Индивидуальное и государственно-охранительное начала института культурных прав после конституционной реформы 2020 г.

Алехин Т.О.

Журнал: Теория и практика общественного развития @teoria-practica

Рубрика: Право

Статья в выпуске: 9, 2026 года.

Бесплатный доступ

В статье обосновывается, что после конституционной реформы 2020 г. институт культурных прав объединяет два начала. Статья 44 Конституции Российской Федерации закрепляет их как индивидуальные свободы и притязания личности. Введенная статья 67.1, а также статьи 68 и 69 в новой редакции возлагают на государство охрану культурного наследия, исторической правды и самобытности народов, что предполагает определение ценностного содержания культуры. Использованы формально-юридический, системный и сравнительно-правовой методы. Выводы проверены на судебной практике 2016–2025 гг. Показано, что несогласованность двух групп норм имеет понятийную причину. Они употребляют понятие культуры в разных значениях – узком (сфера деятельности личности) и широком (ценностная характеристика народа). Линия их раздела проходит по субъекту, которому принадлежит суждение о содержании культуры. Их соотношение оценивается как коллизия конституционных ценностей, дополненная пробелом в критериях ее разрешения, что предопределяет способ преодоления – установление баланса ценностей. Научная новизна исследования состоит в обосновании того, что новеллы 2020 г. закрепили не коллективные права общностей, а функцию государства, способную выступать основанием ограничения индивидуальных прав, что в доктрине коллективных прав не отмечено. Предложен авторский критерий оценки охранительной функции по ее направленности, выведенный из сопоставления судебной практики.

конституционное право \ культурные права \ свобода творчества \ культурное наследие \ историческая правда \ баланс конституционных ценностей \ конституционная реформа

Короткий адрес: https://sciup.org/149152323

IDS: 149152323   |   УДК: 342.735:342.4   |   DOI: 10.24158/tipor.2026.9.18

Individual and State-Protective Principles of the Institution of Cultural Rights after the 2020 Constitutional Reform

The article argues that after the 2020 constitutional reform, the institution of cultural rights combines two principles. Article 44 of the Constitution of the Russian Federation confirms them as individual freedoms and claims. The introduced Article 67.1 and Articles 68 and 69 as amended entrust the State with protecting cultural heritage, historical truth, and the originality of peoples, which presupposes defining the value content of culture. Formal legal, systemic, and comparative legal methods are used. The conclusions are tested against judicial practice of 2016–2025. It is demonstrated that the inconsistency between the two groups of norms has a conceptual cause. They apply the concept of culture in different meanings – narrow, a sphere of individual activity, and broad, a value characteristic of the people. And their dividing line runs along the subject entitled to judge the content of culture. Their relationship is assessed as a collision of constitutional values added by a gap in the criteria for its resolution, which predetermines the way of overcoming – the values balancing establishment. The scientific novelty of the study lies in substantiating that the 2020 amendments consolidated not collective rights of communities but a State function capable to serve as a ground for limitations of individual rights, which is not noted in the doctrine of collective rights. The paper proposes the author’s criterion for assessing the protective function by its orientation, derived from a comparison of judicial practice.

Текст научной статьи Индивидуальное и государственно-охранительное начала института культурных прав после конституционной реформы 2020 г.

Введение . Термин «культурные права» не употребляется ни в Конституции Российской Федерации (далее – Конституция РФ), ни в Основах законодательства Российской Федерации о культуре (далее – Основы законодательства о культуре), раздел II которых озаглавлен «Права и свободы человека в области культуры»1. Категория является доктринальной по происхождению, и ее понимание не единообразно. В учебной литературе культурные права традиционно относят к социальным правам, обеспечивающим доступ личности к духовным благам2, тогда как ряд авторов настаивает на их самостоятельности, указывая на особый объект – духовные ценности и творческую деятельность (Каратаева, 2009). До 2020 г. эта дискуссия оставалась классификационной, поскольку от ее исхода не зависело содержание ни одного правомочия.

Положение изменилось после конституционной реформы 2020 г. Статья 44 Конституции РФ сохранила первоначальную редакцию, но одновременно в Основной Закон были включены положения о преемственности в развитии Российского государства (ч. 2 ст. 67.1); защите исторической правды (ч. 3 ст. 67.1); русском языке как языке государствообразующего народа (ч. 1 ст. 68); праве на сохранение родного языка (ч. 3 ст. 68); культуре как уникальном наследии многонационального народа, поддерживаемом и охраняемом государством (ч. 4 ст. 68); государственной защите культурной самобытности всех народов и этнических общностей (ч. 2 ст. 69)3. В тексте Конституции РФ оказались закреплены два различных представления о том, что такое культура для права и какова роль государства в культурной сфере.

Литература после 2020 г. рассмотрела новеллы в двух направлениях. В тематическом комментарии к Закону Российской Федерации о поправке нормы о культуре, языке и исторической правде истолкованы в русле конституционной идентичности и преемственности российской государственности (Хабриева, Клишас, 2020: 52–70), что продолжает линию доктрины конституционного правосудия (Зорькин, 2017). Второе направление связано с пределами отдельных свобод. Свобода научного творчества (Романовская, 2021) и свобода творчества в целом (Чулисова, 2023) анализируются через общие основания ограничения прав по ч. 3 ст. 55 Конституции РФ, а работы о конституционных принципах культуры (Бабурин, 2023) и свободе творчества в свете поправок (Чулисова, 2024) фиксируют напряжение между охранительными положениями и творческой свободой. Однако ни в одном из направлений новеллы не оцениваются как часть того же института, к которому принадлежит свобода творчества, т. е. как проблема структуры института культурных прав. Они обсуждаются либо как элемент идентичности государства, либо как внешний ограничитель отдельной свободы.

Доктрина культурных прав в собственном смысле сложилась до реформы – в диссертационных исследованиях 2004–2018 гг.4, в сопровождавших их статьях о месте этих прав в системе прав человека (Кривенький, 2016) и их содержании (Саудаханов, 2020). Она исходит либо из индивидуального подхода, либо из непротиворечивого сосуществования индивидуального и коллективного начал. Не отмечено в литературе и то, что новеллы 2020 г. оформили коллективное начало иначе, чем его описывает доктрина коллективных прав. В зарубежной литературе двойственная природа культурных прав обсуждается давно (Symonides, 1998), в том числе в системных исследованиях (Stamatopoulou, 2007: 107–136) и применительно к праву на культурную идентичность (Donders, 2008), однако конституционное закрепление категории исторической правды аналогов не имеет и в этой литературе не отражено.

Цель статьи – обосновать, что институт культурных прав в действующей Конституции РФ объединяет два начала, объяснить причину их несогласованности, дать ей теоретико-правовую оценку, из которой следует способ ее преодоления, и предложить критерий оценки охранительной функции государства в сфере культуры.

Методы . Исследование выполнено формально-юридическим, системным и сравнительно-правовым методами. Формально-юридический метод применен к тексту ст. 44, 67.1, 68 и

69 Конституции РФ и к законодательству, принятому в развитие охранительных положений. Системный метод позволил рассматривать нормы гл. 2 Конституции РФ и нормы гл. 1, 3 Конституции РФ как элементы одного института. Сравнительно-правовой метод использован при сопоставлении российской конструкции с международными стандартами культурных прав.

Результаты . Анализ конституционного текста позволяет выделить две группы норм о культуре. Статья 44 Конституции РФ закрепляет свободу литературного, художественного, научного, технического и других видов творчества и свободу преподавания (ч. 1), гарантирует право на участие в культурной жизни, пользование учреждениями культуры и доступ к культурным ценностям (ч. 2), возлагает на каждого обязанность заботиться о сохранении исторического и культурного наследия (ч. 3). Виды творчества названы здесь не как самостоятельные права, а как проявления единой свободы, что оставляет за автором выбор сферы приложения своих способностей (Романовская, 2021: 10). Носителем прав выступает индивид. Государство несет негативные обязанности применительно к ч. 1 и позитивные – к ч. 2. Эта группа норм соответствует ст. 15 Международного пакта об экономических, социальных и культурных правах (далее – Пакт)1. Вторую группу образуют ч. 2 и 3 ст. 67.1, ч. 1, 3 и 4 ст. 68, ч. 2 ст. 69. Культура понимается в них как наследие многонационального народа, а государство выступает субъектом, который поддерживает и охраняет культуру, обеспечивает защиту исторической правды и культурной самобытности народов.

Новизна реформы не сводится к появлению позитивных обязанностей государства. Часть 2 ст. 44 возлагала их и ранее, а пункты «е» ст. 71 и «д», «е» ч. 1 ст. 72 относили основы федеральной политики в области культурного развития и охрану памятников к предметам ведения Федерации и совместного ведения2. Часть 3 ст. 44 уже употребляла понятие культуры в широком ценностном значении, она служит связующим звеном между двумя группами норм. Однако адресатом этой обязанности является личность, а государство выступает лишь арбитром ее исполнения. Новизна реформы состоит в ином. Государство впервые получило конституционно закрепленную функцию по определению ценностного содержания охраняемой культуры и оказалось связано содержательным образом культуры – как наследия, исторической правды и самобытности. Поддержка учреждений культуры не зависит от содержания поддерживаемой деятельности. Охрана исторической правды и уникального наследия зависит от содержания, поскольку предполагает суждение о том, что именно является правдой и наследием. Линия раздела между двумя группами норм проходит не только по значению понятия, но и по субъекту, которому принадлежит это суждение.

Отсюда следует, что содержание культурных прав раскрывается через три составляющие – индивидуально-правовую (свобода творчества и самовыражения при невмешательстве государства), социальную (притязания на доступ к культурным благам и государственную поддержку) и государственно-охранительную (сохранение культурной идентичности как общегосударственного достояния при определяющей роли государства). До 2020 г. третья составляющая не имела самостоятельного конституционного основания, и ее закрепление изменило структуру института в целом. Именно поэтому институт культурных прав не совпадает с гл. 2 Конституции РФ и объединяет нормы, адресованные личности, с нормами гл. 1 и 3, адресованными народам и государству. По отношению к более широкому институту культурного развития, включающему и компетенцию органов власти3, он выступает ядром, образованным нормами о правах и свободах личности.

Причина несогласованности двух групп норм лежит глубже редакционного несовпадения формулировок. Отечественный законодатель последовательно уклоняется от родового определения культуры. Статья 3 Основ законодательства о культуре определяет культурную деятельность и раскрывает культурные ценности через открытый перечень, но не саму культуру4, а единственное нормативно закрепленное на федеральном уровне определение содержится в Основах государственной культурной политики – документе стратегического планирования, не имеющем силы закона5. Такое положение констатировано в литературе более 10 лет назад6 и сохраняется. В результате понятие культуры употребляется в конституционном праве в двух значениях. На уровне основ конституционного строя и целей государственной политики оно имеет широкое ценностно-мировоззренческое содержание, после 2020 г. прямо отраженное в ч. 4 ст. 68. На уровне субъективных прав личности оно закономерно сужается до сферы создания, освоения, сохранения и распространения культурных ценностей, поскольку только в таком объеме культура может быть объектом юридически обозначенного правомочия, обеспеченного корреспондирующей обязанностью публичной власти. Широкое значение задает ценностный контекст толкования культурных прав, узкое образует их объект в собственном смысле.

Именно здесь обнаруживается источник несогласованности. Статья 44 обращена к культуре как сфере индивидуальной деятельности, новеллы 2020 г. – к культуре как ценностной характеристике народа и государства. Пока широкое значение оставалось основанием обязанности личности по ч. 3 ст. 44 и содержанием документов стратегического планирования, его несовпадение с узким не имело юридических последствий. После того как оно стало основанием самостоятельной функции государства, наделенной высшей юридической силой, несовпадение превратилось в проблему конституционного текста.

Соотношение двух групп норм требует теоретико-правовой оценки. Оно не может быть описано как пробел, который в классическом понимании означает полное или частичное отсутствие нормы при наличии отношения, требующего регулирования (Лазарев, 1974: 28–45). Здесь действуют две группы конституционных положений, каждая из которых обладает высшей юридической силой. Нельзя говорить и о противоречии норм. Конституционный Суд РФ в заключении от 16 марта 2020 г. № 1-З признал новеллы не противоречащими гл. 1, 2 и 9 Конституции РФ и применительно к ст. 67.1 указал, что ее положения отражают исторические основы российской государственности и не предполагают установления юридических обязанностей, несовместимых со свободой совести и иными правами1. Это означает, что новеллы не могут толковаться как основание для ограничения прав гл. 2, включая ст. 44. Однако Суд оценивал текст поправок, а не их последующую законодательную конкретизацию. Заключение исключает прямое применение ст. 67.1 как основания ограничения, но не задает критериев, которыми должен быть связан законодатель, развивающий охранительные положения. Точной оценкой является коллизия конституционных ценностей, дополненная пробелом в критериях ее разрешения.

Отсутствие критериев прослеживается в законодательстве, принятом в развитие охранительного начала. Федеральный закон от 5 апреля 2021 г. № 85-ФЗ ввел легальное определение просветительской деятельности и наделил Правительство Российской Федерации полномочием устанавливать порядок, условия и формы ее ведения, а также порядок контроля за ней2. Законодатель делегировал исполнительной власти определение границы между свободным распространением знаний и подлежащей контролю деятельностью, не задав ни одного конституционного ориентира для ее проведения. Показательно, что первоначальный проект Правил получил массовую отрицательную оценку научного и педагогического сообщества, а утвержденные в 2022 г. Правила оказались заметно уже по содержанию3. Таким образом, пределы контроля за просветительской деятельностью были определены не на основании правового критерия, а по итогам общественного обсуждения проекта.

Обращение к судебным актам требует оговорки. Предметом исследования является не обоснованность выводов по существу обвинения, а юридико-техническая сторона – какими критериями правоприменитель разграничивает противоправное деяние и реализацию конституционно гарантированной свободы. Правомерность ограничения свобод в целях, названных в ч. 3 ст. 55 Конституции РФ, не оспаривается, вопрос ставится о наличии нормативных критериев соразмерности.

В этом контексте показательна конструкция ст. 354.1 Уголовного кодекса Российской Федерации (далее – УК РФ), введенной в 2014 г., состав которой расширялся в 2021 и 2026 гг. Наряду с отрицанием фактов, установленных приговором Международного военного трибунала, состав охватывает распространение заведомо ложных сведений о деятельности СССР в годы Второй мировой войны4. Признак заведомой ложности предполагает существование установленной истины, с которой сопоставляется утверждение. Для фактов, зафиксированных приговором трибунала, такой критерий имеется. Для «деятельности СССР» в целом его нет, поскольку историческое знание существует в форме конкурирующих интерпретаций. Приговором Пермского краевого суда от 30 июня 2016 г. лицо осуждено по ч. 1 ст. 354.1 УК РФ за размещение в социальной сети утверждения о действиях СССР в отношении Польши в 1939 г., признанного заведомо ложным со ссылкой на приговор трибунала1. Между тем оценка действий СССР в 1939 г. предметом установления трибунала не являлась. Юридически установленный критерий, относящийся к одной группе фактов, был распространен на суждение, которое трибуналом не оценивалось. Дело разрешено до реформы 2020 г. и по предмету относится к свободе слова по ст. 29 Конституции РФ, но именно это делает его показательным. Охранительный уклон правоприменения в сфере исторического знания сложился до появления ч. 3 ст. 67.1. Реформа не создала этот уклон, а подвела под него конституционное основание, не сопроводив его критериями.

Практика после реформы показывает, что тот же способ рассуждения перенесен на свободу художественного творчества, защищаемую непосредственно ч. 1 ст. 44. Кассационным определением Верховного Суда Российской Федерации от 19 августа 2025 г. № 222-УД25-30-А6 оставлен без изменения приговор в отношении режиссера и драматурга за создание, публичное чтение и театральную постановку пьесы, в которой суды и эксперты усмотрели признаки оправдания терроризма2. Довод защиты о реализации свободы творчества отклонен с указанием на то, что лицо «осуждено не за свободу литературного и художественного творчества, а за конкретные преступления против общественной безопасности государства». Публичный интерес обеспечения безопасности, названный в ч. 3 ст. 55 Конституции РФ среди конституционно значимых целей ограничения прав, и гарантированная ч. 1 ст. 44 свобода творчества восприняты как взаимоисключающие начала, а не как конкурирующие конституционные ценности, требующие теста на соразмерность. Приговор 2016 г. и кассационное определение 2025 г. разделяет конституционная реформа. Сходство методологического подхода подтверждает, что реформа не породила охранительный уклон, а придала ему конституционную легитимацию при сохранении дефицита нормативных критериев соразмерности.

Тот же дефицит характерен для актов стратегического планирования. Указ Президента Российской Федерации от 9 ноября 2022 г. № 809 закрепил перечень традиционных духовнонравственных ценностей и назвал угрозы им, в том числе в сфере культуры и информации3, а Стратегия национальной безопасности Российской Федерации и Стратегия государственной национальной политики Российской Федерации на период до 2036 г. отнесли защиту традиционных ценностей, культуры и исторической правды к приоритетам государственной политики4. Ни один из этих актов не содержит критериев, позволяющих отграничить критическую оценку исторических событий или явлений культуры от посягательства на «уникальное наследие», а свободное научное исследование – от «умаления подвига народа».

Смещение охранительного основания прослеживается и в практике защиты несовершеннолетних от информации. Конституционный Суд РФ в Постановлении от 23 сентября 2014 г. № 24-П признал ч. 1 ст. 6.21 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях (далее – КоАП РФ) в редакции, действовавшей на момент проверки, соответствующей Конституции РФ при условии, что ответственность наступает только за целенаправленное воздействие на несовершеннолетних, а норма не допускает расширительного понимания и не препятствует публичному обсуждению соответствующих вопросов5. Тем самым Суд связал ограничение с адресностью и умыслом, т. е. предложил критерии, не зависящие от оценки содержания высказывания как такового. Отступление от них началось на уровне закона. Федеральный закон от 5 декабря 2022 г. № 479-ФЗ изложил ст. 6.21 КоАП РФ в новой редакции, распространив запрет на любую аудиторию и сохранив совершение действий среди несовершеннолетних лишь как квалифицирующий признак1. Практика 2025 г. продолжила этот сдвиг. Постановлением мирового судьи судебного участка № 374 Таганского района города Москвы от 10 июля 2025 г. лицо привлечено к ответственности по ч. 4 ст. 6.21 КоАП РФ2. Эта норма охватывает действия, совершенные среди несовершеннолетних с применением информационно-телекоммуникационных сетей, однако в обоснование положена несовместимость «транслируемых смыслов» с Основами государственной политики, утвержденными Указом № 809, тогда как признак совершения действий среди несовершеннолетних самостоятельного обоснования не получил. Уровень инстанции не позволяет придавать этому акту значение сложившейся практики, но он фиксирует направление. Основание ограничения переносится с защиты конкретного адресата на защиту системы ценностей, закрепленной в документе стратегического планирования, что ставит проблему согласования охранительных ориентиров с принципами идеологического многообразия (ч. 1 и 2 ст. 13 Конституции РФ). Ее разрешение требует критериев, исключающих использование стратегических ориентиров как прямых квалифицирующих оснований ответственности вне очерченных законом составов, чего отраслевое законодательство сегодня не обеспечивает.

Отсутствие критериев обнаруживается и внутри самой исполнительной власти. Решением Московского городского суда от 26 марта 2025 г. по делу № 7-5027/2025 оставлено в силе привлечение телеканала к ответственности по ч. 2 ст. 6.21.2 КоАП РФ за распространение посредством телевещания художественного фильма3. Фильм имел прокатное удостоверение Министерства культуры Российской Федерации с возрастной маркировкой 16+, тогда как экспертиза по заказу Роскомнадзора признала необходимой маркировку 18+, что и позволило квалифицировать показ как распространение соответствующей информации среди несовершеннолетних. Два федеральных органа, действуя в пределах полномочий, дали одному произведению противоположные оценки. Функция содержательной оценки культуры при отсутствии единого материальноправового стандарта осуществляется по усмотрению отдельных ведомств, а правовая определенность для распространителя утрачивается. Законное разрешение одного органа не защищает от санкции другого.

Анализ коллективной составляющей культурных прав позволяет уточнить правовую форму ее конституционного закрепления. Такие блага, как родной язык, традиционный образ жизни и культурная самобытность народа, не могут быть присвоены отдельным лицом и существуют лишь постольку, поскольку существует воспроизводящее их сообщество. Между доктриной коллективных прав и текстом реформы обнаруживается расхождение по вопросу о субъекте, которое в рассмотренных работах не отмечено. Исследователи коллективных прав признают их субъектом народ или этническую общность. Часть 4 ст. 68 называет носителем «уникального наследия» многонациональный народ в целом, а обязанность поддержки и охраны возлагает на государство. Часть 2 ст. 69 гарантирует защиту самобытности всех народов и этнических общностей, но снова как государственную защиту. Конституция РФ закрепила не коллективные субъективные права общностей, а функцию государства. Это изменение конструкции имеет юридические последствия. Субъективное право общности реализуется по ее воле и защищается по ее инициативе. Функция государства осуществляется по усмотрению самого государства и не имеет управомоченного, который мог бы ей противостоять. Пока коллективное начало мыслилось как право общности, оно дополняло индивидуальные права. Будучи оформленным как государственная функция, оно способно выступать основанием их ограничения. Критерием оценки охранительной функции выступает ее направленность на обеспечение осуществления индивидуального права либо на замещение этого права государственной оценкой содержания культуры.

Обсуждение. Разграничение широкого и узкого значений культуры отличается от подхода Е.В. Сазонниковой, предложившей рассматривать культуру в конституционном праве не как понятие, а как концепт, при этом способ преодоления его неопределенности видеть в юридико-техническом приеме сужения культуры до художественной сферы4. Этот подход обладает познавательной ценностью, но для института культурных прав недостаточен. Субъективное право требует определенности объекта, и вопрос о культуре как объекте культурных прав не может быть оставлен на уровне концепта. Кроме того, сужение до художественной сферы оправданно для норм, определяющих компетенцию органов публичной власти, но не охватывает языковую и национальную самобытность, получившие конституционное закрепление в 2020 г. Употребление понятия в двух значениях при этом не является дефектом, подлежащим устранению единым определением. Оно отражает закономерность. Для целей регулирования культура фиксируется не через родовое понятие, а через перечень юридически значимых форм ее проявления, к которым и привязываются конкретные права.

Оценка соотношения двух групп норм как коллизии конституционных ценностей имеет методологическое значение. Пробел преодолевается аналогией или восполняющим правотворчеством, противоречие норм – признанием одной из них недействующей. Коллизия ценностей не допускает ни того, ни другого. Обе ценности сохраняют силу, и в каждой ситуации требуется установить, какая из них и в какой мере уступает. Это операция установления баланса, теоретически описанная как соотнесение конституционных принципов (Alexy, 2002: 100–110) и практически освоенная Конституционным Судом РФ в форме принципа соразмерности. Методология преодоления пробелов сохраняет значение лишь в одной части – выработки на уровне закона тех критериев соразмерности, которых сегодня нет.

Конституционный Суд РФ признает оба начала. Из сформулированной еще в 1995 г. позиции о достоинстве личности как основе всех прав следует, что человек в отношениях с государством выступает не объектом государственной деятельности, а равноправным субъектом 1 (Пряхина, 2006: 156–178). Отсюда вытекает общий предел любых охранительных мер. Защита культурной идентичности не может осуществляться в ущерб достоинству личности. Категория конституционной идентичности2 (Зорькин, 2015: 89–92) обосновывает охранительное начало. Но критерии соотношения этих начал применительно к культурной сфере Конституционным Судом РФ не выработаны, и в этом состоит пробел, о котором идет речь.

Методологический инструмент для такого соотнесения у российской правовой системы имеется. Конституционный Суд РФ последовательно воспроизводит формулу, согласно которой ограничение права допустимо лишь при наличии конституционно значимой цели, должно быть необходимым и соразмерным этой цели и не может затрагивать само существо права3. Сопоставление этого подхода с практикой Европейского суда по правам человека применительно к свободе самовыражения показывает, что различия касаются не самой методологии взвешивания, а последовательности ее применения (Кузнецов, 2019). Формула используется и в делах, связанных с ч. 3 ст. 44. Верховный Суд РФ в решении от 31 марта 2022 г. № АКПИ22-77 признал законным режим зон охраны церквей XII–XVI вв. в Великом Новгороде, установив, что ограничение преследует защиту конституционно значимых ценностей и «не затрагивает само существо конституционных гарантий защиты собственности»4. Конституционный Суд РФ в определении от 6 апреля 2023 г. № 751-О связал охранные обязательства собственника объекта культурного наследия с требованием разумного баланса и недопустимостью чрезмерного бремени5. Возникает парадокс. Когда охранительное начало сталкивается с правом собственности, суды ставят вопрос о существе ограничиваемого права и отвечают на него. Когда оно сталкивается со свободой творчества по ч. 1 ст. 44, вопрос о существе свободы не ставится вовсе, что показано ранее на деле 2025 г. Различие объясняется отсутствием не методологии, а законодательных критериев, которые обязывали бы применять ее к охранительным положениям 2020 г. Именно в этом состоит пробел в критериях.

Выявленное изменение конструкции – от прав общностей к функции государства – следует соотнести с доктриной коллективных прав. В отечественной науке обосновано, что коллективные права принадлежат общности как таковой, не сводятся к сумме индивидуальных прав, но не должны отрицать ценностный приоритет последних6, а право народов на сохранение родного языка описывается как единство индивидуальной и коллективной составляющих1. Зарубежная доктрина рассматривает право на культурную идентичность как формирующееся право, производное от прав человека (Donders, 2008: 335–340), а Комитет по экономическим, социальным и культурным правам признает, что культурные права осуществляются как индивидуально, так и коллективно, при обязанности государств уважать самобытность общин с соблюдением соразмерности ограничений2. Развивая эти подходы, соотношение индивидуальной и коллективной составляющих следует описывать как соподчиненное, а не равнозначное. Индивидуальное право первично и непосредственно защищается в юрисдикционном порядке. Коллективное – выполняет обеспечительную функцию – создает условия, без которых индивидуальное право на участие в культурной жизни своего народа оказывается беспредметным. На этом фоне видно, почему оформление коллективного начала как функции государства превращает вторую группу норм института из гарантии в потенциальный ограничитель первой.

Такое оформление при этом не должно оцениваться односторонне. Применительно к коренным малочисленным народам, права которых гарантирует ч. 1 ст. 69, а самобытность защищает ч. 2 ст. 69, охранительная функция играет конструктивную роль, поскольку сохранение языка и традиционного образа жизни общности, находящейся в численном меньшинстве, недостижимо средствами одной лишь индивидуальной автономии и требует активных действий публичной власти. Показательна практика установления факта принадлежности к коренному малочисленному народу. Решением Березовского районного суда Ханты-Мансийского автономного округа – Югры от 12 марта 2025 г. по делу № 2-149/2025 такой факт установлен на основе совокупности признаков – происхождения, места проживания и ведения традиционного образа жизни, в том числе владения хантыйским языком и участия в фольклорных коллективах 3. Государственная функция здесь открывает лицу доступ к специальному статусу, через который реализуется индивидуальное право на участие в культурной жизни своего народа. Сопоставление этой практики с делами о свободе творчества дает критерий оценки охранительного начала. Функция государства легитимна там, где она обеспечивает осуществление индивидуального права, и требует ограничения там, где замещает индивидуальное право собственной оценкой содержания культуры.

Сопоставление с международными стандартами уточняет специфику российского решения. Охранительная составляющая международным актам известна (Donders, 2019). Пункт 2 ст. 15 Пакта обязывает государства принимать меры для охраны, развития и распространения достижений культуры, а акты ЮНЕСКО закрепляют обязанности государств по охране наследия4. Отличие российской конструкции состоит в двух пунктах. Во-первых, международные акты формулируют охрану культуры как обязанность государства, производную от прав человека, тогда как ч. 4 ст. 68 закрепляет ее как самостоятельную конституционную ценность. Во-вторых, зарубежные законы о памяти связывают ответственность с конкретным, юридически очерченным кругом деяний, тогда как ч. 3 ст. 67.1 обращена к исторической правде как таковой. Это же различие воспроизводит ст. 354.1 УК РФ, распространяя признак заведомой ложности с фактов, установленных трибуналом, на «деятельность СССР» в целом. Оба пункта усиливают охранительное начало без соответствующего усиления гарантий индивидуального.

С учетом изложенного культурные права могут быть определены как система конституционно закрепленных и юридически обеспеченных возможностей человека и гражданина, в объеме, установленном ч. 1 ст. 69 Конституции РФ и международными договорами Российской Федерации, а также коренных малочисленных народов и лиц, принадлежащих к этническим общностям, в сфере свободного создания, освоения, сохранения и распространения культурных ценностей, формирования и выражения культурной идентичности и участия в культурной жизни общества. Включение этих субъектов в число носителей культурных прав не противоречит выводу о закреплении в новеллах 2020 г. государственной функции, а не коллективных субъективных прав, поскольку их права закреплены не в ч. 4 ст. 68 и ч. 2 ст. 69, оформивших государственную функцию, а в ч. 1 ст. 69 и в международных договорах, которые управомочивают либо коренные малочисленные народы, либо лиц, принадлежащих к меньшинствам. Осуществление этих возможностей требует поиска и законодательного закрепления баланса между свободой творчества и культурного самовыражения личности с одной стороны и конституционно закрепленной функцией государства по сохранению культурного наследия многонационального народа, защите исторической правды и культурной самобытности народов с другой. В отличие от существующих определений (Ивакина, 2014), в том числе трактующих культурные права как непротиворечивую систему (Кривенький, 2016), предложенное фиксирует наличие в институте двух начал и включает указание на баланс как центральную проблему осуществления культурных прав. Ориентиром такого баланса выступает выведенный критерий направленности охранительной функции.

Заключение . Исследование позволяет сформулировать три вывода.

Во-первых, институт культурных прав в действующей Конституции РФ объединяет два начала – индивидуально-правовое, закрепленное в ст. 44, и государственно-охранительное, закрепленное во введенной в 2020 г. ст. 67.1 и ст. 68, 69 в редакции 2020 г. Новизна реформы состоит не в появлении позитивных обязанностей государства и возникновении широкого значения культуры, присутствовавшего в ч. 3 ст. 44 изначально, а в том, что суждение о содержании культуры впервые закреплено за государством как его конституционная функция. Несогласованность двух начал имеет понятийную причину – употребление понятия культуры в узком значении сферы деятельности личности и в широком значении ценностной характеристики народа. Проверка на судебной практике 2016–2025 гг. показала, что охранительный уклон правоприменения сложился до реформы в сфере исторического знания и после нее перенесен на свободу художественного творчества.

Во-вторых, соотношение двух начал является не пробелом в праве и не противоречием норм, а коллизией конституционных ценностей, дополненной пробелом в критериях ее разрешения. Коллизия преодолевается установлением баланса конституционно защищаемых ценностей, так что законодательная задача сводится к выработке критериев соразмерности. Методология соразмерности у российской правовой системы имеется, и суды применяют ее к ограничениям права собственности в целях охраны наследия, но к охранительным положениям 2020 г., сталкивающимся со свободой творчества, вопрос о существе ограничиваемого права не ставится. Тот же пробел проявляется в переносе основания ограничений с защиты конкретного адресата на защиту закрепленной в документе стратегического планирования системы ценностей и в расхождении оценок одного произведения различными федеральными органами.

В-третьих, реформа 2020 г. оформила коллективную составляющую культурных прав не как права общностей, а как функцию государства. Это изменение конструкции, не отмеченное в работах по коллективным правам, объясняет, почему вторая группа норм института превратилась из дополнения к индивидуальным правам в потенциальное основание их ограничения. Оценка изменения не может быть односторонней. Применительно к коренным малочисленным народам государственная функция открывает личности доступ к культурной жизни своей общности и играет конструктивную роль. Сопоставление этой практики с практикой по свободе творчества дает критерий оценки охранительного начала по его направленности. Функция государства легитимна там, где обеспечивает осуществление индивидуального права, и подлежит ограничению там, где замещает его собственной оценкой содержания культуры. Этот же критерий задает условие любого баланса – сохранение приоритета индивидуального начала при обеспечительной роли коллективного. Разработка на основе данного критерия законодательно закрепленных правил соразмерности для сферы культуры составляет предмет дальнейшего исследования.