Интеграция дискурсов в стихотворении Велимира Хлебникова «Лунный свет»

Velimir Khlebnikov; Budetlyanin; discourse; Russian Futurism; Silver Age poetry.

Велимир Хлебников начал свой путь в среде русского символизма, но достаточно быстро его преодолел. Номинально Будетлянин был лидером русских кубофутуристов и на каждого из них оказал определенное влияние. Тем не менее крайняя оригинальность творческого мышления выделила автора и среди его поэтических коллег-бунтарей. Ю.Н. Тынянов писал о том, что в связи с Хлебниковым «можно и не говорить о символизме, футуризме, и необязательно говорить о зауми» [Тынянов 2000, 214], то есть вовсе выводил поэта за пределы современных ему литературных течений. Тем самым ученый кратко отметил уникализм Хлебникова, но в чем же состоит особость его художественного стиля?

Воспитание в ученой среде, способность к точным наукам, интерес к окружающему миру, горькое переживание судеб родины – те немногие обстоятельства, которые определили включенность Хлебникова в научный и социокультурный контекст рубежа веков. После поражения России в Русско-японской войне Хлебников дал себе обещание найти глубинные причины происхождения человеческих войн. Он был уверен, что различные исторические события (сражения, возникновение и падение государств, рождение великих мыслителей и др.) обусловливаются некими объективными законами. Их поискам он и посвятил свою жизнь. Хлебников разработал уникальную историософию, которая основывалась на математических вычислениях. С помощью нее поэт-теоретик выводил закономерности наступления тех или иных событий в прошлом и будущем. Данное устремление не было сплошь научным или философским и зачастую обретало поэтическую форму выражения.

Е.Н. Боклагов отмечал, что «мысли Хлебникова <…> тесно в рамках литературы» [Боклагов 2000, 25] и что за ним стояла «прежде всего культура естественнонаучной мысли» [Боклагов 2000, 3]. Два этих тезиса теоретически определяют то, почему в идиостиле поэта особым образом интегрируются методы искусства, науки и философии. Кроме естественно-научных дисциплин и математики, в связи с Будетлянином нельзя упускать из вида и филологию. Н.Л. Степанов точно заметил, что «истоки поэзии Хлебников видел в самом языке, в его истории, в этимологии слова» [Степанов 1975, 126], а В.П. Григорьев вовсе называл художественно-лингвистические опыты поэта воображаемой филологией [Григорьев 2000, 445–446]. Хлебников никогда не стремился к растворению смысла в звукобуквенных комплексах, как А. Кручёных, поскольку для Велимира слово всегда оставалось значимым [Степанов 1975, 143]. Не стоит игнорировать и философскую сторону творчества, которая, с одной стороны, проявляется в знакомстве с сочинениями западноевропейских мыслителей (Б. Спинозы, Г. Лейбница, Ф. Ницше и др.), а с другой – в своего рода пропаганде особого понимания времени и языка.

Таким образом, творчество Хлебникова существует на гетерогенной основе, сочетающей художественные, научные и философские элементы, которые образуют интегративный идиостиль автора. Применительно к данной теме С.А. Васильев отмечает, что Будетлянин явно нацелен «на синтез, однако синтез далеко не всегда художественный по своим доминантам (например, математический, философский, естественно-научный и т.п.)» [Васильев 2015, 22]. Непосредственно об обозначенной нами проблематике пишет И.Ю. Ива-нюшина:

Провести родовое, жанровое, функциональное разграничение текстов В. Хлебникова невозможно. Их стилистическая пестрота обусловлена принципиальным совмещением разных дискурсов: научного, художественного, литературно-критического, философского [Ива-нюшина 2003, 15].

Целью данного исследования является рассмотрение функционирования различных дискурсов в творчестве Хлебникова на примере отдельного текста – стихотворения «Лунный свет» (1919).

Примечательно, что история создания данного текста включена в определенный научный контекст. Стихотворение было написано в рамках экспериментально-психологического исследования, проводимого профессором В.Я. Анфимовым, который осматривал Хлебникова на Сабуровой даче для дачи заключения о годности/негодности к военной службе. Профессор с целью «“изучения способностей фантазии” предложил Хлебникову три темы: “охота”, “лунный свет” и “карнавал”» [Старкина 2007, 215]. На каждую из них было написано по одному произведению: стихотворения «Сказка о зайце» и «Лунный свет», а также поэма «Русалка и поэт» (в дальнейшем Н.Л. Степанов закрепил за ней название «Поэт»). Перейдем к анализу избранного произведения.

Стихотворение начинается с характерной для некоторых текстов Хлебникова (например, см. знаковое для автора стихотворение «Заклятие смехом») заклинательно-мантрической интонации, основанной на поэтимологических (т.е. поэтико-этимологических) рядах слов с последующим переходом на менее яркую звукопись (здесь и далее все выделения в цитатах наши – К.К. ):

Син, сын сини,

Сей сон ные сен и и сил ы

На сел а и сад.

Чур аясь дня, чар уй

Чар ой голубого ви на ме ня , Землежителя, точно вол на Падающего одн ой но гой Вслед дру гой . Мои шаги, шаги смертного – ряд волн [Хлебников 2020, ІІ, 65].

В первых пяти строчках воплощается одна из лингвопоэтических разработок автора – теория о «внутреннем склонении», которую он понимал как «падежи внутри слова» [Хлебников 2020, VІ, 33]. В сущности, «внутреннее склонение» основывалось на чередовании корневых гласных в различных – необязательно родственных – словах (например, бег – Бог, лес – лыс ). Данный фрагмент ярко иллюстрирует характерный для Хлебникова лингвопоэтический прием, который Оге А. Ханзен-Лёве описывает так:

Поэтическая этимология или каламбур реализует на «семантическом уровне» как смысловые ассоциации те структуры повтора, которые конструктивны для «фонетико-ритмического» и «морфолого-синтагматического уровня» [Hansen-Löve 1978, 133] (перевод с немецкого наш – К.К. ).

Паронимизированный словесный ряд, действительно, задает вектор звучания и посредством синтактики формирует образную систему текста. Лирическое «Я» обращается к аккадскому богу луны Сину с просьбой усыпить людские сады и села. При этом Син посредством ассоциации генетически связывается с синим цветом, разлитым в природе. Автор мифопоэтизирует образ Сина, объявляя его сыном синего неба, в то время как на самом деле он является сыном Энлиля, бога земли и воздуха [Дуганов 1990, 92]. Следовательно, в образе Сина осуществляется концептуальное связывание небес и земной тверди. Сила Сина интерпретируется через понятие «сон», что совместно с другими образами создает художественное пространство лунной усыпляющей ночи.

Для воплощения следующей просьбы – очаровать лирического героя лунным светом – поэт сближает понятия чурания и чар. Здесь проявляется реминисценция поэтимологических разработок раннего творчества (см. стихотворение «Мы чаруемся и чураемся» [Хлебников 2020, I, 92]). Вслед за этим обозначается постепенный переход от художественного дискурса к научному, но намеченному пока лишь опосредованно – в образе волны . Лирический герой выражает желание быть очарованным голубым вином Сина (т.е. красотой лунного света). Утверждая, что «шаги смертного – ряд волн» [Хлебников 2020, ІІ, 65], автор, в сущности, поэтически описывает звуковые и световые волны (по некоторым источникам известно, что Хлебников размышлял о волновой природе света [Кузьменко 2000, 736]). Как будет показано в дальнейшем, образ волны необходим Хлебникову в качестве концептуальной основы для дальнейшего изображения колебательных волн времени длительностью 317 дней или лет. Теоретически использование данного числа как частного случая выражения 365±48ⁿ для историософских расчетов описано в статье «Время – мера мира» [Хлебников 2020, VI, 94–104]. Образ волны имеет для поэтики

Будетлянина существенное значение: «Цель труда Хлебникова – показать, что нашу реальность материи и времени можно рассматривать как волновую , и тем самым с помощью системы зеркал или досок времени начать управлять ею» [Марков 2024, 74].

Из последующего текста стихотворения следует, что герой, очарованный сиянием луны, сравнивает свет с водой: «Я купаю смертные волосы / Мои в голубой влаге твоего / Тихого водопада…» [Хлебников 2020, ІІ, 65]. Эпизод омовения в лунном свете предвещает постепенное разрушение лирической интонации и переход в научную плоскость. Поэтически это артикулировано посредством восклицания, которое словно уводит читателя из атмосферы лунной магии. Оно выступает в качестве своеобразного метакомментария, предупреждающего о смене тональности:

…И вдруг восклицаю,

Разрушаю чары: площадь, Описанная прямой, соединяющей Солнце и Землю, в 317 дней, Равна площади прямоугольника, Одна сторона которого – полупоперечник Земли, а другая – путь, проходимый Светом в год… [Хлебников 2020, ІІ, 65].

Хлебников вводит в поэтический контекст геометрические понятия ( площадь, описать, прямая, прямоугольник, полупоперечник ) и обобщенно описывает путь, проходимый светом в течение года. Относительно последнего Е.Р. Арензон и Р.В. Дуганов в комментариях к произведению пишут: «…Речь идет о связи скорости света со скоростью обращения Земли вокруг Солнца…» [Арензон, Дуганов 2020, 514].

Далее автор начинает излагать собственную историософскую теорию. Лирический герой восхищается числом 317, которое у Хлебникова не только выступает в качестве концептуального математического образа, но и представляет собой одну из разновидностей колебательных волн времени: «…И вот в моем / Разуме восходишь ты, священное / Число 317, среди облаков / Неверящих в него…» [Хлебников 2020, ІІ, 65]. Использование эпитета священное применительно к числу, исходя из дальнейшего контекста стихотворения, а также выходящих за его рамки научно-философских разработок поэта, понятно: для лирического «Я» и для самого Хлебникова 317 имеет крайнюю степень важности. Это обстоятельство сближает субъекта стихотворения и его автора. Дистанция между ними сокращается также посредством ввода в текст завуалированных автобиографических фактов. В образе облаков неверящих в число 317 , как мы полагаем, художественно осмысливается скепсис относительно концепции Бу-детлянина со стороны общества и, в частности, ученых (например, математиков, которые слушали его доклады о колебательных волнах времени).

После сообщения о восходе в разуме героя числа 317 он исчезает, а читателю предоставляется ряд построчно записанных историко-математических вычислений. Смещение темы с лунного пейзажа на образы чисел и связанных с ними событий можно рассматривать как воплощение идей, которые раскрываются в сознании героя. Иными словами, лирическое «Я» не уходит из текста, а само становится текстом. Это происходит благодаря фиксации происходящих в мозгу мыслительных процессов, остраненной передачи потока сознания:

…Струна la

Делает 424 колебания в секунду.

Удар сердца – 80 раз в минуту,

В 317 раз крупнее.

Петрарка написал 317 сонетов

В честь возлюбленной.

По германскому закону 1912 года

В флоте должно быть 317 судов.

Поход Рождественского (Цусима)

Был через 317 лет после

Морского похода Медины –

Сидонии в 1588 году и

Японцы в 1905 году.

Германская империя в 1871 году

Основана через

317 × 6 после Римской империи

В 31 году до Рождества Христова.

Женитьба Пушкина

Была через

317 дней после

Обручения [Хлебников 2020, ІІ, 65–66].

Исходя из практики рецептивной эстетики, читатель вправе посчитать данный фрагмент не просто менее поэтическим, а вовсе прозаическим наукообразным текстом, которому искусственно сообщена стихотворная форма. С внешней стороны, это, безусловно, таковым и является. Заключительная часть представлена в близкой к верлибру форме и малопонятна без определенного контекста. Для полного осмысления необходимо обращение к биографии поэта и к его историософским сочинениям, в частности к статье «Время – мера мира», содержание которой отрывочно и воплощено во второй половине стихотворения.

Означает ли необходимость конкретного затекстового знания для понимания существенной части произведения, что стихотворение «Лунный свет» состоит из двух практически независимых друг от друга частей – лирической и научно-философской? Четкая композиционная структура (изображение лунного света с помощью поэтической этимологии + исторические события и математические расчеты) предполагает положительный ответ на данный вопрос. Однако этот подход представляется неполным, поскольку не учитывает концептуально значимого соединения различных дискурсов в сложное литературное целое. Предполагаем, что стоит рассматривать стихотворение не в качестве суммы частей, а как интегративное единство. Р.В. Дуганов, анализируя стихотворение, писал:

Свободный безрифменный стих, намеренно неуклюже переходящий в прозу, знаменует здесь движение темы от мифологии к истории, от луны к земле, от чар поэтического слова к трезвому числу. Но это все не означает отрицания поэтического слова как такового, просто здесь в светлое поле сознания выдвигалось скрытое за словом число, единая мера мира, «одним концом волнующая небо, а другим скрывающаяся в ударах сердца»; она-то и «волхвует словом» [Дуганов 1990, 92–93].

В «Лунном свете» изображаются различные отношения перехода, выраженные в следующих оппозициях: небо / земля, божественное (бог луны) / человеческое (герой) , чувственное (красота ночного пейзажа, лунного света) / рациональное (физика, математика, история), в своей совокупности отражающие плавное превращение поэтического впечатления в научную теорию. Стоит, однако, отметить, что в плане определения типа стиха Р.В. Дуганов не совсем прав. Да, «Лунный свет» в целом представляет из себя поэтический текст нерегулярного, околоверлибрического типа, но отнюдь не является безрифменным. Даже если не учитывать диссонансы ( сини – сени, силы – села ) и ассонансы ( сад – меня, ногой – твоего, моем – облаков, секунду – минуту ), стихотворение изобилует рифмами, хотя и в основном внутренними ( Син – сын, дня – вина – меня – волна, одной – ногой – другой ) в начале, а также снабжается точными контактными созвучиями в других частях текста («Од на сторо на которого…», «Светом в год . И вот в моем…» [Хлебников 2020, ІІ, 65]), в том числе рядом тавтологических рифм: «…Сидонии в 1588 году , / Англичане в 1588 году / И японцы в 1905 году . / Германская империя в 1871 году …» [Хлебников 2020, ІІ, 65–66]. Отметим, что нечеткость схемы созвучий, как и осознанный частичный отказ от силлабо-тоники, характерна для версификации Будетлянина.

Используя романтический мотив лунного света, Хлебников создал поэтический сюжет научного прозрения, возникшего в процессе созерцания ночного пейзажа. Этот лирический нарратив позволяет интерпретировать стихотворение как рассказ о божественной инспирации: посредством обращения к богу луны герой смог открыть «законы времени» (точнее, лишь частный случай их проявления, связанный с числом 317). С другой стороны, Хлебников, скорее, художественно представил когнитивно-генеративный процесс, которому предшествует творческая интуиция: в таком случае образ Сина используется как яркая метафора (но также не стоит забывать о значимости Сина как лингвопоэтического образа, иллюстрирующего идею «внутреннего склонения»). Исходя из той серьезности, с которой Хлебников относился к концепции «законов времени», второе толкование представляется более точным. Таким образом, автор в художественной форме воплотил научно-философское осмысление цикличности исторических процессов и предпринял поэтическую попытку представить ее в виде «закона времени» – чередования колебательных волн 317 дней или лет.

В ходе анализа стихотворения «Лунный свет» была выявлена его двухчастная структура, в которой с помощью приема остранения интегративно сочетаются элементы художественного, научного и философского дискурсов. Рассмотрение стихотворения в избранном аспекте позволило на конкретном примере эксплицировать уникализм творческого метода Будетлянина. Продемонстрированная стратегия литературоведческого анализа может быть использована для изучения иных текстов Велимира Хлебникова или произведений других авторов.