Инстанции неэксплицированного субъекта: наблюдатель и рассказчик в рок-поэзии Янки Дягилевой

Бесплатный доступ

Статья посвящена исследованию особенностей субъектной организации в рок-поэзии Янки Дягилевой через призму концепции «внеличного субъекта», разработанной В.Я. Малкиной на основе идей Б.О. Кормана и С.Н. Бройтмана. В результате анализа произведений Дягилевой были выделены два основных функциональных типа внеличного субъекта: «наблюдатель» и «рассказчик». Первый тип, «наблюдатель», характеризуется тем, что центр поэтической картины занимает не персонаж, а само сознание скрытого лирического субъекта, которое проецируется на мир через монтаж ирреальных, абсурдных и реальных образов и сцен. Субъект, оставаясь грамматически не выраженным, является носителем точки зрения и источником интенсивных эмоций (тревоги, безысходности, ангедонии, нигилизма), которые становятся текстообразующим принципом. Второй тип, «рассказчик», предполагает большую дистанцию: внеличный субъект повествует истории (чужие, сказочные, фольклорные, ирреальные) извне, часто используя третье лицо для обозначения героя. Однако, как демонстрирует исследование, и в этом случае повествование не является объективным. Точки зрения рассказчика, героя и автора диалектически сливаются, создавая объемную картину, которая в конечном счете раскрывает экзистенциальное состояние и мировоззренческую позицию самого лирического субъекта. Работа доказала, что субъективность как сущностная черта лирики не исчезает при грамматическом «исчезновении» субъекта, а проявляется иными, часто усиленными способами. Независимо от своей роли, внеличный субъект у Дягилевой обеспечивает уникальный поэтический механизм для выражения глубоко личного, экзистенциально-катастрофического мироощущения. Это проистекает из «нераздельности и неслиянности» автора и героя.

Я. Дягилева \ рок-поэзия \ внеличный субъект \ наблюдатель \ рассказчик

Короткий адрес: https://sciup.org/149152203

IDS: 149152203   |   DOI: 10.54770/20729316-2026-3-317

Instances of the Unexplicated Subject: the Observer and the Narrator in the Rock Poetry of Yanka Dyagileva

This article investigates the peculiarities of subjective organization in the rock poetry of Yanka Dyagileva through the lens of the “extra-personal subject” concept, developed by V.Y. Malkina based on the ideas of B.O. Korman and S.N. Broytman. The analysis of Dyagileva’s works has led to the identification of two primary functional types of the extra-personal subject: the “observer” and the “narrator”. The first type, the “observer” is characterized by the fact that the center of the poetic picture is occupied not by a character, but by the consciousness of the hidden lyrical subject itself, which is projected onto the world through a montage of unreal, absurd, and real images and scenes. While remaining grammatically unexpressed, this subject serves as the bearer of a point of view and the source of intense emotions (anxiety, hopelessness, anhedonia, nihilism), which become the text-forming principle. The second type, the “narrator” implies a greater distance: the extra-personal subject narrates stories (belonging to others, fairy tales, folklore, unreal) from an external position, often using the third person to denote the hero. However, as the study demonstrates, the narration in this case is not objective either. The viewpoints of the narrator, the hero, and the author dialectically merge, creating a multidimensional picture that ultimately reveals the existential state and worldview of the lyrical subject itself. The work proves that subjectivity, as an essential feature of lyric poetry, does not disappear with the grammatical “disappearance” of the subject but manifests itself through other, often intensified means. Regardless of its role, the extra-personal subject in Dyagileva’s work provides a unique poetic mechanism for expressing a deeply personal, existentially catastrophic worldview. This stems from the “inseparability and non-fusion” between the author and the hero.

Текст научной статьи Инстанции неэксплицированного субъекта: наблюдатель и рассказчик в рок-поэзии Янки Дягилевой

Y. Dyagileva; rock poetry; extra-personal subject; observer; narrator.

В поэзии неклассического периода резко проявляется тенденция к «субъективизации» внеличных форм выражения авторского сознания. То есть субъективное сознание автора не выражается явно в грамматике через местоимения, глаголы и т.д., но личность автора все же может быть четко показана. Проблему типологии лирического субъекта впервые поднял Б.О. Корман. В работе «Лирика Некрасова» он обозначил данную форму выражения авторского сознания как «собственно автор» и «автор-повествователь» [Корман 1964, 179]. В тексте он может быть скрыт в различной степени: «Собственно автор выступает здесь как человек, который видит пейзаж, изображает обстоятельства, размышляет над ситуацией» [Корман 1964, 12]. А автор-повествователь «рассказывает о каком-то другом человеке и его жизненной судьбе» [Корман 1964, 77]. Впоследствии С.Н. Брой-тман, основываясь на этом, заменил понятие «собственно автор» на «вне-личные формы выражения авторского сознания» [Бройтман 2004, 310]. Чтобы соответствовать изменениям и новым особенностям современной лирической поэзии, в последние годы В.Я. Малкина усовершенствовала эту типологию, предложив термин «внеличный субъект» [Малкина 2024, 33], который позволяет точнее определить данную форму лирического субъекта. С грамматической точки зрения, субъект речи не выражен. Перспектива является внешней, находящейся за пределами изображаемой картины. В композициях Янки Дягилевой лирический субъект также часто остается неэксплицированным:

Пустошь – ветошь звонкий дым Просинь – проседь просто грязь Зависть – повесть в два листа По дороге наугад

(«Пустошь – ветошь звонкий дым...») [Дягилева 2022, 86]

Между взглядом и ладонями

Вспышки выстрелы в упор локтей в колени В укор зелени утренней

Утрамбованной теми же коленями локтями («Между взглядом и ладонями...») [Дягилева 2022, 92]

По среднестатистическому кругу Туда по эскалатору

А обратно по веревочке Траектория петли («По среднестатистическому кругу...») [Дягилева 2022, 93]

Очевидно, что на данный момент определение, предложенное В.Я. Малкиной, наиболее точно соответствует поэтике Янки Дягилевой. Однако важно отметить, что позиция и роль внеличного субъекта в ее произведениях различается, и в целом его можно разделить на два типа: «наблюдатель» и «рассказчик» . Таким образом, данная работа будет опираться на концепцию «внеличного субъекта» В.Я. Малкиной в качестве теоретической основы, а предложенные ею критерии – «точка зрения на мир, формы речи и грамматические категории» [Малкина 2024, 33] будут использоваться для анализа. Цель работы – попытаться определить, какие особенности, отличающие внеличный субъект от других типов, проявляются в рок-поэзии Янки Дягилевой? Как выстраивается субъектная организация текста? Как эта особая форма субъекта связана с автором и героем? Каковы сходства и различия двух типов внелич-ного субъекта?

Прежде всего, в некоторых песнях не только лирический субъект оказывается «скрытым», но и лирический герой не проявляется явно. Центр перспективы занимает ирреальное пространство, через которое передаются внутренние переживания лирического субъекта посредством нереальных образов и сцен. Скрытый лирический субъект в подобных текстах выполняет роль «наблюдателя» , являясь носителем точки зрения, но не выступая субъектом действия или речи. При этом В.Я. Малкина также отмечает, что внеличный субъект не означает объективности: это по-прежнему его личное видение мира, лишь представленное в позиции кажущейся отстраненности. Иными словами, внеличный субъект не является полностью объективным:

он переживает, чувствует и осмысляет мир, просто находясь не внутри него. Тем не менее, в лирике изображается именно его видение мира. Подобная структура субъекта весьма характерна для творчества Янки Дягилевой, наиболее ярким примером чего является песня «Классический депресняк» [Дягилева 2022, 16]. В тексте ни лирический субъект, ни лирический герой не эксплицированы, однако через монтаж ощущений мы ясно воспринимаем интенсивные эмоции тревоги, безнадежности и боли, исходящие от лирического субъекта. Возьмем это произведение в качестве примера, чтобы проанализировать функциональные особенности лирического субъекта, а также его связь с автором и героем.

Прежде всего, через наложение множества абстрактных образов мы можем увидеть спектр эмоций внеличного субъекта: депрессия (заглавие «Классический депресняк»), раскаяние («Кругом души от покаяний» [Дягилева 2022, 20]), безнадежность («Безысходности без движений» [Дягилева 2022, 20]), беспомощность («Неподвижности без исходов / Неприятие без воздействий <…> Светлоглазые боги глохнут» [Дягилева 2022, 20]), страх («Неестественность черных фобий» [Дягилева 2022, 20]). Во-вторых, используются конкретные образы для построения сцен, передающих эмоциональное состояние лирического субъекта. Метафизические боги превращаются в ощутимые музейные экспонаты («Будут рыцарями в музеях / Под доспехами тихо-тихо» [Дягилева 2022, 20]). «Оглохшие боги» утратили свое возвышенное положение, не слышат молитв лирического субъекта и не могут избавить его от эмоциональной ловушки. Образы, символизирующие смерть – обреченности, колодцы, темницы, самоубийство, реки и мрак – сгущаются в нескольких строках («Обреченности и колодцы / Подземелья и суициды / Стынут реки и ночи меркнут» [Дягилева 2022, 20]). В завершающей части путь ведет к краю, дому, раю и аду – эти конечные точки также предвещают смерть («Два шага по чужому асфальту / В край раздробленных откровений / В дом, где нету ни после, ни вместе / В рай без веры и в ад без страха» [Дягилева 2022, 20]). Трагическое звучание нарастает через нагнетание множества негативных эмоций. Очевидно, что, хотя в песне лирический субъект не эксплицированы, сознание субъекта не «растворяется» в калейдоскопе монтажных сцен, а, напротив, повторяется и усиливается.

Это явление не является единичным случаем: в «безличных текстах» субъективность созерцателя становится текстообразующим принципом поэтики Дягилевой в целом. Это весьма характерно для ее произведений, например, стихотворений «ДО», «На черный день», «На дворе трава, на траве дрова…», «Страх осколок истины прогнать из пустоты…», «Домой!», «Пустошь – ветошь звонкий дым…», «Между взглядом и ладонями…», «По среднестатистическому кругу…» и т.д.

Вернее было бы сказать, что это не столько черты пространства, изображенного в поэзии, сколько особенности и ощущения внутреннего мира автора. Анализ вышеупомянутых песен показывает, что мировоззрение в поэзии Янки Дягилевой в целом является экзистенциально-катастрофическим. Как отмечают исследователи, «на уровне поэтики этому мироощущению соответствует системное ослабление логико-семантической и грамматической связности текста при повышении экспрессивной выразительности образного ряда» [Свиридов 2012, 159]. В центре картины каждой песни зачастую находится не сам лирический субъект или герой, а сознание лирического субъекта.

Изображаемые в тексте сцены чаще всего представляют собой сочетание абсурдного, ирреального и реально существующего. Поэтому скрытость лирического субъекта способствует построению пространства, позволяя свободно переключаться между реальными и нереальными сценами в тексте, не будучи ограниченным идентичностью субъекта.

Кроме того, с точки зрения рецепции, при чтении подобной поэзии аудитория в первую очередь обращает внимание на изображаемые объекты и их прямые оценки. Хотя субъект не эксплицирован, они все же способны отражать содержание внутреннего мира собственно автора. Аудитория может понять эмоциональное состояние самого автора «по эмоциональной окраске лирического монолога, принципам отбора и изображения жизненного материала или особому углу зрения» [Корман 2009, 328]. Передаваемые в вышеупомянутых песнях чувства утраты радости, безнадежности, одиночества также присутствовали в реальной жизни поэтессы. Время создания вышеупомянутых произведений в основном сосредоточено между 1987 и 1989 гг. В этот период у Янки Дягилевой было диагностировано состояние ангедо-нии, которое продолжалось до конца ее жизни. Исследователь К.Ю. Пауэр отмечает: «после смерти Башлачева творчество Янки стало постепенно мрачнеть, становясь все темнее и тяжелее <…> Тема смерти становится доминирующей: карнизы, суицид, многоэтажки и падения» [Пауэр 2021, 53]. Эти эмоции не только явственно проступают в текстах, но и улавливаются в процессе исполнения их автором в виде песен. Журналист Светлана Кошкаро-ва, посетив камерный концерт Дягилевой в Ленинграде в 1989 г., отметила: «от песен Янки веет безысходностью, но с ними почему-то легче эту безысходность преодолеть» [Пауэр 2021, 53]. Можно утверждать, что внеличный субъект в композициях Янки Дягилевой обладает свойством нераздельности и неслиянности по отношению к автору и герою. Проведенный анализ позволяет нам найти ответ на поставленный вопрос: наличие субъективности является сущностной чертой лирического произведения, которая не зависит ни от присутствия лирического героя, ни от степени эксплицированности лирического субъекта.

Как отмечает В.Я. Малкина, внеличный субъект наблюдает и осмысляет мир извне, «дистанция может быть различной: как максимально близкой, так и очень далекой» [Малкина 2024, 34]. В другой группе произведений Дягилевой внеличный субъект максимально удален от описываемого мира, при этом лирический субъект оказывается предельно близок к «рассказчику» . В стихотворениях с таким типом субъектной организации высказывание принадлежит третьему лицу. Лирический субъект часто находится за пределами изображенной картины или сюжета, рассказывая историю извне. Субъект грамматически также не выражен, выступая лишь как носитель точки зрения, но не как субъект речи или действия. Содержание, о котором рассказывает внеличный субъект, разнообразно: это могут быть чужие истории, фольклорные сюжеты (например, сказочные). Попробуем пронаблюдать, чем отличается внеличный субъект этой группы от предыдущей.

В песне Янки Дягилевой «Нюркина песня» [Дягилева 2022, 82] внеличный субъект выступает в роли рассказчика, рассказывающего историю девушки-героини. Героиня пребывает в грустном настроении («Потеряла девка радость по весне / Позабыла серьги-бусы по гостям» [Дягилева 2022, 111]). Причина этой тоски заключается в том, что ее слова и поступки не находят понимания у окружающих («По чужим простым словам как по рукам / По подставленным ногам, по головам» [Дягилева 2022, 111]). Из-за этого непонимания героиня даже ищет сочувствия у стены («Развернулась бабской правдою стена / Разревелась – раскачалась тишина» [Дягилева 2022, 111]). Окружающая героиню среда также явно негативна. Доминирующим является белый цвет: режущий белый свет, фальшивые белые стихи, снег и белые сны причиняют ей дискомфорт («По глазам колючей пылью белый свет / По ушам фальшивой трелью белый стих / По полям дырявой шалью белый снег / По утрам усталой молью белый сон» [Дягилева 2022, 111]). В чашке чая героиня видит иной, прекрасный и уютный мир («А в надтреснутом стакане старый чай / Не хватило для разлету старых дел / Фотографии там звездочки и сны / Как бы сделать чтоб всем было хорошо» [Дягилева 2022, 111]). Этот мир существует в ее памяти («Все что было, все что помнила сама / Смел котейка с подоконника хвостом» [Дягилева 2022, 111]). В финале возникает образ сибирской реки Оби («Кто под форточкой сидит – отгоняй / Ночь холод разогнался с Оби» [Дягилева 2022, 111]). Эта песня была создана в 1989 г. на родине поэтессы, в Новосибирске. Исследователи полагают, что прототипом героини могла быть ее подруга, страдавшая депрессией, Анна Волкова [Пауэр 2021, 243]. Как уже отмечалось ранее, внеличный субъект не подразумевает абсолютной объективности. Изображаемый в тексте мир также может быть миром, который он переживает, чувствует и осмысляет, даже если он не находится внутри него. Именно поэтому мир видится целиком из позиции вненаходимости. Реальный мир и ирреальный мир памяти воспринимаются как единое целое, обладающее пространственно-временным континуумом. Эта возможность возникает благодаря скрытости лирического субъекта. Внеличный субъект в тексте выступает как носитель речи и точки зрения; он существует за пределами изображаемой картины и, следовательно, свободен от ограничений времени, пространства и конкретной идентичности.

Помимо чужих историй, в песнях Янки Дягилевой с внеличным субъектом также часто встречается жанр сказки. Этот жанр нередко используется в рок-поэзии, однако Янка трансформирует детскую сказку в трагедию. Изменяется не только логика самой сказки, но и традиционный для сказки счастливый финал исчезает. Не только трагическое звучание сказки усиливается, но и придает ей ироническое переосмысление. В стихотворении «Ударение на слоге выше прописной строки…» [Дягилева 2022, 44] лирический субъект выступает в роли повествователя, рассказывая историю о том, как ежик не смог навестить своего друга Мишу. Герои и сюжет отсылают к сказке С. Козлова «Ежик в тумане» и одноименному мультфильму Ю. Норштейна. В тексте медведь наделяется человеческой речью и способностью писать («Миша, может будет буря, может рухнет потолок / Может, зря я растерялся, затерявшись в уголок» [Дягилева 2022, 44]). Важно отметить появление адресата «вас», очевидно, отсылающего к аудитории. Лирический субъект, находясь за сценой, обращается к аудитории в роли рассказчика. Среда, в которой живет Миша, таинственна, тиха и даже одинока («Ночь над лесом так спокойна, так проста его постель / Равнодушна, как подушка, монотонна, как свирель» [Дягилева 2022, 44]). В отличие от медведя, обитающего в дикой природе, другой герой ежик живет в человеческом доме («Поразмыслив, вокруг кучи очертил квадрат мелок / Встали стенки, села крыша, прилегло к двери крыльцо» [Дягилева 2022, 44]). Образы метлы, стихов, нотных значков и коллекции бычков символизируют человеческую цивилизацию («Растворимый серый ежик, что от пепла был рожден / Собирался в гости к другу, да метлою был сметен / Вместе с грустными сверчками и обрывками стихов / Вместе с нотными значками и коллекцией бычков» [Дягилева 2022, 44]). Эти вещи были выброшены, как мусор, точно так же, как и сама поэтесса, которая чувствовала себя неловко и неуютно, потому что ее не понимали и не принимали окружающие. Отношение ежика к миру пессимистично («Миша, может будет буря, может рухнет потолок / Может, зря я растерялся, затерявшись в уголок» [Дягилева 2022, 44]), но при этом он сохраняет сказочную надежду на будущее («Может, завтра будет лето, вторник выйдет за средой / Может, камень обернется родниковою водой...» [Дягилева 2022, 44]).

Персонажи медведь и ежик в произведении во многом выражают экзистенциальное и психологическое состояние самой поэтессы. Подобно медведю, Янка Дягилева обитала в одиноком и безмолвном мире, сохраняя в себе детскую непосредственность и наивность. Она действительно питала особую любовь к медведям, которые неоднократно появляются в ее творчестве, например, в песне «Медведь выходит». Ее друг и коллега, Егор Летов, даже посвятил ей песню с медведем в главной роли – «Про мишутку (Песенка для Янки)». Как отмечал Вадим Кузьмин: «она очень любила вомбатов, <…> медвежат, они как-то присутствуют в ее творчестве, – и сама она была как медвежонок» [Кузьмин 1999]. В то же время, подобно ежику, она существовала внутри мира «человеческой цивилизации», но ощущала в нем глубокую неприкаянность и невозможность вписаться. Она испытывала пессимизм по отношению к окружающей действительности, но при этом сохраняла в себе собственные наивные, даже оторванные от реальности, мечты. Наложение взглядов и переживаний двух лирических героев создает целостную мировоззренческую картину лирического субъекта. Иными словами, внеличный субъект через изображение персонажей рисует собственное экзистенциальное состояние и выражает свою систему ценностей. Таким образом, лирический субъект проявляет свою нераздельность и неслиянность по отношению к автору и герою.

Cтихотворение «Волки сыты – овцы целы» [Дягилева 2022, 48] основана на фольклорном сюжете. Лирический субъект повествует историю о том, как лирическая героиня сама открыла ворота грабителям, что привело к разорению дома. Световые образы желтого и красного цветов, несущих предупреждающий смысл, наполняют сцену напряженностью («Долго красным светом по живым глазам <…> Полдень – желтые шторы светофора» [Дягилева 2022, 48]). Автор переосмысляет пословицу «выносить сор из избы», предвещая несчастье («Зеркала осколки вон из избы, забор высок» [Дягилева 2022, 48]). Чувства беспомощности и тревоги героини вновь передаются через действия и сцены: стук в окна, непрерывное курение сигарет, бессонницу («Не смогла вырваться из дыр божественным звуком, / стуком в окна подставить руки / Горстями под окурки, горелые спички, смятые бумажки / и пепел – отходы производства бессонных ночей» [Дягилева 2022, 48]). Появление таких музыкальных инструментов, как флейта и гитара, связывает жизненное пространство героини с самой поэтессой («Дыры по бокам трубы – флейта <…> В середине дыра под проволокой – гитара <…> не опоздай на свидание под гитарным перебором» [Дягилева 2022, 48]). Как и в целом для творчества Янки, в отчаянии здесь проглядывает надежда («Вырастет новая – лето нынче буйное / А к концу ноября – другой коленкор» [Дягилева 2022, 48]). Окружающая обстановка абсолютно одинока и тиха («Спите, окуни, у берега теперь пусто / А если высунется кто подышать к проруби, / Увидит одинокий ящик на середине реки, / Забытую рукавицу да следы наискосок» [Дягилева 2022, 48]). В то же время, наличие повелительных обращений («Спите», «Вышивайте», «Толкуйте», «Молись», «не опоздай») дополнительно подтверждает присутствие лирического субъекта. Адресатами этих повелительных фраз могут быть как сама лирическая героиня, так и окуни, жены, бабушки. В отличие от лирической героини, которая является исполнителем действий и участницей сюжета, лирический субъект обладает всеведущей, божественной перспективой. Его взгляд охватывает широкую картину. В тексте происходит слияние точек зрения лирической героини и лирического субъекта, создавая более объемную, панорамную нарративную сцену. Проведенный анализ показывает, что пространство, в котором живет героиня, скорее напоминает психологическое пространство самого автора. Переживания героини и внутренний мир автора в тексте сплавляются воедино. Лирический субъект выступает не просто как рассказчик истории, через него героиня и автор соединяются.

Стихотворение «Стаи летят (Прощание)» [Дягилева 2022, 26] изображает сцену похорон. Лирический герой не выражен личным местоимением, но его присутствие маркировано через участие частей тела («Под руки в степь, в уши о вере / В ноги поклон – стаи летят» [Дягилева 2022, 26]). Тело героя пребывает в состоянии предельной свободы: руки подобны крыльям, в ушах звучит отпевание. Платок на сердце и каменное ожерелье на шее создают священную атмосферу, он искренне молит о прощении («К сердцу платок, камень на шее / В горло глоток – может простят» [Дягилева 2022, 26]). Примечательно, что глагол в этой строке стоит в прошедшем времени множественного числа, и «рты» также во множественном числе. Здесь лирический герой превращается из одного во множество, из себя личности в толпу («Ленту на грудь столько искали / Сжатые рты – время, вперед» [Дягилева 2022, 26]). Несмотря на похоронный контекст, возникают образы покоя и света («Серый покой, сон под колеса / Вены дрожат – все налегке / Светлый, босой кукиш у носа / Рядом бежать на поводке» [Дягилева 2022, 26]). В восприятии героя смерть предстает не как исключительно негативный и страшный итог, но обретает позитивный, почти сновидческий оттенок. Вечный огонь, символизирующий ушедших, и дневные лампы, олицетворяющие мир живых, сосуществуют – в мировоззрении автора это словно две параллельные реальности («Вечный огонь – лампы дневные / Темный пролет, шире глаза» [Дягилева 2022, 26]). Характерный для Янки Дягилевой прием – сопоставление ирреальных, сновидческих ситуаций («Знамя на штык – козел в огород / Серый покой, сон под колеса» [Дягилева 2022, 26]) с реалистичными, пронзительными сценами скорби родных на похоронах («Крепкий настой – плачьте, родные / Угол, свеча, стол, образа» [Дягилева 2022, 26]). Лирический субъект, находясь вне картины, своим взглядом охватывает оба этих плана. Финал песни построен по кольцевой композиции, возвращающей к началу («Под руки в степь / Стаи летят / Может, простят...» [Дягилева 2022, 26]). Из контекста следует, что «уход в степь»

символизирует переход в иное пространство, то есть смерть. Это – осознанный выбор лирического субъекта, единственный путь к избавлению от вины и обретению прощения, что глубоко созвучно личному мировоззрению самой автора. Очевидно, что автор, лирический субъект и лирический герой в произведении не являются полностью независимыми сущностями, но пребывают в отношении нераздельности и неслиянности.

Таким образом, в песнях Янки Дягилевой внеличный субъект с точки зрения своей функции и позиции в тексте может быть условно разделен на два типа.

Первый тип внеличного субъекта действует как «наблюдатель», передающий свое психическое состояние через сцены, где текст становится монтажом ощущений лирического субъекта. В центре поэтической картины находится не сам лирический субъект или герой, а сознание лирического субъекта. Иными словами, наличие субъективности является сущностной чертой лирического произведения и не зависит ни от присутствия лирического героя, ни от степени эксплицированности лирического субъекта. Благодаря этому художественному приему, сознание лирического субъекта, не выраженное в тексте личными формами, тем не менее повторяется и усиливается. Кроме того, анализ показывает, что эмоциональные состояния, воплощаемые лирическим субъектом в таких текстах, поразительно совпадают с реальным состоянием автора. Чувства безнадежности, одиночества, ангедонии и другие негативные состояния наполняют не только творчество поэтессы, но и ее жизнь. Между героем и автором сохраняется связь нераздельности и неслиянности. Этот тип внеличного субъекта преобладает в творчестве Янки, примеры чему – песни «Классический депрес-няк», «ДО», «На черный день» и др.

Второй тип внеличного субъекта скорее напоминает «рассказчика», который, находясь на более отдаленной дистанции от изображения, рассказывает сюжет адресату извне. В этих произведениях лирический субъект также скрыт, но лирический герой часто появляется в третьем лице. Жанры историй, излагаемых лирическим субъектом, крайне разнообразны: это может быть чужая история («Нюркина песня»), сказка («Ударение на слоге выше прописной строки…»), сюжет из народного устного творчества («Волки сыты – овцы целы») или ирреальный рассказ («Стаи летят (Прощание)»). Важно отметить, что в произведениях этого типа лирический субъект, лирический герой и автор не являются самостоятельными, отдельными сущностями; их точки зрения и голоса в тексте сливаются воедино, подобно хору.

В итоге можно заключить, что внеличный субъект является основным типом субъекта в творчестве Янки Дягилевой. Независимо от того, выступает ли как «наблюдатель» или как «рассказчик», общей чертой обоих типов остается то, что в тексте он не выражен личными грамматическими формами. Лирический субъект находится за пределами изображаемой картины, описывая сцены и рассказывая истории аудитории. Однако при этом его собственное сознание, переживание и мироощущение остаются ясно ощутимыми. Это в полной мере подтверждает нераздельность и неслиянность лирического субъекта по отношению к герою и автору.