Идеи Основ уголовного судопроизводства 1924 г. в конструировании статуса потерпевшего

Актуальность исследования статуса потерпевшего в уголовном процессе проявляется в частоте обращения ученых к этой тематике. В отечественных научных изданиях эти вопросы исследовались, например, В. В. Горским [3, с. 341–348], В. Ю. Дорофеевой [4, с. 385–395]. В европейской теории уголовного процесса изучением положения потерпевшего занимается A. Hoppe [1, с. 147–166]. Наш поисковый запрос «статус потерпевшего» на сайте научной библиотеки elibrary.ru выдал более тысячи источ ников, связ анных с этой темой ¹.

Научной целью работы являлось выявление нормативных идей первоначального советского законодательства, которые могли использоваться (использовались) законодателем сегодня. Основным методом проведения исследования для настоящей статьи был юридико-догматических подход.

Основная часть

Актуальность более узкой тематики, в которой объектной областью являются правила Основ и синхронизированные с ними теоретические взгляды ученых-процессуалистов, взятые в аспекте статуса потерпевшего, может сводиться к указанным ниже положениям.

Почти всегда «обломки юридического прошлого» позволяют выявлять детерминирующее влияние идеологии на конструирование регулятивных норм уголовно-процессуального законодательства. При этом сегодня нам доступна цельность нормативного материала, указывающая на исходные конституционные правила, которые мы можем использовать в теоретическом построении статуса потерпевшего; первоначальная редакция Основ; научная литература 20-х гг. XX в. В силу этого предметное знание, формируемое в результате изучения нормативного материала и научной доктрины прошлого периода может дать нам ясное понимание того, что генезис уголовно-процессуальных норм есть не следствие научной активности ученых-процессуалистов, а результат реализации идеологических установок, задаваемых властными социальными группами. Начало XX в. связано с революционным переходом к мировоззрению марксизма в его русском понимании, конкретизиру- емом революционной законностью (допущением произвола власти), диктатурой пролетариата (дискриминацией отдельных социальных групп и отдельных лиц). Анализ данных факторов, отстраненный на сто лет от объекта исследования, позволяет делать это правореалистично, не используя правовые и идеологические симулякры.

Базой для формулирования идей законодателя в этом случае, надо полагать, была политическая идеология той группы, которая стала главенствующей в обществе после государственного переворота 1917 г. Эти идеи образовывали содержание правовой идеологии законодателя и выступали базовыми нормативными положениями, требующими их использования в Основах, что через эксцерпирование в республиканские уголовно-процессуальные законы предполагало установление желаемой властью практики производства по уголовным делам, проецируемой на практику идеологией того времени. При этом нельзя исключать того, что детерминация содержания законодательной воли в первые годы советской власти может быть весьма схожей с другими периодами развития отечественного уголовно-процессуального законодательства, и в силу этого выявляемые закономерности могут использоваться для исследования современного законодательства.

Соответственно социальные факторы, влияющие на конструирование статуса потерпевшего в уголовном судопроизводстве, их воздействие на возникающие регулятивные нормы, являются целевой областью нашего исследования. Методологическое помещение в центр исследования указанного участника позволяет понять сущность уголовного процесса в его соотношении с государством (властью), исключая тем самым научные симулякры, которые не дают развития науке. Основными, предопределившими содержание настоящей работы, в связи с этим, были историко-правовой и юридико-догматический методы.

Понимание статуса потерпевшего в любой период существования уголовно- процессуального законодательства необходимо соотносить не только с отраслевым законом, но и с базовым для системы законодательства законом — конституцией страны. Это позволяет выявить признаки потерпевшего как субъекта правовой системы. Статус потерпевшего — это теоретическая конструкция, дающая понимание положения данного участника в нормативном пространстве с учетом правил конституционного акта. Она, в этом случае, сближается с понятием «правосубъектность потерпевшего» и демонстрирует корреляцию норм о положении данного участника с нормами, фиксирующими положение иных участников уголовного процесса относительно статуса потерпевшего, который в силу чего проявляться как элемент правовой системы.

Конституция (основной закон) Союза Советских Социалистических Республик, принятая 31 января 1924 года (далее — Конституция)1, игнорировала в своем содержании потерпевшего в качестве участника правовых отношений, что является исключительно важной идеологической установкой для построения уголовно-процессуального законодательства. Современное правопонимание базируется на ином принципе действующего основного закона. Из этого вполне очевидна следует гипотеза о том, что потерпевший в уголовном судопроизводстве в период действия указанной Конституции был лишь объектом уголовно-процессуального права, а его правосубъектность могла иметь признаки ограниченности.

В первой союзной Конституции, в разделе первом, фиксировался важный идеологический фактор, детерминирующий правопонимание, — это разделение мира на два лагеря капитализма и социализма, противоположных друг другу. В последнем случае мощным регулятором конструиро- вания законодательства указывалась диктатура пролетариата, что должно было предопределять установление некоторых приоритетов при конструировании процессуальных статусов. Диктатура пролетариата в качестве конституционного принципа допускала дискриминацию отдельных участников производств по уголовным делам. В этом случае статусное доминирование одних участников уголовного судопроизводства над другими было закономерным.

Нормативные правила второго раздела Конституции определяли базовую компетенцию СССР в установлении основ судопроизводства (п. «п» ч. 1). Из этого следовало, что воля союзного законодателя определяла принципиальные положения республиканского уголовно-процессуального законодательства и положение в нем потерпевшего. Констатация приниженного статуса рассматриваемого участника в Конституции должна была влечь соответствующее его положение в Основах.

Конституционные нормы п. «х» ч. 1 и ч. 7 относили к ведению Союза ССР базовые положения законодательства о гражданстве и устанавливали единое союзное гражданство. Это позволяло правоприменителям и ученым-процессуалистам того периода интерпретировать законодательство в аспекте понимания процессуальных прав (свобод, обязанностей, интересов и т. д.), октроированных потерпевшему властью, в связи с гражданством и правами гражданина, что нормативно дискриминировало потерпевших, не являющихся гражданами Союза ССР, иностранцев и апатридов. Факт того, что потерпевшими могли являться различные лица, в том числе не обладающие конституционным статусом гражданина, анализируемым законом игнорировался. Юридически пострадавшие от преступных деяний, не имевшие статуса гражданина СССР, могли получать уголовно-процессуальный статус потерпевшего по усмотрению правоприменителя.

Справедливости ради, необходимо отметить, что указанное выше ограничение касалось не только потерпевших, но и во- обще физических лиц (людей, отдельного человека). При этом в Конституции приоритетно определялись основные полномочия властных участников. В ст. 43 упоминался Верховных суд СССР, целью которого было установление революционной законности, а в ст. 46 — Прокурор Верховного суда Союза ССР. Толкование приведенных положений позволяло их понимание с опорой на доминанту публичного интереса (революционную законность, которая, вероятно, должна была отметать любой личный интерес в уголовном судопроизводстве), посредством реализации правового режима доминирующей социальной группы (диктатуры пролетариата) в интересах этой же социальной группы. Совокупность приведенных правил Конституции указывала на наличие в ней потенциала диктатности. Потерпевший с его личным интересом в этой конструкции мог видеться контрдиктатным участником уголовного процесса. Поэтому обнаружение в Основах иных нормативных идей исключалось.

Советская юриспруденция как раз обосновывала предыдущее суждение. Так, Ю. С. Кукушкин и О. И. Чистяков указывали на то, что первоначальные советские конституции не предполагали установление правового статуса индивидуума (констатацию индивидуальных или субъективных прав), а ориентировались на статусные коллективные права и их интересы [7, с. 16–17]. Логично, в связи с этим, правовая идеология коррелировала коллективные права с публичным интересом, присущим социальным группам и проявляемым в диктатуре пролетариата, то есть в формальном интересе этой социальной группы. Другой автор, И. П. Трайнин, подчеркивал то, что конституционные правила начального периода формирования правовой системы СССР базировались на классовом интересе, его нацеленности на превалирующую защиту «трудящегося и эксплуатируемого народа» [11, с. 7]. В этом очевиден явный идеологический вектор. Конституция определяла не статус личности, а статус социальной группы. При этом отход от этой идеологической установки, в том числе, в использовании в качестве ядра конституции нормативного концепта «диктатура пролетариата», в науке подвергался критике [10, с. 81]. Теоретические работы, описывающие и характеризующие содержание Конституции, соответственно сводились к изложению содержания и структуры советской власти и ее органов [2, с. 3–27].

Основы, являлись синхронным отражением базовых положений Конституции, почти не уделяли внимания регламентации статуса потерпевшего. В рассматриваемом нормативном акте интересующие нас правила были сосредоточены в тех положениях, которые не образовывали активного субъективного права потерпевшего в делах, основанных на публичном преследовании. Отраслевой законодатель упоминал потерпевшего в правилах, исключающих возбуждение и производство по уголовному делу, а также в случаях, когда допускалось поддержание обвинения потерпевшим в случаях, если использовать современный язык, это касалось дел частного обвинения (статьи 6 и 18 Основ).

В силу такого регулирования потерпевший не рассматривался системным элементом процессуального порядка по абсолютному большинству уголовных дел, расследуемых и разрешаемых в период действия Основ, когда обвинение основывалось на публичном интересе.

В советской юридической науке, в полном соответствии с Конституцией и Основами, присутствовали нормозависимые научные подходы, лишь отчасти, особенно в начальный период действия, сохранявших консервативные толкования, присущие юриспруденции Российской Империи.

В алфавитном указателе статей журнала «Еженедельник советской юстиции» за 1924 год потерпевший упоминался лишь один раз. Примечательно то, что это касалось публикации о взыскании вреда [5]. Таким образом, в год начала действия Основ, потерпевший фактически воспринимался в качестве потенциального гражданского истца в уголовном судопроизводстве. Для современного правопонимания это должно коррелироваться с личным гражданско-правовым интересом. Связывать статус потерпевшего с производством по уголовному делу в публичном уголовно-процессуальном или материально-уголовном интересе идеологически было невозможно.

Известный ученый-процессуалист М. А. Чельцов-Бебутов подчеркивал нацеленность первого советского законодательства на защиту классового интереса и реализацию в уголовном судопроизводстве идеологических принципов, отвечающих этому классовому интересу [12, с. 14]. По этой причине доктрина не включала потерпевшего в состав основных участников уголовного процесса, оставляя главенствующие позиции властным органам, реализующим публичное обвинение. Научный интерес к положению потерпевшего не был актуализирован. Объем нормативного материала, посвящаемый Основами потерпевшему, определял объем его исследования в науке, скудно представляя в ней статус потерпевшего [13, с. 27].

М. П. Коваленко, описывая Основы сразу после их принятия, указывал на то, что имеющиеся в них нормы, прежде всего, были ориентированы на формулирование процессуальных правил, повышающих эффективность розыска лица, подозреваемого в совершении преступного деяния, и решения вопроса о его юридической ответственности за совершенное деяние [6, с. 4]. В этом проявлялся публичный интерес, с которым статус потерпевшего автор не связывал. Для ученых того времени этот статус идеологически не был необходим для обоснования реализации революционной законности и диктатуры пролетариата. Основными участниками производств по уголовным делам были преследуемые лица и органы (лица), осуществляющие уголовное преследование. Такая модель пра-вопонимания, конечно же, соответствовала инквизиционному (следственному) типу правосознания.

Данный автор, следуя правилам Основ, упоминал потерпевшего относительно возможности поддержания им обвинения в делах частного обвинения, но особо отмечал то, что эти дела имеют небольшое значение для уголовной политики, обладают «бытовым характером», никак не связаны с реализацией публичного интереса в уголовном процессе [6, с. 13]. Правовое положение потерпевшего, таким образом, было периферией науки, не востребованной для изучения. Вопросы выполнения потерпевшим функции обвинения никем из советских ученых не исследовались. Идея об идеологической маргинальности статуса потерпевшего таким же образом отражалась в отраслевых кодексах и отраслевых науках.

• Н.    Н. Полянский, в мировоззрении которого мы как раз и усматриваем некоторое следование научной традиции периода действия Устава уголовного судопроизводства 1864 г., считал, что любое судопроизводство по уголовному делу основывается на субъективном праве истца на «наказание обвиняемого» [8, с. 65]. Такой подход мог бы признаваться достаточно обоснованным, если бы мы имели организацию уголовного процесса во время действия Основ по состязательному типу. Именно в этом типе потерпевший в качестве обвинителя мог являться центральной фигурой уголовного преследования, процессуальная цель которого совпадала бы с целью, организующей само судопроизводство. Однако советский законодатель отошел от использования этих идей, а правовая идеология вряд ли допускала их широкое развитие в доктрине.

Очевидно, что приведенная интенция Н. Н. Полянского могла быть связана с его более ранней работой, вышедшей в свет еще в период существования Российской Империи, в которой он рассматривал право частных лиц на субсидиарное обвинение [9, с. 155]. Для 20-х гг. XX в. это уже виделось достаточно консервативным подходом. Даже сам автор, более детально описывая интересы, которые реализуются в уголовном судопроизводстве, указывал на интересы общества и интересы власти, определявшие задачи защиты трудящихся в уголовном судопроизводстве и осущест- вления революционной законности в лично-имущественных отношениях граждан [8, с. 66]. Это авторское суждение фактически указывало на то, что элементы процессуальной правосубъектности (статусность) вероятнее можно было выявлять для гражданского истца, чем для потерпевшего.

Попытка обнаружения в доктрине элементов статуса потерпевшего в период действия Основ, конечно же, требует, прежде всего, выявления во взглядах ученых их мнения о субъективных правах данного участника. Однако, совершенное верно отражая правовую реальность того времени, данный автор подчеркивал, что Основы есть то, что «возвышает авторитет государственной власти и значение исходящих от нее мер репрессии» [8, с. 68]. Несмотря на то, что Н. Н. Полянский при этом не писал о статусах участников судопроизводства, его позиция, соответственно идеологическим установкам, свидетельствует о преобладающем интересе ученых к обоснованию статуса властных участников правоотношений.

Фактически в теории уголовного судопроизводства рассматриваемого периода господствовало толкование, которое отдавало статусный приоритет властным участникам уголовно-процессуальных отношений. Идеология законодательства, отражаясь в теории с учетом установленных Конституцией принципов, и развивающих их норм Основ, ничего подобного приписать потерпевшему не могла. Н. Н. Полянский (схоже со взглядами М. П. Коваленко) относительно невластных участников писал лишь о защите прав обвиняемого, на которого нацелена уголовная репрессия [8, с. 70]. Использование этой репрессии потерпевшим (фактически — выполнения функции обвинения), ее включение в потенциал статуса данного участника, было невозможным.

Заключение

В итоге мы можем полагать, что статус потерпевшего даже для начального периода формирования советского законодательства необходимо рассматривать в качестве более крупной теоретической конструкции, чем понимание отраслевого положения потерпевшего в уголовном процессе, в связи с тем, что он предполагает его построение не только на базе норм Основ, но и с учетом принципиальных правил Конституции. Дело в том, что конституционный стержень равно присущ всем участникам всех видом судо-производств, в том числе и потерпевшему в уголовном процессе. Статус при этом учитывает не только положение потерпевшего, но и его соотношение с отраслевым положением других субъектов уголовно-процессуального права, его правосубъектностью в правовой системе в целом.

Конечно же, подобное суждение — признак правосознания современного юриста, которое учитывает действующие законодательство России. В этом случае вполне обоснован вопрос о возможности наложения современной модели, формирующей конструкцию статуса потерпевшего, на советское законодательство (Конституцию и Основы) начального периода его создания. Это, по нашему мнению, допустимо.

Даже не проводя сравнения между нормами действующего и прошлого законодательства, можно предполагать существенное различие их содержания, но именно это позволяет более явно выявлять идеологические факторы, определяющие статус потерпевшего в уголовном процессе. Если сегодня наличие статуса потерпевшего мы можем аксиоматизировать, то нельзя исключать того, что идеи Основ не допускали его формирования.

Изначальное законодательство СССР содержало в качестве своего ядра положение о революционной законности и проецировало интересы отдельной социальной группы на отраслевые законы. Это допускало элементы произвола в регулировании уголовно-процессуальных отношений. Процессуальные права, обязанности, выполняемая процессуальная функция, ответственность потерпевшего в такой ситуации являлись результатом усмотрения властного участника правоотношений. Произвольность определения правового положения потерпевшего как раз соответствовало принципу революционной законности (формальной неопределенности юридической позиции рассматриваемого участника) в правовой системе.

Нормы Конституции и Основ, определяющие положение потерпевшего в нормативной системе, пришедшие на смену законодательству и доктрине Российской Империи, предусматривали определение положения участников в процессе на базе публичного интереса, который имел совершенно негативную коннотацию потому, что его, скорее всего, необходимо было представлять как классово-политический интерес. Соответственно статус потерпевшего, который мог быть и бесклассовым, и иноклассовым, и не политическим, минимизировал свой объем. Законодатель в нормативном регулировании статусов отдавал приоритет построению структуры государственных органов, представ- ляющих носителей власти того времени. В уголовном процессе таковыми являлись суд и прокуратура. Их конституционные и отраслевые статусы идеологически привлекали внимание представителей уголовно-процессуальной науки.

Приведенное понимание статусов и их взаимоотношения между собой детерминировало реализацию в законодательстве базовых элементов следственного типа процесса. Невластные его участники оказывались на периферии интереса законодателя, что относилось и к потерпевшему. Статус потерпевшего, если использовать современные критерии, фактически не проявлялся в Конституции и Основах. Потерпевший как субъект уголовно-процессуального права имел лишь минимальное регулирование в Основах, соответственно его статус (как понятие сравнимое с его правосубъектностью) представлялся максимально ограниченным.