гения К.Н. Леонтьева. В отличие от многих мыслителей, он не повторял чужих, а создавал собственные смыслы.

Постепенно К.Н. Леонтьев пришел к выводу, что «философия есть не что иное, как лишнее орудие разрушения»12. В философии он видел опасность для будущего России. «Я опасаюсь для будущего России чистой и гениальной философии» (Розанов, 2001: 362). «Хорошие философские системы, именно хорошие, – это начало конца», – писал он (Розанов, 2001: 362). Здесь взгляды К.Н. Леонтьева совпадают с позицией А.Я. Вышинского, который утверждал, что философия – «…толченое стекло, которое нечестные люди используют, чтобы запорошить глаза своим жертвам»13.

Философское леонтьеведение . В конце ХIХ – начале ХХ в. формируется философское леонтьеведение. Н.А. Бердяев первым увидел в К.Н. Леонтьеве философа. Хотя некоторые комментаторы и ранее обнаруживали философские мотивы в его творчестве. Э.Л. Радлов включил К.Н. Леонтьева в «Очерки истории русской философии» (1912), что позволило ввести его в академический контекст¹. Позднее в своих работах классики русской философской мысли Б.В. Яковенко, В.В. Зеньковский, Н.О. Лосский, В.И. Ильин и С.А. Левицкий последовательно «разбирали» творчество К.Н. Леонтьева.

Изучение его философии можно разделить на следующие этапы: первый – от статьи В.С. Соловьева о К.Н. Леонтьеве в «Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона» (1896)2 до девятого тома собрания сочинений К.Н. Леонтьева (1914)3 ; второй – от библиографической публикации Н.О. Лернера в журнале «Книга и революция» (1921)4 до статьи М.С. Лучанского «Леонтьев Константин Николаевич» в «Литературной энциклопедии» (1932)5 ; третий – от публикации его автобиографии «Моя литературная судьба» в «Литературном наследстве» (1932)6 до выхода в издательстве «Молодая гвардия» сборника «Цветущая сложность» (1992)7.

На современном этапе изучение биографии и творческого наследия К.Н. Леонтьева тесно переплетается с работой над фундаментальными публикациями, среди которых особое место занимают: антология «К.Н. Леонтьев: pro et contra» (1995), полное собрание его сочинений и писем в двенадцати томах (2000–2023) и «Архив К.Н. Леонтьева» (2020; издание продолжается).

В начале 90-х гг. прошлого века в освоении философского наследия К.Н. Леонтьева ключевую роль сыграла статья Б. Андрианова «Место и значение К.Н. Леонтьева в русской философии» (Андрианов, 1993). В ней рассмотрены сквозные темы, характерные для философии К.Н. Леонтьева и значимые для русской мысли. Б. Андриановым был сформулирован универсальный тезис: «Леонтьев – наш современник». Сборник указывал на актуальность идей К.Н. Леонтьева для «нашего времени». Несомненным достижением современного леонтьеведения являются монографии: А.Ф. Си-вака «Константин Леонтьев» (Сивак, 1991), К.М. Долгова «Восхождение на Афон: Жизнь и миросозерцание Константина Леонтьева» (Долгов, 2008), Д.М. Володихина «Высокомерный странник» (Володихин, 2000), «Константин Леонтьев: русский историософ» (Володихин, 2025), С.В. Хатунцева «Константин Леонтьев. Интеллектуальная биография. 1850–1874» (Хатунцев, 2007), О.Л. Фетисенко «Гептастилисты: Константин Леонтьев, его собеседники и ученики» (Фетисенко, 2012), О.Д. Волкогоновой «Константин Леонтьев» (Волкогонова, 2013), В.А. Котельникова «Воин мысли: Константин Леонтьев в поединке с веком» (Котельников, 2025). Вершиной леонтьеведения можно считать уникальные работы: эссе В.В. Бибихина «Константин Леонтьев» (1989)8, литературно-критическую статью С.Г. Бочарова о К.Н. Леонтьеве в биографическом словаре «Русские писатели» (1994)9.

Философия К.Н. Леонтьева стала предметом ряда диссертационных исследований. Первая диссертация была защищена протоиереем К.М. Аггеевым в 1909 г. в Российской империи10. Вторую – уже в СССР написал известный историк А.Л. Янов (1970)11. Исследование проводилось в Институте народного хозяйства им. Г.В. Плеханова. Из значимых работ последующего времени следует выделить диссертацию философа Л.Р. Авдеевой, защищенную в 1983 г. в МГУ имени М.В. Ломоносова12.

Сегодня активно работает Леонтьевское философско-богословское общество. При поддержке Фонда президентских грантов был проведен международный творческий конкурс имени К.Н. Леонтьева.

Демон русской философии . Если Л.Д. Троцкий – демон русской истории, то К.Н. Леонтьев, безусловно, – демон русской философии. Оба они антисистемные фигуры, которые не вписываются в мейнстрим. По определению О.Э. Мандельштама, К.Н. Леонтьев – «…колючий зверь»¹. «…Он неудобный, но мощный мыслитель. Он трудный философ, так сказать, анфан террибль русской философии»². К.Н. Леонтьев философствовал «яростно, нервно, торопливо, отрывисто, но энергично и остро», – в нескольких словах дал детальный «словесный портрет» о философском языке К.Н. Леонтьева князь Д.П. Святополк-Мирский (Святополк-Мирский, 2007: 514).

Демоническая натура К.Н. Леонтьева проявилась в его фантастическом многообразии. Демонизм здесь не моральная характеристика, а символ интеллектуальной смелости и внутренней борьбы. По мнению С.Л. Франка, в русской философии «Леонтьев представлял совершенно исключительное явление»3. Важно найти верную интерпретацию его жизни и творчества. К.Н. Леонтьев проявляется одновременно и как языческий оракул, и как иудейский пророк, и как христианский святой, и как мусульманский адепт4.

Архимандрит К. Зайцев увидел в К.Н. Леонтьеве «язычника по духу»5.

С.А. Левицкий писал, что «вообще в Леонтьеве было нечто от ветхозаветных пророков»6.

В.С. Соловьев почувствовал в К.Н. Леонтьеве духовную интенсивность христианского святого Варсонофия Великого7.

В.В. Розанов утверждал, что «он настоящий Ницше, а тот, у немцев, не настоящий ...» (Розанов, 2001: 426).

А.К. Закржевский полагал, что если у «… Леонтьева понятие Бога заменить понятием “нирвана, ничто”, то получилось бы учение Шопенгауэра с Гартманновскими и Майллендеровскими дополнениями» (Закржевский, 1916: 35).

В.И. Ильин отмечал «латино-французские черты» философии К.Н. Леонтьева и подчеркивал, что его «уже неоднократно и не без основания сравнивали с Леоном Блуа» (Ильин, 2020: 413).

В.В. Ерофеев обозначил «чрезвычайно любопытную перекличку» К.Н. Леонтьева и маркиза де Сада (Ерофеев, 1996: 309).

Но удачнее всех изобразил К.Н. Леонтьева, безусловно, С.Н. Дурылин: «Леонтьев – Лермонтов русской философии»8, отметив, что «вход в Леонтьева» возможен только «через русскую дверь»9.

К.Н. Леонтьев античный . Проклятие «афинизма» (термин ввел В.В. Розанов (Розанов, 2001: 321; 2006: 324)) неотступно преследовало К.Н. Леонтьева и при жизни, и после смерти, представляя собой уникальный трагический феномен: «красивый и неотразимо привлекательный философ изведал до конца многообразный опыт эротики» (Ильин, 2020: 421). «Его эротика исключительно земная и языческая», – подчеркивал Н.А. Бердяев¹⁰. Связь с другими у К.Н. Леонтьева была «чувством эротического параллелизма в дружбе». Эротические совпадения переплетались с духовной близостью¹¹. Сам он писал: «Глуп человек, который будет уверять, что в половых отношениях нет ничего приятного ...»¹².

В ХIХ в. в России существовала особая культурная традиция – сопоставление русских людей с героями и богами античного мира. К примеру, А.А. Блока называли «светозарным Аполлоном». В.В. Розанов увидел в К.Н. Леонтьеве с «длинными волосами» Алкивиада (Розанов, 2001: 323, 335). По своей сути К.Н. Леонтьев был аутсайдером, авантюристом и эквисексуалистом типа Алкивиада. В.В. Розанов подчеркивал некоторый фатальный изъян, который и объединял Алкивиада с К.Н. Леонтьевым. Алкивиад никогда «в нем не умирал», как считал В.В. Розанов (Розанов, 2001: 335). Это была поэзия изящной безнравственности, «зародыш всякой “скверны”», – писал позднее о себе К.Н. Леонтьев13. «Каждая добродетель грозит тебе грехом», – утверждал он14.

Сдержанно-ироничный И.С. Тургенев так оценивал молодого К.Н. Леонтьева, когда тот был погружен в свои алкивиадовские фантазии: «Он весьма дрянной мальчишка, самолюбивый и исковерканный. В сладострастном упоении самим собою, в благоговении перед своим даром … Притом он болен и раздражительно-плаксив, как девочка»1. Свои грехи он считал «специфическим “излиянием” холодного яда»2.

Когда К.Н. Леонтьева не стало, В.В. Розанов написал: «А грехи его – тяжкие, преступные грехи – да простит ему милосердный Бог наш; а главное – да простит ему его великую вину перед женой, неискупимую, страшную. Вот в том, что, будучи таковым, он все-такие женился и сделал несчастною неповинную женщину – его тягчайшая вина; верно, он думал исцелиться ею, но не исцелел, а другую погубил» (Розанов, 2001: 280).

Князь Д.П. Святополк-Мирский утверждал, что К.Н. Леонтьев «признал греховность своей жизни “по Алкивиаду”» (Святополк-Мирский, 2007: 512). Но нужно напомнить читателю, что Алкивиад, между прочим, разбил статуи богов. И К.Н. Леонтьев, по выражению С.Н. Булгакова, уже «познает не эросом, но антиэросом»3.

К.Н. Леонтьев – романтик Средневековья . К.Н. Леонтьев считал необходимым возврат к средневековой «цветущей сложности» – обществу с четкой иерархией, сильными религиозными основаниями и эстетикой аристократической культуры. Он «романтик, грезящий средневековым рыцарством, замками, средневековым папством, монархической Францией», – подчеркивал С.Н. Трубецкой⁴. В средневековой Европе он находил желаемый социально-политический строй и образ жизни⁵. К.Н. Леонтьев видел в византизме единственную модель общественного устройства, способную стать целебной силой для России. «Византизм помог Византии просуществовать несколько столетий, после того как Рим пал под ударами германцев»⁶. По логике вещей, он же должен был способствовать и историческому выздоровлению России.

К.Н. Леонтьев резко возражал против реферата В.С. Соловьева «Об упадке средневекового мировоззрения» (1891), в котором великий философ утверждал, что «нравственно-социальный прогресс человечества стал возможен, главным образом, благодаря атеистам»7. Ю.Ф. Самарин, рассуждая о ближайшем союзнике атеизма – материализме, писал, что «материализм – острая кислота, которая обмоет тусклый лик православия и возвратит ему блеск и чистоту» (Самарин, 2016: 160). Уже в ХХI в. из посмертного интервью профессора С.П. Капицы, опубликованного в журнале «Русский репортер», на титульный лист была вынесена его фраза: «Я русский православный атеист»8. Парадоксальное и осмысленное самоопределение С. Капицы.

Если обобщить все эти факты, становится очевидно, что «православный атеизм» подразумевает признание православия в качестве регулятора многообразной и сложной русской культуры.

Леонтьев – человек Возрождения . К.Н. Леонтьев глубоко чувствовал суть эпохи Возрождения. Он отвергал уравнительность, утверждал личность как эстетический феномен и был человеком ренессансной смелости (Хатунцев, 2007: 107). Н.А. Бердяев писал, что К. Леонтьев – гуманист «исключительно в духе итальянского Возрождения ХVI века»⁹. Его жизнь отразила пафос Возрождения: он был христианином по вере, но ренессансным мыслителем по темпераменту. «Леонтьев – вполне состоявшийся в позитивистской России человек Возрождения», – подчеркнула Е.В. Бессчетнова (Бессчетнова, 2018: 67).

Леонтьев – другой буревестник . Если М. Горький вошел в русскую культуру как буревестник революции, то С.Н. Булгаков представил К.Н. Леонтьева историческим буревестником – зловещим и страшным¹⁰. «Буревестничество» М. Горького и К.Н. Леонтьева различно по ценностной окраске: горьковское – оптимистично-революционное, леонтьевское – мрачно-апокалиптическое. К.Н. Леонтьев, в отличие от М. Горького, не только предугадал ключевые угрозы российской государственности, но и предупредил о последствиях их игнорирования. «Не повторяем ли мы в новой форме историю старого Рима? Но разница в том, что под его подданством родился Христос, – под нашим скоро родится – Антихрист?», – размышлял он¹¹. Обращает на себя внимание резкий отклик К.Н. Леонтьева на стихотворение В.С. Соловьева «Свет с Востока» (1890): «И что за вздор: Россия Ксеркса или Христа? “Россия – России” – вот, что нужно»¹².

В работах К.Н. Леонтьева изложен сценарий, который, по его мнению, позволит России преодолеть исторические невзгоды. Он считал, что все, придающее ей самобытность, имеет существенное положительное значение в культурном и историческом смысле. «Мы знаем одну только столицу – Россию и две только провинции: Москву и Петербург», – резюмировал впоследствии леонтьевские мысли В. Хлебников1. Для достижения своей цивилизационной миссии России полезно впитывать элементы китайской культуры. «Необходим, – писал он, – союз, сближение, смешение, даже с турками, тибетцами, индусами ...»2.

К.Н. Леонтьев – эстет . С.Н. Булгаков назвал К.Н. Леонтьева «эстетом из эстетов» (Булгаков, 1994: 329). Эстетизм остается до конца жизни неизменной стихией его духа³. Для эпохи модерна эстетизм К.Н. Леонтьева являлся вызовом рационализму. В пересказе князя Д.П. Свято-полка-Мирского эстетизм К.Н. Леонтьева звучит так: «Все хорошо, если красиво и сильно, а будь то святость или разврат, реакционность или революционность – не имеет значения» (Святополк-Мирский, 2007: 511). Все, что красиво, – и возможно, и необходимо. По существу, К.Н. Леонтьев был «эстетическим язычником в христианской оболочке». По словам С.Н. Дурылина, К.Н. Леонтьев проводит «эстетико-онтологическую экспертизу» красоты⁴. Красота как онтологический признак истинности бытия – ключевая идея концепции К.Н. Леонтьева. Она обладает онтологической необходимостью: миропорядок устроен так, что красота выступает не утилитарной ценностью, а истинной. Подобный онтологический прием на уровне мотивов и образности нашел широкое отражение в русской литературе. А.П. Платонов в романе «Счастливая Москва» (1932–1936) изобразил красоту жизни в духе леонтьевской эстетики: «Теперь Москва Честнова и все, что касалось ее, даже самое нечистое, не вызывало в Сарториусе никакой брезгливости, и на отходы из нее он мог бы глядеть с крайним любопытством. Потому что отходы тоже недавно составляли часть прекрасного чело-века»⁵. Он любит даже то, что из нее выходит. Конечно, сопоставление этических взглядов К.Н. Леонтьева и А.П. Платонова требует осторожности, но в общем они составляют логику «надломленной красоты». По определению князя Д.П. Святополка-Мирского, это «странный иммо-ралистический пафос» (Святополк-Мирский, 2007: 511).

К.Н. Леонтьев – странник . В истории русской философии К.Н. Леонтьев – пример удивительной трансформации: из утонченного эстета-странника он становится «глубоко верующим человеком»⁶. Н.А. Бердяев писал: «В миру он был странником»⁷.

Как у всякого приличного русского философа, у К.Н. Леонтьева не было своего постоянного жилья. По определению С.Н. Булгакова, он был одиноким и «бездомным скитальцем»8. Жил в основном в гостиницах. В Москве брал номер в гостинице «Лоскутной». Петербург не любил. Называл его «Невская клоака». Зарубежные путешествия К.Н. Леонтьева были связаны исключительно с Балканами и Ближним Востоком. Любил жить в Константинополе, Адрианополе, Туче, Янице и Салониках. В Европу не стремился. Не посещал Париж, Берлин, Лондон и Рим. В качестве батальонного лекаря отправился добровольцем на фронт. В письме матери, Ф.П. Леонтьевой, сообщал: «Вчера я к неописуемому собственному удивлению, сделал ампутацию в первый раз и, пока еще не остыло первое ожесточение, постараюсь сделать на днях еще пару ...»9. Пережил тяжелую болезнь и, по его словам, чудесное исцеление после молитвы к Богоматери. Тяга к церкви становится преобладающим мотивом жизни. Предпочел «творчеству православной мысли творчество православной жизни в самых традиционных формах церковного служения»10. Около года провел в русском Пантелеймоновском монастыре на Афоне. Затем поступил послушником в Николо-Угрешский монастырь. Надел подрясник. Исполнял тяжелые работы водоноса и сторожа. Переехал в Оптину Пустынь, где принял постриг и монашество под именем Климента. В конце писем стал писать «Аминь» и подписываться «Ваш грешник-монах Климент»11. Духовно окармливался у старца Амвросия Оптинского.

В.Н. Белов в «Очерках по истории русской философии» точно подметил, что «в Оптиной происходили индивидуальные, можно сказать, интимные встречи-исповеди»12. «Так, старец о. Амвросий Оптинский не мешал К. Леонтьеву быть Леонтьевым, и Достоевскому – Достоевским, а “батюшка” – и замечательный батюшка, – “отец Матвей Константиновский” – мешал Гоголю быть Гоголем», – подтвердил С.Н. Дурылин1. Перебрался в Троице-Сергиеву Лавру. «Близок тот “запах ладана” и видна та “черная ряса”, без которых я же и жить не могу», – писал он2. Стал готовиться к смерти. «Больше мне в жизни, конечно, нечего ждать, и я молюсь лишь о Христианской, – безболезненной кончине живота ...»3. А. Оптинский отечески увещевал: «Не должен христианин напрашиваться на слишком жесткую смерть. Лечиться – смирение»4. Принятие врачебной помощи не слабость, а проявление смирения: христианин не должен отказываться от лечения. При последней встрече, прощаясь, А. Оптинский сказал Константину Николаевичу: «Скоро увидимся»5. Так и вышло. Сначала Бог прибрал Амвросия, а затем через два месяца призвал к себе и К.Н. Леонтьева. По воспоминаниям А.А. Александрова, «в полусознании, в полубреду, он то и дело повторял: “Еще поборемся!”, и опять “Еще поборемся!”, и снова: “Надо покориться”»6.

Похоронен К.Н. Леонтьев в Черниговско-Гефсиманском скиту Троице-Сергиевой Лавры. В 1923 г. могила была срыта и утеряна. В 1991 г. вновь обретена. Рядом покоится В. Розанов. Архимандрит К. Зайцев написал: «Никому не удалось стать христианином путем насилия над своей душою»7.

К.Н. Леонтьев – еретик и грешник . Ф.М. Достоевский назвал К.Н. Леонтьева «немного еретик»⁸. Сам философ считал себя честолюбцем-неудачником, который «бредит чем-то ужас-ным»⁹. Ужас постепенно превращается у него в постоянный страх. Подобно тому, как шуба защищает от простуды, а хлеб – от голода, религия стала для него спасением от страха перед неизбежностью смерти (Дурылин, 2006: 430–431). Речь идет об онтологической необходимости веры. Впрочем, «религия не всегда утешение, во многих случаях она тяжелое иго, но кто истинно уверовал, тот с этим игом уже ни за что не расстанется»¹⁰. «Физический страх пройдет, а духовный останется», – настойчиво повторял К.Н. Леонтьев¹¹. По словам С.Н. Булгакова, религия действует так: «Дыхание религии, и все темнеет, ложатся черные тени, в душе поселяется страх»¹².

К.Н. Леонтьев упорно верил, что счастье и радость, обыденность и повседневность заставляют людей забываться и забывать о Боге. Безмятежность все обращает «либо в кисель, либо в анархию»13. «Без страданий не будет ни веры, ни на вере в Бога основанной любви к людям ...», – считал он14. К.Н. Леонтьев, охваченный смутным страхом, стал тосковать о духовном успокоении и обратился к поиску утешительной мудрости. Он пришел к выводу, что не смутный страх, но страх Божий (за себя, за свою вечность) – есть начало мудрости15. Он от экзистенциального беспокойства устремился к религиозному осмыслению страха Божия. Для К.Н. Леонтьева страх Божий становится ключевым, дисциплинирующим и спасительным механизмом, регулирующим жизнь человека. Нужно подчеркнуть, что трактовка страха Божия у некоторых современных церковных публицистов во многом совпадает с позицией К.Н. Леонтьева. Протоиерей Г. Ореханов пишет: «Страх Божий – это отчетливое понимание своей неспособности автономно, то есть без божественной помощи, спасать свою душу в этом мире и даже просто творчески жить в нем»16.

К.Н. Леонтьев обвинил графа Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского в распространении взглядов, которые, по его мнению, подменяют страх Божий мягкой моралью. Христианство их не истинное, а космополитическое, сентиментальное, гуманистическое, без православия. «Чтобы быть православным, – писал К.Н. Леонтьев, – необходимо Евангелие читать сквозь стекла святоотеческого учения»17. Соня Мармеладова читает только Евангелие: «Эта молодая девушка как-то молебнов не слушает, духовников и монахов для совета не ищет, к чудотворным иконам и мощам не прикладывается»18. Софья Семеновна Мармеладова – христианка без православия.

К.Н. Леонтьев сравнивал духовные наставления графа Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского с розовой водой для умывания – парфюмерным изделием, приятным на запах, но не имеющим реальной целительной силы. Метафоры «розовое христианство» и «нежно-розовый оттенок христианства», которые использовал К.Н. Леонтьев, обозначают поверхностную, подслащенную ре-лигиозность1. Он писал: «За последнее время стали распространяться у нас проповедники того особого рода, одностороннего Христианства, которое можно позволить себе назвать Христианством “сентиментальным”, или “розовым”»2.

Развивая мысль К.Н. Леонтьева, немецкий историк Л. Мюллер особенно выразительно высказался о розовом христианстве Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского: «Их “человеколюбивый вздор” не имел ничего общего с посланием Нового Завета и учением Православной церкви» (Мюллер, 2000: 279). К.Н. Леонтьев выражал серьезную тревогу по поводу распространения нецерковного толкования православия.

Архимандрит К. Зайцев считал «розовые» проповеди Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского самым страшным соблазном, «который только может быть поставленным перед христианской совестью Сатаною»3. Примечательно, что преподобный Паисий Святогорец, живший в ХХ в. и причисленный к лику святых, в одной из своих книг проницательно заметил: «Люди хотят грешить и иметь добренького Бога»4. Он, по сути, повторил известное положение Г.П. Федотова: «Не в том беда, что люди приходят ко Христу путем греха, а в том, что утверждают грех во Христе»5. А значит: «И Великому Инквизитору позволено будет, вставши из гроба, показать тогда язык Федору Михайловичу Достоевскому», – писал К.Н. Леонтьев6.

К.Н. Леонтьев обращается к первоисточнику русского православия, к «Православию Визан-тийскому»7. В «Четырех письмах с Афона» (1872) он подчеркивает, что византийское православие не искажение Евангелия, а его органическое развитие8. «Первоначальная православная Церковь – это византийская, высокая культура», – писал он9.

Вместе с тем, по словам Н.А. Бердяева, он был несколько влюблен в ислам10. С.Н. Булгаков также указывает на «особый вкус» К.Н. Леонтьева к этой религии, а также на то, что он обнаружил «тонкое понимание мусульманской души» и величественного Востока11. Следует помнить, что восприятие ислама у К.Н. Леонтьева было культурно-эстетическим, а не религиозно-догматическим. С.Н. Булгаков называет православие К.Н. Леонтьева «византийско-мусульманским»12. «Христианство, – пишет он, – подернуто у Леонтьева пепельной пеленой – и даже не ветхозаветности, но ... ислама»13. По словам В.В. Бибихина, он с удовольствием читает Коран14. Это уже так называемое пепельное христианство, которое со временем принимает форму холодного: «Милосердие ... в случае несчастия, должно быть сдержанное, сухое, как бы обязательное и “холодно-христианское”» (Леонтьев, 2018).

По мнению К.Н. Леонтьева, некоторые светские писатели и философы утратили связь не только с истинным христианством, но и с собственно святоотеческой почвой. Он отчаянно ругал Н.В. Гоголя, упрекая его в гипертрофированном внимании к уродствам русской действительности. Книги писателя он считал обманчивыми и вредными15. Всех «опутала тина отрицания и Го-голевщина внешнего приема», – писал он16.

Суждения К.Н. Леонтьева о Н.В. Гоголе получили широкий и значительный отклик. На Первом съезде советских писателей А.М. Горький, сам того не ведая, фактически повторил К.Н. Леонтьева: «Гоголь изобразил группу помещиков уродов и чудаков, зная, что его друзья, помещики-славянофилы, пытаются повысить сельскохозяйственную культуру, строят заводы. Эти люди не были уродами, и хотя Манилов – родня им по духу, но они не Собакевичи и Ноздревы» (Горький, 1953: 407).

Ф.М. Достоевского К.Н. Леонтьев считал подпольным пророком1. Он писал В.В. Розанову: «Так, например, для Вас лица Достоевского – просты и естественны. А для меня они почти все отвратительно изломаны»2. «Но уж конечно, – подчеркивал К.Н. Леонтьев, – и не на стороне того безжизненно-всепрощающего Христа, которого сочинил сам Достоевский»3. Образованная молодежь: «Достоевским, слава Богу, уже не удовлетворяются, а хотят настоящего Православия – “мрачно-веселого”, так сказать, сложного для ума, глубокого и простого для сердца...»4. «В “Оптиной” “Братьев Карамазовых” правильным православным сочинением не признают»5.

Продолжая мысли К.Н. Леонтьева, преподобный Иустин (Попович) в книге «Философия и религия Ф.М. Достоевского» (2008) отметил, что «боговопрошатели» Соломон, Иов, Прометей, Фауст, Вольтер, Манфред, Шелли, Ницше и Метерлинк – «школьники по сравнению с Достоевским» (Иустин (Попович), 2008: 13).

Л.Н. Толстого К.Н. Леонтьев обозвал «самодуром и юродивым»6. Он считал, что власти должны сослать «юрода» Л.Н. Толстого в Сибирь. В письме к А.А. Фету он откровенно написал, что его нужно определить в «самое суровое заключение», и полагал, что не будет даже «грехом желать его смерти для пользы истинной религии»7.

В.С. Соловьева К.Н. Леонтьев именовал «Сатаной» в «духовной прелести»8. Он «опасен», – сообщал К.Н. Леонтьев в письме к К.А. Губастову9. Это определение остается действующим.

Согласно словарю «Православие» (2004), творчество В.С. Соловьева «не было последовательно православным: он увлекался теософией, которая оказалась сатанинским учением ...»10. К.Н. Леонтьев разработал подробный план высылки В.С. Соловьева «за границу, предусматривающий два варианта: либо навсегда, либо до публичного покаяния»11.

На защиту «новых ересиархов» встал Н.С. Лесков, который писал, что обвинение в ереси – дело крайне серьезное. «Ересь – слово не шуточное», – подчеркивал он. Н.С. Лесков полагал, что не следует ограничиваться исключительно святоотеческим наследием, поскольку такой подход не всегда оправданно верный. Более того: «Святоотеческая литература, – писал он, – море пространное, в котором, без числа и без меры, плавает “малое с великим”». Однако речь идет об иллюзии, отсылающей к Псалтыри (Пс. 103: 25). В ответ на упреки К.Н. Леонтьев, защищаясь, называл произведения Н.С. Лескова топорными12.

Царство Божие возможно на Земле лишь при одном условии: когда Евангелие будет распространено везде в святоотеческой традиции. «Конец приблизится, когда Евангелие будет проповедано везде, даже в Японии и Китае», – заявляет К.Н. Леонтьев (Леонтьев, 2020).

Л.Н. Леонтьев – мракобес и факир . Слово «мракобесие» в русскую литературно-публицистическую речь, предположительно, ввел А.А. Бестужев-Марлинский. Широкое распространение лексема получила после известного письма В.Г. Белинского к Н.В. Гоголю¹³. В статье «Разочарованный славянофил» (1892) князь С.Н. Трубецкой использовал термин «мракобесие» для характеристики взглядов К.Н. Леонтьева¹⁴. П.Н. Милюков подхватил и распространил оценку, предложенную князем. На протяжении десятилетий этот подход оставался общепринятым – сначала в дореволюционной, а затем в советской и постсоветской публицистике. Известный пушкинист П.К. Губер в предисловии к книге «Страницы воспоминаний» К.Н. Леонтьева писал о своем знакомстве с сочинениями философа: «Имя Леонтьева ничего не сказало мне и в первую минуту. Но потом я вспомнил, что за несколько месяцев перед тем мне пришлось читать работу П.Н. Милюкова “Из истории русской интеллигенции”. Из всей статьи Милюкова у меня осталось в памяти только одно: Леонтьев был консерватор-мракобес ...»¹⁵.

Но остроумнее всех, конечно, высказался о мракобесии К.Н. Леонтьева пародист А.А. Измайлов, в частности, окрестив его трупом, мертвецом, факиром1. Некоторые критики находили у К.Н. Леонтьева элементы сатанизма.

В первые годы советской власти взгляды К.Н. Леонтьева не интересовали партийных идеологов – его наследие игнорировалось. По мнению М.Н. Покровского, возглавлявшего официальную марксистскую историографию в 1920–1930-е гг., К.Н. Леонтьев – типичный представитель консервативного дворянства. В 1932 г. в 6 томе «Литературной энциклопедии», выходившей под редакцией наркома А.В. Луначарского, была помещена статья критика М.С. Лучанского о К.Н. Леонтьеве. Статья отличалась сдержанностью, отсутствием экспрессивности и идеологической окрашенности2.

В 1935 г. крупный партийный функционер Н.Л. Мещеряков опубликовал фактически инструктивную статью о том, как следует понимать философию К.Н. Леонтьева. Название оказалось говорящим – «У истоков современной реакции». Статья Н.Л. Мещерякова сопровождала публикацию автобиографии К.Н. Леонтьева в «Литературном наследстве»3. Н.Л. Мещеряков подчеркивал, что сейчас «писания» К.Н. Леонтьева приобретают определенный идеологический контекст. Он отмечал, что отражение его идей «можно найти даже, пожалуй, у немецких фашистов»4. А.М. Горький на первом съезде советских писателей вспомнил крайне «изуверские», по его мнению, идеи «матерого консерватора Константина Леонтьева» (Горький, 1953: 706). В 1938 г. «Большая советская энциклопедия», будучи самым массовым справочным изданием в СССР, опубликовала статью о К.Н. Леонтьеве, где он получил характеристику «махрового реакционера»5.

Подводя итоги леонтьевских дискуссий 1920–1930 гг., критик В.В. Ермилов обратился к дореволюционной характеристике К.Н. Леонтьева, определив его как мракобеса6. С момента публикации статьи «Мечта художника и действительность» и вплоть до середины 1970-х гг. К.Н. Леонтьев в СССР не упоминался. Даже в таком специализированном издании, как книга профессоров А.А. Галактионова и П.Ф. Никандрова «История русской философии» (1961)7, не нашлось места для К.Н. Леонтьева. Впрочем, согласно наблюдениям западных политологов, советские пропагандисты регулярно прибегали к его идеям, не ссылаясь на автора8.

В последние два десятилетия ХХ в. наметилась возможность возвращения к советскому дискурсу о К.Н. Леонтьеве. Благодаря включению биографической справки о нем в «Философскую эн-циклопедию»9 и критическому разбору его философии в «Истории философии в СССР», идеи К.Н. Леонтьева стали обсуждаться в академическом пространстве10. В 1989 г. К.Н. Леонтьев неожиданно попал в типовой университетский учебник «Введение в философию». В книге отмечалось, что философия К.Н. Леонтьева выделяется «яркой оригинальностью»11. В этом же году в издательстве «Наука» была опубликована книга сотрудника ИФ АН СССР А.Д. Сухова «Русская философия: пути развития» (1989), автор которой утверждал, что интерес к К.Н. Леонтьеву будет неуклонно расти (Сухов, 1989: 192).

Советская интеллигенция бросилась изучать творчество К.Н. Леонтьева. В 1968 г. в литературно-публицистическом журнале ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» критик В.А. Чалмаев опубликовал статью «Неизбежность»12. Автор уделил К.Н. Леонтьеву целый абзац, вернув его в публичное пространство. Было важно, что он назвал философа «другом Л.Н. Толстого», «Чаадаевым 60–80 годов ХIХ века», «человеком вольтеровского сарказма»13.

После статьи В.А. Чалмаева последовала дискуссия. Критик А.П. Ланщиков усомнился в тезисе о дружеских отношениях Л.Н. Толстого и К.Н. Леонтьева, аргументируя свою позицию различием их религиозных воззрений (Ланщиков, 2012: 44).

Публицист С. Покровский в статье «Мнимое заблуждение» (1969) снова вспомнил, что К.Н. Леонтьев – махровый реакционер14.

Отношение поздней советской интеллигенции к философу можно проследить на основе оценочных суждений, которые встречаются в воспоминаниях Н.Я. Мандельштам (1970), очерках

В.А. Солоухина «Время собирать камни» (1980), в повести Ю.М. Нагибина «Тьма в конце туннеля» (1994). Общая идея этих суждений, пожалуй, сводилась к формуле В.А. Солоухина: «Леонтьев – путаник ...»1.

В эпоху перестройки появилась своеобразная интеллектуальная мода на К.Н. Леонтьева. Он вновь стал культовым персонажем массовой культуры. В 1991 г. философская общественность отмечала 160-летие со дня рождения и 100-летие со дня смерти мыслителя. В Институте мировой литературы были организованы юбилейные чтения. Особый интерес вызвал леонтьевский диалог поэтессы Т.М. Глушковой и критика Н. Лисового2.

Некоторые постперестроечные публицисты, опираясь на формальное сопоставление, называли К.Н. Леонтьева духовным предшественником А.И. Солженицына, отмечая сходство их взглядов3.

Вновь всплывает клише «К.Н. Леонтьев – мракобес». Писатель и «анфан террибль» русской литературы В.В. Ерофеев в газете «Московские новости» обозначил «анфан террибля» русской философии К.Н. Леонтьева «интимнейшим местом русского консерватизма»4. Он также отмечал, что К.Н. Леонтьев – «философ для философов, эстет для эстетов, аристократ, дипломат, сластолюбец, гомосексуалист, мракобес, монах ...» и т. п.5

В ответ на ряд комплиментарных публикаций о К.Н. Леонтьеве критик О. Майорова опубликовала в журнале «Новый мир» статью под названием «Он ужасно неталантливо родился ...»6. Прямая цитата из В.В. Розанова была выбрана в качестве заголовка статьи (Розанов, 2006: 366) – критик придает ей вполне определенный смысл. О. Майорова думает о новом рождении К. Леонтьева: «Могло ли второе рождение Леонтьева, – размышляла она, – оказаться в самом деле счастливым – сомневаюсь; но что оно могло состояться и могло быть не столь “ужасно неталантливым” – уверена, если бы ... Этих “если” наберется немало»7.

В 2020 г. в журнале «Вопросы философии» был напечатан русский перевод рецензии У.Х. Одена на нью-йоркский сборник К.Н. Леонтьева. «Леонтьевские взгляды на многие вещи, мягко говоря, нелепы, но его литературная критика вполне здоровая», – отметил великий поэт8.

Заключение . Следует подчеркнуть, что сегодня К.Н. Леонтьев снова в центре внимания – «он живой, точно живой» (Акимов, Степанов, 2025: 160). В 2025 г. телеведущий О.В. Степанов и фермер Б.А. Акимов провозгласили его «первым русским антиглобалистом и главным философом страны». Свою книгу о философе они завершили рассуждением «о воскресшем Леонтьеве» (Акимов, Степанов, 2025: 284–285).

По словам профессора Н.М. Чуринова, «история настойчиво стучится в двери и жизненно требует святоотеческого прочтения русской философии» (Чуринов, 2006).

К.Н. Леонтьев – «демон русской философии» не в силу своего нигилизма или отрицания, а вследствие своей предельной, трагической несовместимости с магистральными гуманистическими и прогрессистскими течениями русской мысли XIX в., при одновременной невозможности существовать вне христианской традиции.

Наследие К.Н. Леонтьева – уникальный синтез эстетического язычества и строгого византийского православия, «художество мысли», которое долгое время оставалось «непрочтенным» именно потому, что предлагало русской культуре не моральное утешение или социальный проект, а онтологическую эстетику страха Божия и «цветущей сложности» иерархического бытия. Сегодня, в эпоху цивилизационного перелома, К.Н. Леонтьев возвращается не как «мракобес» и не как кумир, а как «собеседник», чьи идеи о византизме, антиглобализме и «холодном христианстве» обретают неожиданную прогностическую глубину, заставляя нас заново искать Россию не в утопическом будущем, а в забытых смыслах прошлого.