Эффект «бредовой работы»: значение подхода Дэвида Гребера для философии труда

Никто не сделал больше для возвращения интереса к современному осмыслению труда с позиций критической философии, чем американский антрополог и философ Дэвид Гребер (1961–2020). Выход его интеллектуального бестселлера «Бредовая работа. Трактат о распространении бессмысленного труда» (2018; русский перевод – 2020) [5; 33], которому предшествовала публикация эссе «О феномене бредовых работ» (2013) [31], придал новый импульс разработке проблемного поля, мысль в котором на протяжении десятилетий находилась между большими надеждами Джона Мейнарда Кейнса, утопистски-алармист-скими предчувствиями теоретиков постиндустриализма и беспокойством социальных теоретиков о потере трудовой идентичности в обществе потребления [22, с. 40, 119]. При этом вопрос о том, что современная философия нуждалась в возвращении интереса к теме труда, требует дополнительного комментария. Самоочевидно, что тема труда как одного из наиболее значимых социальных феноменов никуда не исчезала и не могла исчезнуть. Если бы это происходило, то, полагаем, мы бы сразу это заметили. Дело в том, что современные исследования труда вновь вынуждены возвращаться к решению самых базовых вопросов, обновление которых происходит вместе с обновлением технологического уклада, переходящего на цифровую основу. Основные понятия – труд, работа, производство, потребление, свободное время, ценность, производительность, трудовой этос, культура труда, культура потребления и многие другие, а также контексты, в которые они помещаются, утратили свою ясность: «По мере того как “финансиализация” сменяет “индустриализацию”, а коммерциализованная коммуникация вытесняет добычу ресурсов и сельское хозяйство, нам предстоит оказаться в постиндустриальном “информационном” обществе, в котором все привычные методы описания, объяснения и анализа нужно поставить под вопрос» [27, p. 5–6]. Ко всему прочему, сегодня мы живем если и не в цифровом обществе, то в обществе эпохи стремительной цифровизации [2, с. 104–106].

Вслед за Д. Гребером осмыслять современный труд и работу как «бредовую» принялись многие другие теоретики. Как указывает А.А. Максимова, «за последние годы появилось довольно много работ экономистов, социологов, антропологов и социальных философов о феномене бредовой работы» [14, с. 49]. Этот вывод кажется нам несколько поспешным, хотя и заслуживающим внимания. Строго говоря, работ, прямо продолжающих исследовательскую линию Д. Гребера с академических позиций, не так много (мы обратимся к ним во втором разделе настоящей статьи), хотя само словосочетание «бредовая работа» употребляется в научной литературе часто. Согласно противоположной точке зрения, «мы не встречаем широкого круга научных исследований по данному вопросу, не видим политических активистов, которые бы выступали против бесполезной работы» [16, с. 149]. Тем не менее, однозначно можно утверждать, что одобрительные упоминания идей Д. Гребера или аллюзии на его бестселлер встречаются в огромном количестве работ по социальной философии, так или иначе затрагивающих тему труда.

Наша гипотеза состоит в том, что теоретическое влияние Д. Гребера оказалось ограниченным в силу ряда объективных причин, связанных с характером его концепции. Оно существенно уступает по значимости медийному резонансу, который вызвал предложенный им эффектный термин, который имеет куда больше шансов стать частью культурного лексикона определенного периода XXI в., чем превратиться в категорию социальной философии. Значительную роль в популяризации работы сыграл и контекст ее публикации: книга появилась в один из самых скоротечных периодов новейшей истории – во время пандемии COVID-19 [14, с. 49]. Провокативный подход Гребера, отчасти подчеркиваемый использованием лексики, граничащей с ненормативной, позволил его работе выполнить компенсаторную функцию. Эта книга предложила читательской аудитории, ориентированной на нон-фикшн, способ символически «выпустить пар» и справиться с фрустрацией, вызванной тем, что переход в онлайн проходит не так гладко, как хотелось бы. В тот период средства массовой информации активно транслировали тезис о скором крахе привычного мира труда, побуждая задуматься о (вынужденной) смене профессии. Таким образом, на фоне тревог о безопасности и здоровье, пандемия также маркировала кризис сложившихся трудовых практик, создав благодатную почву для восприятия идей Гребера.

При этом сама «Бредовая работа» хронологически предшествовала пандемии и не рассматривает ее непосредственно, будучи создана в период, когда глобальные вирусные угрозы и их социально-экономические последствия оставались преимущественно предметом футурологических прогнозов [23]. Поэтому корректнее рассматривать ее не в качестве интеллектуального продукта эпохи COVID-19, а в контексте завершения более глобальной эпохи критики развитой офисной культуры постиндустриального общества. Данный культурный нарратив, к детальному рассмотрению которого мы вернемся в дальнейшем, выполняет компенсаторную функцию: посредством иронии он позволяет нивелировать системное напряжение, имманентно присущее любой трудовой деятельности. Организация современного, в особенности офисного, труда предъявляет высокие требования и к самому работнику как индивидуальному носителю уникальных компетенций, и к его модели поведения, включающей высокую степень лояльности по отношению к корпоративным процессам. Высокий уровень образования целевой аудитории Гребера – а читатели его работы, де факто составившие эмпирическую основу его исследования, демонстрировали выраженный интерес к философии и антропологии, который можно рассматривать как индикатор развитого критического мышления, – предполагает не только способность к рефлексии относительно целесообразности существующих трудовых практик с позиций общего блага, но также и потенциал для преобразований с целью улучшения организации труда.

Цель настоящей статьи заключается в выявлении значимости работы Д. Гребера для современной философии труда. Достижение этой цели предполагает последовательное рассмотрение ряда аспектов. Основное внимание будет уделено реконструкции и критическому анализу теоретических оснований предложенной Гребером концепции. Далее будет эксплицирована аксиологическая составляющая его философского подхода. В заключительной части на основе проведенного анализа будет аргументирован тезис о том, что адекватное понимание роли «Бредовой работы» в философии труда требует ее точного позиционирования в культурном и временном контексте, а сама концепция имеет ограниченный эвристический потенциал.

Логика «бредовой работы»

Все началось с того, что Д. Гребера «попросили написать эссе для нового радикального журнала под названием «Strike!» [5, с. 16]. Так в 2013 г. появился изначально задумывавшийся как провокационный текст «О феномене бредовой работы» [8; 31], который быстро стал популярным и впоследствии предопределил спрос на книгу, в которой была развита ключевая интуиция американского антрополога о том, что многие виды работы в современном обществе совершенно лишены смысла. Их можно назвать «бредовыми» без всякого сожаления, поскольку сами люди, выполняющие эти работы, считают именно так.

О проблематичности перевода оригинального названия книги сказано немало. Отмечается, что «… английское слово “bullshit” соединяет в себе целую гамму значений, и прямого эквивалента в русском языке, с его более тонкой обсценной лексикой, не существует. Главное значение, вокруг которого строится эта книга, – “бред”, “ерунда”, “бессмыслица”, “абсурд”» [5, с. 14]. Нам представляется, что выбор слова «бредовый» является удачным переводческим решением. В английском языке данная лексема приобрела соответствующий смысловой оттенок достаточно давно: «В большинстве словарей и энциклопедий датами начала использования слова “bullshit” в значении “чепуха”, “ерунда” названы 1914 и 1915 гг. … Кому бы ни принадлежала “честь” первого литературного употребления слова “bullshit” в значении “nonsense”, за прошедшее столетие оно прочно вошло в культурный и философский обиход» [24, с. 67–68]. Этот вариант перевода не только хорошо передает основную идею Д. Гре-бера, но и сохраняет то напряжение между мирами теории и повседневной практики, которое радикализирует его авторскую позицию.

Сложно судить, насколько используемая Д. Гребером в данном случае терминология соответствует устоявшимся нормам англоязычной академической традиции: в других своих работах1 антрополог не прибегал к подобным вольностям, хотя критики всегда отмечали его «остроумный и игривый» стиль [37]. Но в контексте отечественной традиции исследований труда даже более нейтральный вариант перевода – «бесполезная работа» – не лишен скандального оттенка. «В 2013 г. американский антрополог Дэвид Грэбер написал эссе о “бесполезных” работах (Bullshit Jobs), – пишет А.В. Павлов, – которое породило обширные дискуссии и которое можно охарактеризовать как “скандальное”» [20, с. 204]. Впрочем, американские исследователи, в т.ч. вдохновляющиеся работой Гребера, после лингвистических экспериментов с термином «bullshit» все же предлагают вполне конкретное его определение с опорой на концепцию Г. Франкфурта: «…Мы определяем “bullshit” на рабочем месте как ситуацию, когда коллеги делают заявления на работе, не заботясь об истине. Таким образом, термин “bullshit” заключает в себе и коммуникативный акт, и содержащуюся в нем информацию» [36, p. 254]. Что касается российской научной традиции, то в ней представляются вполне приемлемыми варианты «бессмысленная»2 или «бесполезная работа». Важным преимуществом этих терминов является их концептуальная автономность: для посвященных они сохраняют связь с вкладом Гребера, но при этом не ограничивают анализ исключительно его системой координат.

Генезис концепции Д. Гребера укоренен в строго академическом проблемном поле. Наиболее отчетливо это прослеживается в базовом эссе 2013 г., которое было полностью включено в книгу 2018 г. и помещено в ее начало [5, с. 17–24]. Свои рассуждения в эссе автор начинает с обращения к одному из ключевых интеллектуальных прогнозов XX в., сформулированному выдающимся британским экономистом: «В 1930 г. Джон Мейнард Кейнс предсказал, что к концу века уровень развития технологий будет достаточным, чтобы в таких странах, как Великобритания и Соединенные Штаты Америки, установилась пятнадцатичасовая рабочая неделя. У нас есть все причины полагать, что он был прав. В технологическом плане мы вполне на это способны. И все же этого не произошло. Вместо этого технологии используются прежде всего для того, чтобы найти способы заставить нас работать еще больше. Для этого потребовалось создавать должности, которые по своей сути бессмысленны» [8]. Без предположения о том, что все могло бы быть иначе, и на то есть веские экономические основания, рассуждать о бредовой работе было бы бессмысленно.

Прежде чем перейти к критическому анализу теоретических аргументов книги, необходимо реконструировать концепцию Д. Гребера как целостную систему взаимосвязанных положений. Ее центральный тезис состоит в том, что значительная часть профессий в современной экономике является бессмысленной, причем эта бессмысленность осознается самими работниками. Абсурдность ситуации усугубляется тем, что эти виды работ существуют в рамках капиталистической системы, одним из основных преимуществ которой должны являться рациональность и эффективность. Хотя можно было бы ожидать, что данное положение вещей – лишь промежуточный этап, Гребер не усматривает в современном капитализме тенденций к устранению бессмысленных работ. Напротив, он утверждает, что их количество продолжает расти. Подобные утверждения даже более провокационны, чем само название книги. И, должно быть, для них есть веские основания. Каково же рабочее определение «бредовой работы»? Гребер предлагает следующую формулировку: «Это настолько бессмысленная, ненужная или вредная оплачиваемая форма занятости, что даже сам работник не может оправдать ее существование, хотя в силу условий найма он чувствует необходимость притворяться, что это не так» [5, с. 43]. Хотя Т.В. Ковалева характеризует это определение как «опорное» [12, с. 76], мы считаем более корректным обозначить его как «спорное». Его проблематичность уже обратила на себя внимание: «В данном определении мы можем заметить элемент субъективности, так как сам работник определяет свой труд как бессмысленный» [16, с. 148]. Следует отметить, что Гребер и сам признает субъективный характер данного критерия [5, с. 43–45], однако находит его методологически целесообразным.

Область научной специализации Д. Гребера – культурная, историческая и экономическая антропология, что закономерно порождает ожидание найти в «Бредовой работе» серьезную эмпирическую базу, призванную подтвердить его ключевые интуиции. Для верификации своих основных тезисов Д. Гребер апеллирует к мнению самих работников о содержании их трудовой деятельности. После публикации эссе, вызвавшей значительный медийный резонанс, был инициирован ряд опросов, результаты которых предоставили статистическое подтверждение центральной гипотезы: значительная доля респондентов (более трети, тогда как автор предполагал не более одной пятой) согласились с утверждением, что «существование их работы ничем не оправдано» [5, с. 27]. Основу исследовательской базы Д. Гребера составили свидетельства, полученные из первых рук: истории, собранные им в процессе коммуникации с читателями эссе, а также найденные в онлайн-обсужде-ниях [5, с. 65]. Многие из этих нарративов отличаются остротой языка и чувством юмора, не уступающими авторскому стилю Д. Гребера, что способствует дополнительному привлечению внимания публики. Помимо свидетельств в книге встречаются и статистические данные. Так, со ссылкой на «Отчеты о состоянии и организации труда на предприятиях в США за 2016–2017 г.» констатируется, что время, которое американские офисные работники тратят на выполнение своих настоящих обязанностей, сократилось с 46% в 2015 г. до 39% в 2016 г. из-за пропорционального увеличения времени на работу с электронной почтой (с 12% до 16%), на «бесполезные» встречи (с 8% до 10%) и на административные задачи (с 9% до 11%)» [5, с. 61]. Важно подчеркнуть, что «идея субъективной неудовлетворенности является ключевой для всего поля исследований бессмысленного труда» [18, с. 138], что методологически оправдывает избранный Гребером подход.

Обосновав существование «бредовых работ» как формы бессмысленного труда, Д. Гребер предлагает их типологию, которая позволяет идентифицировать соответствующие профессиональные занятия. Несмотря на поражающее многообразие форм, которые принимает этот феномен, все они, по мнению автора, объединены ключевой характеристикой – отсутствием позитивного вклада в общественное благо, что наносит моральный ущерб как самим работникам, так и обществу в целом. Как отмечают исследователи, «основная предпосылка Гребера – это разочарование в обещаниях, что постиндустриализм приведет к технологической трансформации (так и произошло), огромному росту производства товаров потребления (так и произошло), общему росту благосостояния (так и произошло) и реструктуризации работы (так и произошло), в рамках этой новой парадигмы богатство будет широко распределено (этого не произошло) и возникнет новое высокотехнологичное общество, низкооплачиваемые и низкоквалифицированные рабочие места исчезнут (этого не произошло), а сияющее, счастливое, новое общество будет отличаться огромным количеством удовлетворяющей, хорошо оплачиваемой и защищенной занятости с сокращенным рабочим графиком в 30, 20 или даже 15 часов в неделю (этого не произошло)» [27, p. 6]. Таким образом, постиндустриальная утопия не состоялась, а социальным теоретикам, если следовать даже не логике, а практике Д. Гребера, не осталось ничего другого, кроме как влиять на формирование культурной и политической повестки через интеллектуальный анализ, ставший ее неотъемлемой частью [25, p. viii].

Теоретическое очарование«Бредовой работы»

Мы еще вернемся к критическому разбору подхода Д. Гребера в контексте современной философии труда. Но прежде целесообразно рассмотреть, какое применение находят его интуиции и методология в современной академической среде. Перед социальными философами, которые обращаются к темам, требующим привлечения эмпирических данных, неизменно встает следующая проблема: получение таких данных зачастую предполагает владение изощренным экономическим инструментарием. В эпоху, когда энциклопедическое знание еще оставалось достижимым, такие мыслители, как Адам Смит, могли с равной уверенностью рассуждать и об экономике, и о морали. Карл Маркс с одинаковой виртуозностью оперировал как экономическим инструментарием, так и понятийным аппаратом философии или достижениями современной ему теории литературы. Однако в XX в., ознаменовавшемся завершающей стадией специализации знания3, фигур подобного масштаба практически не осталось. Среди немногих значимых примеров можно назвать экономи- ста и социального теоретика, бывшего министра финансов Греции Яниса Варуфакиса, чья книга «Технофеодализм» [4] демонстрирует глубокое понимание логики финансового капитализма. Однако приходится признать, что подобных работ, тем более получающих широкий резонанс в теоретическом мейнстриме, немного.

В связи с этим особую значимость приобретает оценка работы Д. Гребера исследователями из других дисциплинарных областей, непосредственно связанных с осмыслением феномена труда, – а именно экономистами и социологами. Почти сразу после выхода книги Д. Гребера на русском языке была опубликована рецензия на нее экономиста П.А. Ореховского [19]4. Анализ Ореховского представляет интерес по нескольким причинам: он не только творчески переосмысляет основную идею Гребера в терминах экономической науки и соотносит ее с актуальным экономическим контекстом, но и предлагает критику некоторых особенностей подхода антрополога. Ореховский совершенно справедливо определяет общий контекст проблемы, указывая на аксиому, значимую как для экономической теории, так и для практики организации труда: «по умолчанию, наемный труд создает дополнительную стоимость и, соответственно, полезность вне зависимости от того, является ли процесс этого труда унизительным для работника или нет» [19, с. 145]. В качестве иллюстрации экономист приводит критику государственного сектора, где неэффективность, согласно мейнстримной экономической теории, действительно имеет место: «В государственном секторе все возможно – в том числе и создание рабочих мест, которые направлены исключительно на удовлетворение раздутого “эго” начальников» [19, с. 146]. Стилистически это утверждение перекликается с манерой самого Гребера. Пафос автора рецензии состоит в том, что и ранее на фрон-тирах современной экономической науки возникали попытки более широкого взгляда на экономические процессы (например, работы К. Пола-ньи), которые, однако, не получали достаточного признания в мейнстриме. «По-видимому, такая же судьба ожидает и работу антрополога с анархистскими убеждениями Д. Гребера, который с помощью собранного им материала ставит проблему бессмысленности части работы в современном обществе – причем не только (и не столько) в государственном, но и в частном секторе» [19, с. 146]. По-видимому, столь пессимистичный прогноз в отношении концепции «бредовой работы» должен иметь под собой веские основания.

С точки зрения экономиста, значительную часть книги Гребера составляют оценочные суждения, сформулированные со вполне определенных позиций. Ореховский вполне справедливо указывает на фундаментальное методологическое различие дисциплин: экономика – это не философия, и тем более – не философия счастья. «Экономическая теория рассматривает рынок как оптимизационный механизм, позволяющий его участникам добиться максимизации удовлетворения своих потребностей. Но счастья такой механизм не обещает – в конце концов, речь идет о максимизации доходов и минимизации издержек, а не об оценке личной и общественной полезности» [19, с. 151]. Таким образом, экономическая наука, формирующая основы организации хозяйственной жизни, оперирует иными категориями и преследует иные цели. В заключительном части статьи мы еще вернемся к представленной точке зрения, а на текущем этапе обратимся к интерпретациям, сфокусированным на социальной проблематике.

Связь между моральной сферой и экономическим укладом у Д. Гребера, справедливо выводимая на первый план исследовательницей Е.И. Наумовой, сопровождается указанием на преемственность в творчестве американского антрополога: «В идейном смысле фундаментальный труд Гребера о долге и трансформации морали – это подготовка к философскому и антропологическому продумыванию и проработке актуальных форм развития капитализма и его влияния на жизнь общества. Именно “моральный аспект” капитализма является связующим звеном работы Гребера о долге и бредовой работе» [16, с. 146–147]. Наряду с другими критиками, Наумова указывает на субъективный характер предложенного Гребером определения «бредовой работы» [16, с. 148]. При этом в одном из тезисов своего исследования она, по меньшей мере, солидаризируется с антропологом в признании значимости изучаемого феномена и его релевантности российскому контексту: «Проблема современного европейского и российского мира заключается в том, что бредовая работа – это такой феномен, который общество предпочитает не замечать» [16, с. 149].

Важным аспектом обращения Е.И. Наумовой к идеям Д. Гребера является критика его воззрений на наличие «бредовых работ» в СССР. Согласно Д. Греберу, этот феномен не был чужд и обществу, возведшему трудящегося на пьедестал. В этой связи он иронично замечает, что «в старых неэффективных социалистических государствах вроде Советского Союза, где труд считался одновременно правом и священным долгом, государство придумывало столько рабочих мест, сколько было нужно.

(Поэтому в советском универсаме требовалось три продавца, чтобы продать один кусок мяса.)» [5, с. 19]. Критическая аргументация Е.И. Наумовой структурируется вокруг нескольких ключевых тезисов. Она выделяет следующие достоинства социалистической системы: сохранение у работников понимания смысла и цели своей деятельности, что препятствовало отчуждению; сохранение уважения к труду и трудящемуся вне зависимости от характера работы – будь то физический труд на заводе или интеллектуальный труд университетского профессора; обеспечение социальной стабильности и предсказуемости [16, с. 150–151]. В подтверждение этой позиции исследовательница апеллирует к особенностям культурной политики того периода: «Да, труд был героизирован, люди труда были примером для подражания, на них каждый хотел равняться – так и что в этом плохого? Это была не чистая манипулятивная игра со стороны идеологии по отношению к народу, а реальная причастность каждого трудящегося к процессу труда» [16, с. 151–152]. Несмотря на ценностную привлекательность данной позиции, следует признать, что представленная картина в значительной степени идеализирует реальное положение дел и не дает удовлетворительного объяснения кризису трудовой цивилизации, с которым в итоге столкнулось советское общество. Как отмечал А.А. Зиновьев, болезненный разрыв между идеалом и реальностью был неотъемлемой частью фактически существовавшего коммунизма [11, с. 21]. Мы полагаем, что на этом фоне выводы Е.И. Наумовой имеют ограниченный объяснительный потенциал. Однако их значимость заключается в другом: если абстрагироваться от идеологического уровня, сняв тем самым проблему соотношения нормативной картины мира и социальной реальности, то центральная интуиция исследовательницы оказывается продуктивной: то, что с определенной точки зрения может квалифицироваться как «бредовая работа», при более глубоком анализе может таковой не являться. Эта закономерность прослеживается не только в советской, но и в любой другой устойчивой социальной системе, демонстрирующей долгосрочную жизнеспособность и успешно выдерживающей конкуренцию.

«Бредовая работа» и реальность современной философии труда

Наша задача в рамках данного раздела – соотнести идеи Д. Гребера с более широким контекстом современных дискуссий о труде. Хотя «Бредовая работа», вероятно, способна придать импульс исследованиям труда и привлечь к ним тех, кто ранее не задумывался о данной проблематике, нам кажется сомнительным, что эта книга способна оставить столь же значимый теоретический след.

До настоящего момента, рассматривая концепцию Д. Гребера, мы делали акцент преимущественно на ее слабых сторонах. Используемый ученым методологический аппарат отличается существенными недостатками и обладает ограниченной объяснительной силой. Предлагаемые им критерии идентификации «бредовых работ» носят субъективный характер, что ставит аналитическую оценку в зависимость от произвольных суждений отдельного человека. Тем не менее, мы еще не коснулись предлагаемого Д. Гребером мысленного эксперимента, который находит положительные отклики в исследовательской литературе. Так, психолог А.С. Абрамов характеризует данный эксперимент как валидный и перспективный: «В работе Гребера можно встретить один интеллектуальный эксперимент, который позволяет оценить бредовость работы. Мы можем представить, что данная профессия исчезла, и задаться вопросом: улучшилась ли от этого жизнь людей? Такой подход позволяет заметить, например, что работа телефонного рекламщика действительно может быть отнесена к бредовой, а вот работа мусорщика - нет. Легко себе представить, насколько станет спокойнее жизнь без периодических спамовых звонков на телефон и какой катастрофой грозит прекращение регулярной уборки мусора» [1, с. 33]. Однако вопросом о судьбе самого телефонного рекламщика, который лишился бы работы и источника дохода, Абрамов не задается. Казалось бы, найти новое занятие в современном мире не составляет труда. Однако ключевой вопрос заключается в том, будет ли оплачиваться это безделье или же индивид сможет найти новую, общественно-полезную занятость.

На материале данного мысленного эксперимента становится возможным выявить ключевую проблему, которую ставит работа Д. Гребера. Проведенный анализ ряда значимых откликов на идеи антрополога позволяет заключить, что позиции многих исследователей (при том что релевантный список может быть существенно расширен) отмечены выраженной амбивалентностью. С одной стороны, книга и методология Гребера отличаются выраженной ценностной нагруженностью, недостаточной концептуальной проработанностью и субъективизмом. С другой стороны, создается ощущение, что эти методологические недостатки не способны нивелировать привлекательность его подхода. Следует признать, что и автор данной статьи тоже испытал на себе влияние интеллектуального обаяния идей Гребера. Однако требования научного скептицизма заставляют нас сделать вывод, что попытки осмыслить социальную реальность в категориях «бредовости работы», похоже, больше запутывают дело. Ситуацию с «эффектом “бредовой работы”» уместно проиллюстрировать аналогией с известной школьной задачей о часах. Согласно ее условиям, одни часы остановились, а другие спешат. Вопрос заключается в том, какие из них будут чаще показывать точное время? Ответ, при всей его кажущейся парадоксальности, логичен: остановившиеся часы, поскольку их показания будут верными по меньшей мере дважды в сутки. Применительно к теории Гребера это означает, что его концепция не «спешит», а «стоит», т.е. периодически фиксирует определенные аспекты социальной реальности.

Мы полагаем, что этим аспектом является «бредовая работа» как социально воспринимаемый феномен - но и только. Причины ее возникновения, значение для общества, сопутствующие проблемы и возможные пути их преодоления фактически невозможно обнаружить в труде Д. Гре-бера. Причем было бы более оправданным сузить само понятие, с поправкой на то положительное воздействие, которое оно оказывает на читателя. Сформулируем этот тезис так: в определенные моменты нашу работу действительно можно назвать бредовой, однако это не тождественно утверждению, что вся наша работа бредовая. Нетрудно представить мысленный эксперимент, в рамках которого воспринимаемая как «бредовая» работа рекламщика перестанет быть таковой, т.е., следуя логике Гребера, станет общественно-полезной. Например, рекламируемый им продукт может оказаться именно тем, что кто-то давно искал, или телефонный звонок может стать тем спасительным голосом другого, который поддержит в трудную минуту. Таким образом, не всякая бредовая работа остается таковой при любых обстоятельствах. Тем не менее, в большинстве современных профессий, особенно связанных с делопроизводством и документооборотом, наблюдается некоторая тенденция к субъективно воспринимаемой «бредовизации».

Мы полагаем, что некритическое восприятие книги Д. Гребера наносит ущерб социальной теории, хотя и актуализирует ее фундаментальные вопросы в новых условиях. В чем же дело? Помимо уже упомянутых факторов - таких как контекст пандемии или перманентная рефлексия о свободном времени, - успех «Бредовой работы» среди читателей обусловлен рядом дополнительных причин. Мы уже отметили и еще раз подчеркнем, что у книги Д. Гребера есть важные теоретические достоинства: во-первых, способность концепции схватывать новые социальные феномены и обогащать язык описания реальности; во-вторых, возвращение к классической проблематике соотношения роста производительности труда и параллельного расширения бюрократической, «ненужной» работы; наконец, формулирование политической перспективы совершения действий, которые могли бы изменить сложившееся положение вещей.

Следует отметить, что не только Д. Гребер задавался вопросом о причинах сохранения продолжительного рабочего времени. Эта проблематика имеет глубокие корни в социальной теории – от утопической традиции, начиная с «Утопии» Томаса Мора (где, заметим, рабочий день составлял 6 часов, хотя, вероятно, без выходных), через теоретические построения Карла Маркса вплоть до современных экономических концепций. Трудно смириться с тем фактом, что несмотря на выдающийся технический прогресс «три … предсказания технологической безработицы (луддизм, автоматизация 1960-х, 1990-е годы) не осуществились» [13, с. 94], но это так. При этом создается впечатление, что для самого Гребера фундаментальный вопрос о том, почему мы не стали работать меньше, остается периферийным, хотя именно он представляется наиболее очевидным в контексте его собственных предпосылок: 1) «бредовые» работы бессмысленны, и от их упразднения общество ничего не потеряет; 2) работники осознают бессмысленность своего труда. Создается ощущение, что здесь пропущено что-то значимое.

Мы уже упоминали, что Д. Гребер в своих построениях опирается на свидетельства тех, кто занят «бредовой» работой. Основной массив этих данных был получен путем сбора историй, присланных автору по электронной почте после публикации его эссе в журнале «Strike!». Полагаем, что репрезентативность такой выборки вызывает сомнения, а указание на то, что историй пришло много, не говорит ни о чем. Уже этот методологический изъян ставит под вопрос валидность эмпирической базы исследования. Большинство этих историй имеют схожую нарративную структуру. Типичный сценарий описывает работника (в корпоративном или государственном секторе), который получает вознаграждение, по его собственному признанию, фактически «ни за что». Такова, например, история некоего Ганнибала, которую приводит Д. Гребер. После краткого описания своих обязанностей информант заключает: «Это полный, чистейший бред, его единственная цель – чтобы отделы маркетинга могли поставить галочку. Но получать большие суммы денег на написание бредовых отчетов очень легко. Не так давно мне удалось получить около двенадцати тысяч фунтов за написание двухстраничного отчета» [5, с. 93].

Эта архетипическая история, конечно, вызывает улыбку и порождает соблазн обвинить капиталистическую систему (или любую другую, где люди получают 12 000 фунтов за 2-х страничный, никому не нужный отчет) в бредовости. Но зададимся несколькими вопросами. Во-первых, сообщал ли условный Ганнибал работодателю о своей оценке характера выполняемой работы? Признавая ее «бредовой», предпринимал ли он попытки трансформировать свою деятельность в направлении увеличения ее общественной полезности? Рассматривал ли возможность смены работы? Хотя в книге Гребера и приводится пример человека, который в конечном счете уволился, однако до этого момента он не отказывался ни от зарплаты, ни от должности. Наконец, есть ли у нас достаточные основания доверять Ганнибалу? Двенадцать тысяч фунтов представляют собой дефицитный ресурс, и если бы их было так просто получить, мир выглядел бы иначе. Осознает ли Ганнибал потенциальную полезность своей работы, которая может быть очевидна для руководства, но не очевидна для него? Нельзя исключать и того, что труд Ганнибала, будучи избыточным в режиме обычного функционирования компании, может стать востребованным в экстренной ситуации, и тогда его ценность возрастет многократно.

Мы формулируем эти вопросы для того, чтобы показать, что некритическое восприятие собранных Гребером нарративов ведет к мифологизации феномена «бредовой работы» и необоснованному преувеличению масштабов ее распространенности. В конце концов, если труд Ганнибала столь бессмысленный, а мусорщика – социально значимый, то почему нам так сложно представить, что мусорщик отказался бы поменяться с Ганнибалом местами? Полагаем, что многие из приведенных свидетельств могут являться частью интернет-фольклора как особого феномена, тяготеющего к гиперболизации, т.е. абсурдность ситуации попросту преувеличена, а внутреннее неприятие автора преувеличено вдвойне. В сущности, большинству из тех, кто сообщает о «бездельничестве» на работе при сохранении приличного дохода, можно скорее позавидовать, чем посочувствовать, ведь в условиях современного общества свободное время – один из наиболее дефицитных и ценных ресурсов. Предельно радикализируя нашу аргументацию, мы можем утверждать, что определенные формы т.н. «бредовой работы» фактически создают квази-утопические условия, когда работник имеет статус и средства для занятия тем, чем он хочет [15, с. 49–52]. Акцентирование внимания на «бредовой работе», которая выдвигает на первый план характеристики, отражающие современные трансформации рынка труда, сводит всю сложность проблемы к упрощенному тезису о необходимости реформировать сферу занятости с целью сокращения «бредовых работ» и увеличения производства общественного блага.

К слову, нужно обратить внимание на еще одно риторическое противоречие, также показательное. Гребер апеллирует к наблюдению Джорджа Оруэлла о том, что «у тех, кто занят работой, даже если это совершенно бесполезное занятие, нет времени заниматься чем-либо еще» [5, с. 393]. Значит, далеко не всякая «бредовая работа» предполагает избыток свободного времени. Таким образом, бесполезный работа – это не то же самое, что ничего-не-делание.

Такое обилие внутренних противоречий в любых других обстоятельствах потребовало бы строгой критической переоценки работы или даже поставило бы под сомнение ее научную ценность. Однако в случае с «Бредовой работой» Д. Гребера ситуация оказывается значительно сложнее.

Заключение

Свою работу Д. Гребер завершает следующими словами: «Главная идея этой книги – не предложить конкретные меры, а побудить нас размышлять и спорить о том, каким может быть по-настоящему свободное общество» [5, с. 394]. Однако здесь присутствует известная доля лукавства, поскольку в заключительных разделах книги достаточно отчетливо прослеживается призыв к реализации конкретной политической меры – введению безусловного базового дохода. В сущности, можно предположить, что нарративная ценность критики малопроизводительного в отношении общественного блага труда призвана создать концептуальные предпосылки для перераспределения ресурсов в пользу базового дохода. Как отмечает А.В. Павлов, «многие авторы, рассуждая о современном состоянии труда и занятости, лишь описывали их определенные патологии, однако в итоге они пришли к тому, чтобы высказаться о базовом доходе непосредственно» [20, с. 201]. «Бредовая работа» – это особая книга, которая побуждает размышлять, однако в нашем случае – не о контурах «по-настоящему свободного общества» c базовым доходом, а о фундаментальных вопросах: что представляет собой труд в современную эпоху, какое будущее его ожидает и что идея «бредовой работы», находящая отклик у множества людей, в конечном счете сообщает нам о состоянии нашей социальной реальности?

В контексте масштабной дискуссии о труде и его границах позиция Гребера представляется противоречивой и несостоятельной. Абсолютизация бредовой работы не проясняет системные проблемы современного труда. Показательно, что антрополог утверждает: «…Уже сейчас тридцать семь – сорок процентов работников в богатых странах считают свои занятия бессмысленными. Около половины экономики состоит из бреда или существует для того, чтобы поддерживать бред» [5, с. 394]. Приводимые Гребером цифры кажутся серьезно завышенными. Так, в одном из исследований, вдохновленных идеями Гребера, доля работников, воспринимающих свой труд как бессмысленный, колеблется от 8% до 25% [28]. Талантливая в литературном отношении работа Гребера, в сущности, гипертрофировала и довела до абсурда некоторые тенденции постиндустриального общества начала XXI в. Хотя многие из них сохраняют свою актуальность, говорить о нарастающей «бредовизации» труда в гребе-ровском понимании не приходится. Кроме того, книга не дает внятного ответа на вопрос о судьбе общественного благосостояния в условиях гипотетического (и едва ли реализуемого на практике) перевода 37–40% занятых на «настоящие» работы.

Значение работы Гребера для будущего дискуссии о труде представляется двояким. Во-первых, ее правомерно рассматривать как специфический интеллектуальный продукт, который функционирует в качестве компенсаторного механизма для субъекта модерна, испытывающего постоянную потребность в реконституировании себя через интроспекцию, основанную на экспертном и наукообразном знании. «Бредовая работа» успешно выполняет эту функцию: прочитав ее, проще относиться к своей не всегда приятной и воспринимаемой как бессмысленная работе. По крайней мере, можно назвать ее «бредом» и надеяться на то, что на смену ей придет базовый доход. К тому же, приятно осознавать себя умнее капиталистической системы. В этом отношении книга Гребера сродни фильмам вроде «Бойцовского клуба». Используя яркую образность и радикальную риторику, они критикуют существующий порядок, но в конечном счете встраиваются в него и даже его поддерживают. Стремительная цифровая трансформация и внедрение искусственного интеллекта (ИИ) в трудовые практики радикально меняют сам предмет дискуссии. Есть основания полагать, что «Бредовая работа» постепенно обретет статус темпо-рально обусловленного документа, отражающего специфику офисного труда рубежа 2000-х гг.

Во-вторых, концепция Д. Гребера обладает существенной эвристической ценностью для понимания труда в новых исторических условиях. Она подводит своеобразный теоретический итог долгой и плодотворной истории осмысления имматериального труда, построения постиндустриальной системы, которая, развиваясь в рамках капиталистической парадигмы, двигалась бы по пути снятия внутренних противоречий в трудовой сфере. Значение подхода Гребера можно проиллюстрировать через несколько ключевых аспектов. Антропологическое измерение занимает центральное место в его концепции. Как антрополог анархистского толка [26, p. 3], Гребер верит в «пиратское просвещение» и демонстрирует критическое отношение к власти, бюрократическим процедурам и системе менеджмента. Нам же сложно даже гипотетически представить, что будет происходить, если удастся радикально сократить рабочее время и перераспределить трудовые обязанности так, что люди смогут заняться своими делами [17, с. 94–97, 104]. Ведь вопрос о труде для нашей цивилизации все еще остается смысложизненным. Парадокс общества потребления заключается в том, что сама возможность рефлексии над «бредо-востью» труда возникает только на основе того огромного объема трудовой деятельности, которую люди вынуждены осуществлять. Несмотря на беспрецедентный рост производительности, многие базовые потребности остаются неудовлетворенными, а масштабы труда, необходимого для решения глобальных проблем, превосходят все мыслимые пределы. Наконец, «бредовая работа» возможна тогда, когда те, кто за нее платят, по какой-то причине плохо считают свои деньги.

Сегодня, на исходе первой четверти XXI в., фокус социально-философских исследований труда смещается в принципиально иную плоскость. Если сбудутся некоторые прогнозы в отношении трансформации трудовых практик под влиянием искусственного интеллекта [38], то недолгую эпоху «бредовой работы» с ее характерным интернет-фольклором можно будет лишь вспоминать с ностальгией во время недолгого перерыва на кофе, санкционированного ИИ-ассистентом и призванного поддерживать нашу эффективность и производительность как работников.