«Ишь и глаза, как озеро, пышут»: феномен зависти в повести «Яр» С. А. Есенина

,

,

«Яр» – единственная прозаическая повесть Сергея Есенина, которая впервые была опубликована в 1916 г. Повесть в целом была плохо принята современниками поэта. Недооцененной она остается и в настоящее время [Михеев, 2014, с. 131], во многом, по мнению О. Е. Вороновой, из-за «абстрактности и утопичности социально-этического идеала главного героя, близкого автору, элементов мистики и фатализма в восприятии природы и ее власти над человеком, перенасыщенности повествования диалектизмами» [Воронова, 1985, с. 8]. Тем не менее исследователи отмечают и несомненное мастерство Есенина-прозаика, проявившееся в его способности достоверно выразить народный характер, отразить быт и уклад сельской жизни [Харчевников, 1975, с. 212; Булахтина, 2014, с. 10]. Безусловно, этим достоинства есенинского «Яра» не исчерпываются. Как «поэт мифологического чутья» [Галиева, 2016, с. 144] Есенин проявляет глубокое осознание фольклорной архаической действительности [Астащенко, 2023], в которой присутствует тесная связь с природой, мистикой, потусторонними силами. Отсюда проистекает непоколебимая вера есенинских персонажей в суеверия, знаки, предзнаменования, обряды, которые при правильном прочтении как героями, так и читателями позволяют расшифровать «значную эпопею Вселенной» [Галиева, 2016, с. 145]. В этом отношении одним из самых ярких и интересных эпизодов, на наш взгляд, является сцена, в которой нищенка из зависти убивает богомолку (ч. 3, гл. 2). Зависть преступницы выражена вербальными и невербальными средствами путем введения в повествование христианской символики и библейских аллюзий. Особую роль в контексте происходящих событий приобретает подготавливающий трагическую развязку истории пейзаж-предзнаменование беды и символы природного мира, предупреждающие богомолку о грозящей ей опасности. Однако героиня не способна понять и расшифровать знаки «свыше» из-за своей греховности. В этом аспекте повесть Есенина еще не рассматривалась в литературоведении.

Зависть – многоликий феномен. Во всех определениях исследователи подчеркивают ее связь с чувством досады, горечи и другими негативными эмоциями, возникающими при виде того, что другой обладает благом или преимуществом, которые отсутствуют у завистника, и сопровождающиеся желанием лишить их соперника [Прокофьев, 2010, с. 32; Бескова, 2017]. Как известно, зависть играет центральную роль в библейских притчах о падении, Каине и Авеле, братьях Иосифа и работниках в винограднике. Коварство зависти заключается, как показывают многие источники, в том, что из нее рождается преступление [Севастьянов, 2018; Schimmel, 2008]. В повести С. Есенина «Яр» феномен зависти обыгрывается в первую очередь словами «ни сумы, ни сапог, ни поясов кожаных...», которые являются отсылкой к евангелию от Матфея («Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха, ибо трудящийся достоин пропитания», Мф 10: 9–10). Этим напутствием Спаситель внушает ученикам совершенную нестяжа-тельность, желая прежде всего, чтобы они не возбуждали к себе подозрения и зависти. Вплетая в повествование библейскую аллюзию, поэт раскрывает читателю источник зависти и ее тайную мотивацию.

Таким символом искушения в повести является изначально именно «сума». Уже в начале эпизода богомолка привлекает внимание нищенки своим узелком: «У куста села, сумочку развязывает... сухарики гложет с огурчиком» (Есенин, 2005, с. 113) 1. Это небольшое излишество пробуждает у нищенки зависть и жажду легкой наживы. Не без умысла она спрашивает богомолку: «Берегешь копеечку-то?» Четырежды звучат оторванные от истинного религиозного контекста слова «ни сумы, ни сапог, ни поясов кожаных» в мыслях и на устах богомолки, которая неверно истолковывает их на свой лад и передает сумку с деньгами нищенке: «Бедная ты, бездомная, возьми вот сумочку-то. Деньги тут. – Ни сумы, ни сапог, в писании сказано... – плачет» (с. 114).

Немаловажную роль для понимания сущности зависти играет прослеживающаяся между героинями аналогия, которая угадывается в их принадлежности к одной социальной среде: обе скитаются и носят все свое имущество с собой. Подобие обнаруживается и в их физическом описании, основанном на принципе зеркального параллелизма: странница еще в начале эпизода представлена с клюкой, побирушка ближе к концу повествования – с палкой. Вера в Бога становится еще одним связующим фактором. Хотя зависть отражает отсутствие веры в Божью премудрость, нищенка намеренно выдает себя за верующую, чтобы втереться в доверие к страннице. Об этом говорят ее слова и действия: «Телом своим причащаешься, – говорит побирушка. – Так ин лучше Богу заслужишь... <...> – Соснуть бы не мешало, – крестится побирушка» (с. 113).

В сцене встречаются невербальные и речевые признаки зависти. Первые связаны с упоминанием глаз, с их движениями и выражением. Согласно Я. А. Волковой, «завистливые глаза <...> пронзительны и колки. Поэтому человек, не желающий демонстрировать свою зависть, часто пытается скрыть это от собеседника, опустив взгляд, начав чаще моргать, прикрыв глаза, скосив глаза, прищурив глаза» [Волкова, 2014, с. 23]. Так, нищенка то «спрашивает искоса», чтобы узнать нужную ей информацию, то «пытливо глядит в глаза» страннице, ожидая ее ответа.

К речевым маркёрам зависти относятся двусмысленный комплимент и провокация [Архангельская, 2011, с. 65]. Слова побирушки «Ишь, и глаза, как озеро, пышут» наиболее примечательны в контексте происходящего, так как звучат одновременно как похвала и как осуждение. Глаза выражают эмоции, чувства, считаются отражением души, но здесь становятся главным символом зависти. Нельзя возжелать чего-то, не увидев этого или образно не представив. Неслучайно глаза сраниваются с озером, которое вызывает ассоциацию с синью. Синий является в поэтическом пространстве Есенина заряженным особой жизненной энергией цветом [Кокорин, 2011, с. 285]. Иными словами, нищенка имеет в виду пышущие жизнью, верой, чистотой глаза богомолки.

Провокация со стороны побирушки направлена на то, чтобы выведать у богомолки, почему та ушла из дома, и найти в ее объяснении обоснование своей враждебности: «– Чай, с снохами-то неладно жила? <...> – Нет, родная, никого не обижала. – Врешь, поди» (с. 115). Объективация зависти сопровождается выражением очевидной враждебности, ретроспективной отсылкой нищенки к событиям прошлого странницы, что вовлекает первую в индивидуальное жизненное пространство второй и приводит к наращиванию порочного чувства, перерастающего в преступление. Как справедливо замечает С. Шиммел, завистливые люди часто сркывают свою зависть, «надевают мантию “справедливого” негодования и отрицают право человека на то, чем этот человек по праву владеет» [Schimmel, 2008]. Следовательно, злобные слова нищенки – проявление ее скрытого завистливого отношения [Булыгина, Трипольская, 2015, с. 197].

Из чувства зависти у побирушки рождается желание не только завладеть материальным имуществом странницы, но и потушить огонь жизни ее блестящих глаз. Об этом свидетельствует само окончание эпизода, в котором упоминаются уже угасшие, потухшие глаза богомолки. Согласно справедливому замечанию Р. А. Севастьянова, мотив зависти характерен для «совершения насильственных преступлений против личности». Здесь к тому же он соче- тается и с другим мотивом - корыстью и «образовыва[ет] полимотивацию» при совершении преступления [Севастьянов, 2018, с. 226].

По мере усиления и трансформации зависти в преступление особое значение приобретает пейзаж, выступающий в качестве фона, который подготавливает надвигающуюся трагическую развязку. В данной сцене при описаниии пейзажа поэт использует заложенную еще в фольклоре и перешедшую в литературу традицию знамения перед трагическими событиями [Муравьева, 2006, с. 505]. В пейзаже-предзнаменовании Есенина наибольшее внимание притягивают три составляющих его суть композиционных приема: внедрение в текст христианского и хтонического символов, в роли которых выступают птица и мышь; прием нисходящей (обратной) градации и полифоничность, создаваемая большим количеством шипящих звуков, которые позволяют рассматривать есенинский пейзаж в качестве говорящего универсума.

В статье «Символика природных образов у М. А. Шолохова и С. А. Есенина (на материале романа-эпопеи “Тихий дон” и повести “Яр”)» Н. М. Муравьева отмечает частое обращение Есенина к птицам, которые становятся своеобразной символической проекцией на судьбу героев и отражением их духовного состояния [Там же]. В сцене встречи нищенки и богомолки присутствует частое упоминание иволги. С этой птицей связано много народных примет. Например, в статье «Семантико-прагматический статус народных примет» Ф. Ф. Гилемшин пишет, что по старинным поверьям иволга может предвещать изменение погоды: «Иволга в солнечный день издает резкие, похожие на кошачий визг, протяжные душераздирающие звуки - к приближению дождя» [Гилемшин, 2010, с. 59-60]. Хотя иволга чаще всего рассматривается как положительный символ, есть и другие толкования. Н. А. Агапова на основе самостоятельно собранного материала приходит к выводу, что иволга может служить предвестником смерти, так как «все лексические единицы - “воробей”, “иволга” и “птица” находятся в родовидовых отношениях и могут быть контекстуальными синонимами, а также объединены общей культурной семантикой, опирающейся на веру в то, что души умерших вселяются в маленьких диких птиц» [Агапова, 2012, с. 12]. Действительно, в этой связи сложно не согласиться с утверждением Э. В. Пугачевой о том, что «архетип Птицы многолик, [и] в большинстве случаев разгадка употребления того или иного вида восходит к мифологическим преданиям давно минувших веков, хотя порой авторская интерпретация предлагает собственное прочтение конкретного образа» [Пугачева, 2010, с. 140].

Упоминание иволги встречается трижды в рассматриваемом эпизоде, причем всегда в связи с последующим или предшествующим упоминанием глаз странницы: «Фюи, фюи, -гарчет плаксиво иволга. Тени облачные веки связывают. <...> - Глаза поволоклись морокой. Фюи, фюи, - гарчет плаксиво иволга. <...> - Фюи, фюи, - гарчет иволга. Глаза подернулись дымкой» (с. 113-115). Крик иволги производит тревожный эффект. Автор подчеркивает это через добавление к описанию звука прилагательного «плаксивый». При этом выбранный поэтом глагол «гарчить» («гаркать») дает понятие о виде звука - громкого, протяжного, пронзительного.

Связь крика иволги с описанием «дремотных» глаз странницы не случайна. Птица здесь выступает как символ божественной сущности [Дубровина, Кутьева, 2009], особый знак «свыше», голос Бога, который должен был пробудить в страннице бдительность, не давая ей полностью предаться дремоте, не только физической, но и духовной. При этом слова «дымка, морока» свидетельствуют не только о духовной слепоте героини, но и о ее греховности. В тексте несколько раз звучат слова самой странницы о совершенном ею грехе: «“О-ох, грешная я, - думает. <...> Господи, - шепчут выцветшие губы, - помилуй меня, грешную”» (с. 113). Именно из-за греховности, даже по собственному мнению, она неспособна испытать прозрение: оно так и остается незавершенным, несмотря на громкий голос природы.

Природа у Есенина - это не только своего рода одушевленный организм, но и весьма говорящий: и жалобным пением птицы, и голосом качающего кусты ветра, и шипением невидимых, но присутствующих там ползающих существ. Говорящая природа - довольно инте- ресное явление в есенинской прозе. Если прочитать весь эпизод вслух, трудно обойти вниманием присутствие в нем большого количества шипящих звуков, создающих какофонию настораживающего шелеста и шороха: «По верхушкам сосен ветерок шуршит. <...> Заячий хряст заглушил шелест трав. Кусты задрожали» (с. 113–115). Зловещий шепот бора, как и крик птицы, звучит настораживаще и служит предупреждением богомолке.

Звуковое оформление характерно и для используемого поэтом приема градации при описании пейзажа для усиления и нагнетения зловещей атмосферы. Градация является вертикальной, т. е. идет от верха к низу: «По верхушкам сосен ветерок шуршит. <...> Тихо кусты качаются... Тень Господня под бором ползает. <...> В осиннике шаги аукают. <...> Зычный хряст заглушил шелест трав. Кусты задрожали. <...> Под стиснутыми руками как будто скреблась мышь» (с. 113–115). Согласимся с мнением исследователей, которые считают, что «принцип последовательного и постепенного изложения представляемых лексем и словосочетаний по степени их существенности, важности, а также однотипность предлагаемых для описания конструкций представляются понятными для осознания и ощущения эмоциональной насыщенности авторского текста для читателя или слушателя» [Стрикун, Середа, 2016, с. 47]. При этом описание пейзажа «по вертикали» создает своеобразную иллюзию снижения в преисподнюю: если вначале слышатся шепот ветра, шелест листвы и травы, то уже в самом конце сцены присутствует лишь царапанье, подпольный скрежет. Мышь, в свою очередь, выступает здесь как хтонический символ приближающейся и в конце концов настигающей странницу смерти.

Таким образом, феномен зависти в повести С. Есенина «Яр» имеет сложную структуру и несет глубокий философско-религиозный смысл. В тексте он актуализируется как на языковом, так и на образном и композиционном уровнях. Во-первых, сущность зависти раскрывается посредством внедрения в канву повествования библейской аллюзии, которая неверно истолковывается странницей, что приводит ее к заблуждению. Во-вторых, феномен зависти выражается автором при помощи проведения аналогии между героинями, а также вербальных и невербальных маркёров. Важную роль в анализируемом сюжетном событии играет говорящий пейзаж. Он одновременно подготавливает трагическую развязку истории и служит предзнаменованием беды. Однако богомолка не слышит предостерегающего голоса Бога, так как грешна душой. Греховность становится сдерживающим прозрение фактором и приводит к гибели героини. Поэт дает свою интерпретацию трагического события: голос Бога может услышать только тот, кто чист душой.