Идиллические образы и мотивы в лирике В. Я. Брюсова

Жанр идиллии относится к категории неумирающих. Впитав фольклорные корни буколической поэзии и получив собственную жанровую форму в греческой литературе, идиллия перешла в западноевропейскую и русскую литературы XVIII–XIX веков, где обогатилась христианскими мотивами и образами. На рубеже XIX–XX веков русская культура, отказавшись от «науки Винкельмана» и взяв «на вооружение ницшеанский миф о Дионисе» [1], вновь обратилась к идиллической традиции. На этот факт указывают идиллические мотивы в творчестве многих писателей Серебряного века: Д. Мережковского (ст. «Семейная идиллия»), И. Северянина (ст. «Идиллия»), А. Ахматовой (ст. «Муза», «Над водой») и др. Кроме того, исследователи отмечают появление новых моделей пасторальной поэтики в виде стилизации и пародирования в творчестве А. А. Блока, А. Белого, М. Кузьмина, Ю. Верховского, Г. Иванова, Ф. Сологуба [2–5].

Обзор литературы

Традиции идиллии жанра проявляются и в творчестве В. Брюсова, что во многом связано с его увлечением античной культурой. Следует отметить, что античные мотивы и идейно-эстетические функции эллинского колорита в творчестве русского поэта на сегодняшний день хорошо изучены в работах А. Измайлова [6], Ю. Айхенвальда [7], К. М. Мо-чульского [8], Ф. Ф. Зелинского [9, 10], С. А. Хангу- ляна [11], А. Ю. Фомина [12], И. М. Нахова [13], К. Г. Петросова [14] и др. Кроме того, исследователями была проведена типизация античных образов и мотивов. Однако вопрос об отражении и трансформации идиллических мотивов и идиллического жанра в поэзии Брюсова остается незатронутым, что связано с тем, что в чистой форме жанры идиллии и буколики почти не встречаются в стихотворениях русского поэта. В то же время различные модификации идиллико-пасторальной тематики и поэтики оказались созвучными творческим исканиям Брюсова и его времени, возрождавшего мифологические культурные модели. Следы идиллического жанра можно обнаружить во многих стихотворениях поэта. Прежде всего они прослеживаются в описании античных статуй, живописных полотен и впечатлений, которые они производят на лирического героя. Следует отметить, что для Брюсова близка именно идиллическая, а не французская пасторальная поэтика, так как последняя имеет некоторые искусственножеманные коннотации, чуждые ярко выраженному мужественному поэтическому миру автора.

Кроме того, идиллические традиции проявились в поэзии Брюсова в использовании отдельных элементов, характерных для поэтики идиллии (экфрасис, мотив тайного наблюдателя, элементы идиллического пейзажа). Безусловно, Брюсов продолжает богатую идиллическую традицию в европейской и русской литературах ХVIII–ХIХ веков, подвергая ее сложной трансформации.

Методы исследования

В исследовании были использованы элементы различных методов анализа художественных произведений, в частности, мотивного, аналитического и сопоставительного.

Результаты и дискуссия

Аллюзии на античных богов и их изображения в творчестве Брюсова связаны с традицией Золотого века русской поэзии. Описание античных статуй есть в идиллических и антологических стихотворениях А. С. Пушкина («На статую играющего в бабки», «На статую играющего в свайку», «Царкосельская статуя»), А. А. Дельвига (идиллии «Купальницы», «Изобретение ваяния»), А. А. Фета («Диана», «Кусок мрамора», «Венера Милосская») и др. Например, в стихотворении Брюсова «Она в густой траве запряталась ничком…» (1894) возникает образ богини Дианы, который отсылает нас к антологическому стихотворению А. А. Фета «Диана» (1847), где античная богиня буквально оживает на глазах очарованного наблюдателя ( «...внимала чуткая и каменная дева..Я ждал - она пойдет...» [15]) и готова идти «взирать на сонный Рим, на вечный славы град, // На желтоводный Тибр, на группы колоннад, //На стогны длинные.» [15]. Лирический герой стихотворения Брюсова также тайно наблюдает за прекрасным объектом (мотив подсматривания и подслушивания, по мысли Т. В. Сасько-вой, является довольно распространенным в идиллии [5]), но он фиксирует не умиротворенную сцену, а смерть прекрасной богини на фоне гибели Западной Римской империи.

Стоит отметить, что брюсовская отсылка к стихотворению Фета «Диана» неслучайна. Фет -поэт, значимый для Брюсова. Русский символист посвятил разбору творчества Фета публичную лекцию, а затем статью «Искусство или жизнь» (1903). Жестоко разрушая фетовскую идиллию в конце ХIХ века, лирический герой Брюсова повторяет глаголы «умер» и «умерла» дважды: в эпиграфе ( «Умер великий Пан» ) и в конце стихотворения, подводя итог произошедшей катастрофе - разрушению прекрасного мира.

В стихотворениях «Халдейский пастух» (1898) и «Побег пастуха» (1908) Брюсов создает другой знаковый для идиллии образ - пастуха, -символическое значение которого имеет глубокие и разнообразные корни: библейские (пастухом был царь Давид, слагавший прекрасные псалмы; пастырь Христос, символически «пасет» вверенное ему стадо - человечество), античные (грубоватые пастухи Феокрита и рафинированные пастухи-певцы в буколиках Вергилия) и европейские (переодетые в пастухов и пастушек аристократы воспевают любовь на лоне прекрасной природы в пасторалях эпохи Ренессанса и Нового времени).

Так, в стихотворении «Халдейский пастух» присутствует образ пастуха-астролога, с которым лирический герой Брюсова, надеясь на духовное и интеллектуальное единство, ведет внутренний диалог. Халдейскому пастуху открыты небесные тайны, не случайно в третьей строфе Брюсов характеризует своего пастуха как «божественного»:

Божественный пастух! среди тиши и, мрака Ты слышал имена, ты видел горний свет.

[16, т. 1, с. 145]

В этих строках звучат евангельские ассоциации. Возможно, Брюсов имеет в виду волхва-пастуха, которому мир открывает свои тайны. Брюсовский лирический герой, будучи поэтом, как пастух, хочет быть избранным Богом.

В стихотворении «Побег пастуха» (1908) на первый план выходит образ пастуха-певца, который сохраняет черты, восходящие к идиллической традиции: герой не расстается со своей свирелью, он всегда воспевает красоту милой пастушки и окружающего мира. Кроме того, Брюсов транслирует сюжет об уходе пастуха в большой мир, полный неизведанного, тем самым продолжая романтическую традицию.

Подобный сюжет содержит «Идиллия XVIII» («Возвращение на родину») В. И. Панаева, которая отсылает к евангельской притче о блудном сыне, но в иной интерпретации: будучи сиротой, пастух Микон, «безумец ослепленный» [17, с. 65], три года странствовал, «познал коварство и обман» [17, с. 66], возвращается в родные места. Он горько раскаивается, что ради большого мира оставил любившую его Амариллу, и не надеется на ее прощение. Но пастушка встречает Микона с любовью, и утраченная гармония восстанавливается.

В отличие от поэзии Золотого века, где в стихотворениях звучит вера в будущую гармонию, в стихотворении Брюсова «Побег пастуха» сбежавший пастух не возвращается: его поэтический дар не находит применения в маленьком идиллическом мире, его манят «горы-исполины» , «гул лавин» и «лет орлиный» [16, т. 1, с. 505]. Поэтический дар и идиллическое существование несовместимы у поэта-символиста.

В тех же стихотворениях Брюсов поднимает важную для него тему поэтического служения: убежав из мира долин и подружившись с суровой природой ( «нагой степью» и «скалой отвесной» [16, т. 1, с. 144]), певец лилий и влюбленного хмеля превращается благодаря «тайне дум» в пастуха-мудреца, который слышит имена и видит горний свет.

Другой вехой в трансформации идиллического жанра в творчестве Брюсова становится созданный в 1907 году цикл «Элегии и буколики», который представлен стихотворением «Одиночество». Название цикла отсылает к Вергилию, обогатившему римскую и европейскую литературу десятью эклогами, объединенными в сборник «Буколики». Именно Вергилий изобразил своих пастухов в греческой Аркадии - крае роскошном, но далеком

Литературоведение. Журналистика

от реальности. Пастухи Вергилия редко заняты грубым трудом, чаще всего они рассуждают, поют, любят. Так и лирический герой стихотворения Брюсова размышляет и предается воспоминаниям, поэтому по жанровой принадлежности стихотворение близко к элегии, а не к буколике, хотя стоит отметить, что в эклогах римского поэта достаточно часто присутствуют элегические мотивы и тоска о прежних, еще более безмятежных временах, чем нынешнее.

В идиллии может присутствовать лирический монолог, но традиционно он исходит от пасторального персонажа. В стихотворении Брюсова этот монолог передается от лица лирического героя, который пасторальным персонажем не является. Во второй и третьей строфах стихотворения Брюсова «Одиночество» герой упоминает о ласковых девах-сестрах и возвращенном ему прошлом мире, который он явно противопоставляет реальному, особенно если судить по зачеркнутому в рукописи первоначальному варианту. Последняя строфа стихотворения традиционно идиллическая: умиротворяющий пейзаж и воссоединение с загадочной сестрой. Что заставило Брюсова дать название циклу «Элегии и буколики», остается непонятным. Возможно, поэт предполагал дополнить цикл еще и буколиками.

Идиллические мотивы еще ярче проявляются в черновом варианте стихотворения, где задумывалось другое начало, которое демонстрирует ностальгию по утраченной гармонии в современном мире:

Покорно я живу с друзьями и с глупцами.

То дорог мне один, то мне смешон другой

[16, т. 1, с. 638].

Лирический герой первоначального наброска ассоциирует детство с идиллической жизнью, в которой жизнь его была счастливой благодаря античным образам, сопровождающим его повсюду:

Но с детства счастлив я лишь с милыми тенями,

Лишь с ними у себя, лишь между них - я свой!

[16, т. 1, с. 638]

Современная же жизнь привела к утрате этой гармонии, что способствовало появлению в его творчестве темы одиночества.

Идиллические мотивы и образы у Брюсова возникают и в стихотворении «Вечерний Пан» (1914), где поэт воссоздает идиллическую топику, которая характеризуется полной безмятежностью: «вечер из потира // Льет по небу живую кровь, // Как берега белеют вновь // В молочно-голубом тумане», «… скрип пустой телеги…журчанье речки у излуки // И в кваканье глухих прудов» [16, т. 2, с. 116].

Образ вечернего Пана, пребывающего в сладком онемении, тоже имеет идиллические коннотации: Пан - покровитель пастушества (происхождение слова связано с «пасти»), культ Пана был распространен в Аркадии, которая из реальной греческой местности благодаря буколикам Вергилия превратилась в блаженный утопический край. Образ вечернего Пана связан с образом такого же идиллического полуденного Пана из стихотворения Тютчева «Полдень» (1829). Связь эта не случайна: Брюсов любил творчество Тютчева и посвятил ему статью «О Тютчеве», в которой утверждает, что для русского поэта «подлинное бытие имеет лишь природа в ее целом» [16, т. 6, с. 195], а человек вносит в нее дисгармонию, потому что стремится не раствориться в ней, а обособиться от нее. По этой причине идиллическая картина в стихотворении Тютчева лишена человека, а лирический герой - лишь сторонний наблюдатель.

Брюсов единение Пана с природой подчеркивает словом «один», которое еще и усиливает метафорой в «безлюдии святом» [16, т. 2, с. 116]. Символист при описании образа Пана использует прием экфрасиса, характерный для идиллической и антологической лирики: он замер подобно статуе ( «в сладком онеменьи неги // Косматые вздымает руки, // Благословляя царство снов» [16, т. 2, с. 116]). Выдержанная в тютчевской стилистике идиллическая картинка Брюсова, включенная поэтом в раздел «Зеленый: Природы соглядатай» книги «Опыты по метрике и ритмике, по эвфонии и созвучиям, по строфике и формам», раздел «Опыты по строфике (строфы и формы)» с подзаголовком «строфы», демонстрирует жанровую отзывчивость и экспериментальную сущность поэзии Брюсова. Подобную словесную игру Брюсова и авторскую иронию относительно идиллического пейзажа находим в стихотворении 1918 года «В дорожном полусне» (палиндром буквенный):

Я— идиллия?.. Я— иль Лидия?..

[16, т. 3, с. 508]

Стихотворение Брюсова «Поэт - музе» (1911) имеет определенные идиллические смысловые обертоны, связанные с образом музы, вдохновительницы и подательницы песенного дара. Муза Брюсова, в отличие от идиллической музы Пушкина («Муза», 1821), строгая и властная, а лирический герой как солдат всегда спешит на ее зов: «Я труд бросал, вставал с одра, больной, // Я отрывал уста от ласки страстной, // Чтоб снова быть с тобой» [16, т. 2, с. 65]. Все впечатления от жизни, каждый миг счастья и страдания нужны поэту, прежде всего для того, чтобы из них сплести музе венок и сложить песню. Брюсовскую музу роднит с пушкинской упоминание в стихотворении идиллического пейзажа:

В тиши полей, под нежный шепот нивы, Овеян тенью тучек золотых...

[16, т. 2, с. 65]

В стихотворении Брюсова «Муза» нет мотива ученичества, а есть только верное служение. В связи с этим поэт-символист отказывается и от образа свирели - символа поэтического дара и идиллического пастушеского занятия. Вместо свирели у Брюсова – курок: «Лаская пальцами тугой курок, // Я счастлив был, что из своих признаний // Тебе сплету венок» [16, т. 2, с. 65]. Однако диалог Брюсова с Пушкиным и монолог с музой решен отнюдь не в духе гармонии.

Выводы

Таким образом, идиллические мотивы в творчестве Брюсова перекликаются с русской классической традицией жанра идиллии (Пушкин, Тютчев, Фет и др.) и занимают важное место в его художественном мире, так как отражают тоску лирического героя по утраченной гармонии между человеком и миром природы. Лейтмотивы одиночества, разрушения и смерти, пронизывающие брюсовские стихотворения, приводят к появлению в его художественном мире оппозиции античный мир (ассоциируется с гармонией (идиллия)) – современный мир (антиидиллия), что отражает кризисное мироощущение эпохи. При этом Брюсов не использует идиллическую поэтику ни для стилизаторских, ни для пародийных целей. Идиллическая традиция, перешагнув в наполненный противоречиями XX век, становится средством, оттеняющим безысходность, трагичность человеческого существования в новом веке.