Элементы благопожелательных мотивов декора средневековой торевтики из Минусинской котловины Саяно-Алтая: особенности иконографии

Бесплатный доступ

Рассмотрены примеры декора средневековой торевтики конца I тыс. из Минусинской котловины и некоторых соседних территорий Саяно-Алтая. Основные мотивы или их элементы имеют благопожелательный характер. Это образы копытного животного с «шарфом» (лентой) на шее, «летящей» утки с цветущей ветвью (цветами) в клюве, рыбы с растениями. Их истоки ведут в китайское искусство. Тонкости восприятия этих образов или благопожелательных элементов представлены по китайским источникам. Особое внимание уделено вызывавшему вопросы и не имевшему определенного понимания образу феникса «с петлей в клюве», предложена его возможная интерпретация, а также восприятие данного образа всадниками-кочевниками через призму традиционных воззрений и повседневной практики.

Минусинская котловина \ Саяно-Алтай \ торевтика \ декор \ иконография \ благопожелательная символика \ средневековье

Короткий адрес: https://sciup.org/143186450

IDS: 143186450   |   DOI: 10.25681/IARAS.0130-2620.284.54-69

Elements of Benevolent Decoration Motifs of Medieval Toreutics from the Minusinsk Depression in the Sayan-Altai Region: Distinctive Traits of Iconography

The paper explores examples of medieval toreutics decoration dating to the end of the first millennium from the Minusinsk Depression and some neighboring areas of the Sayan-Altai region. Main motifs or their elements create a benevolent effect. They include an image of an ungulate with a ‘scarf’ (ribbon) around the neck, a ‘flying’ duck with a blooming (blossoming) branch in the beak and fish with plants. All these images have their roots in Chinese art. Subtleties of perception of these images or benevolent elements are described using Chinese sources. The paper pays a special attention to the image of a phoenix with a ‘loop in the beak’ that raised questions and was not well understood. It proposes possible interpretation of this image as well as its perception by nomadic horsemen through the lens of traditional views, attitudes and everyday practice.

Текст научной статьи Элементы благопожелательных мотивов декора средневековой торевтики из Минусинской котловины Саяно-Алтая: особенности иконографии

Общее и особенное при изучении иконографии разных видов древнего и средневекового искусства всегда существенно. Это две стороны одного явления, которые следует рассматривать в совокупности, в зависимости от задач исследования. Общее позволяет выявить и охарактеризовать стиль, сложившийся в определенное время на большой территории, например раннесредневековый стиль декора торевтики степной Евразии (Г. А. Федоров-Давыдов)2. Особенное –

  • 1    Исследование выполнено в рамках темы НИР ИА РАН «История России в ее археологии…» (№ НИОКТР 126011315526-5).

  • 2    В данном абзаце текста в скобках фамилии исследователей приведены в качестве примера. Литературы по каждой проблеме немало.

выделить историко-культурные комплексы и локальные варианты одной культуры с учетом и других факторов помимо декора, но декор и его особенности здесь играет существенную роль (Д. Г. Савинов), «школы» или центры производства (Б. А. Маршак, В. В. Мурашева). В наскальном искусстве общее и особенное во взаимосвязи дают возможность очертить и охарактеризовать крупные ареалы на большой территории (Е. Г. и М. А. Дэвлет) или выделить локальные стили в одном хронологическом диапазоне (В. И. Молодин, Е. А. Миклашевич), в том числе влияние на них «предметных изображений», среди которых и торевтика (Д. Г. Савинов, Е. А. Миклашевич). Оригинальные особенности иконографии важны для выявления направления влияния на конкретный регион в определенное время (А. Н. Мухарева) или дают подсказку возможного определения, например, необычной птицы как феникса (М. А. Дэвлет).

В разнообразном и хорошо развитом декоре раннесредневековой торевтики Минусинской котловины (Средний Енисей), представленной преимущественно ременной амуницией всадника, также имеются оригинальные особенности иконографии. В декоре с разнообразными типами орнамента преобладают растительные мотивы, наряду с другими они создают «защитный» слой для владельца подобных украшений. Как и в этнографии многих народов, в раннем средневековье декор предметов енисейских кыргызов и представителей других племен Саяно-Алтая, для культуры которых характерен набор ременных украшений с декором определенного стиля, служил апотропеем, не только оберегающим от любого зла, но и придающим животворящую силу владельцу через изображения. По этнографическим данным, украшение конской сбруи, например у монголоязычных народов, считается символическим пожеланием удачи и долголетия всаднику и быстроты и неутомимости его коню ( Кочешков , 1979. С. 30, 166). Некоторые инородные мотивы имеют определенно благопожела-тельное значение, хорошо известное в традиционной китайской символике или в буддийском искусстве.

Цель настоящего исследования – на фоне некоторых элементов (представленных на единичных или имеющих малое число аналогий предметах), благо-пожелательных инородных мотивов и особенностей их иконографии – обратить внимание и рассмотреть вызывающий вопросы и не имеющий определенного понимания образ феникса «с петлей в клюве» и предложить его возможную интерпретацию.

В культуре енисейских кыргызов в декоре торевтики малых форм помимо общераспространенных растительных мотивов есть некоторые мотивы/образы, устойчивость или, наоборот, вариативность которых обращает на себя внимание. Отмечено изменение некоторых из них, например «кисти винограда» или буддийской «пламенеющей жемчужины», в сторону упрощения и придания им облика, более понятного воинам-всадникам региона. Другой пример: также буддийский мотив «бесконечный узел», наоборот, остается в основном неизменным, ибо и в таком виде напоминает веревочное плетение, хорошо знакомое и применяемое в повседневной жизни и всадников, и скотоводов, коими были племена, населявшие Саяно-Алтай в раннем средневековье. Перечисленные мотивы имеют благопожелательную символику в культурах их происхождения (о символике и изменениях иконографии см.: Кызласов, Король , 1990. С. 101–108,

122–126; Король , 2008. С. 166–173; Наумова, Король , 2020. С. 51. Рис. 1: 9–16 ). Благопожелательная символика многих традиционных китайских мотивов и орнаментов, включающих даосские и буддийские символы, хорошо известна (см.: Williams , 1960; Уильямс , 2011).

Упомянутые инородные мотивы с благопожелательной символикой были достаточно распространены на раннесредневековых ременных украшениях Саяно-Алтая и, в первую очередь, на Среднем и Верхнем Енисее. Здесь рассмотрим иные примеры – редкие образцы мотивов и композиций, имеющих единичные аналогии или не имеющие таковых. Именно на них представлены элементы, сопутствующие основному изображению и свидетельствующие о его особой смысловой значимости, сакральности.

Мотив копытного животного с «шарфом» (лентой) на шее

Данная деталь отличает посвященных божеству священных животных. Это, в первую очередь, единичные или имеющие минимальное число аналогий находки с изображением копытных животных. На подвесной бляхе из Минусинской котловины (рис. 1: 1 )3 олень с грибовидными рогами скачет, буквально «летит» над горами под облаками. На его шее – развевающийся за спиной «шарф» сложной формы, с петлями и широкими, слегка раздвоенными концами (обратим внимание!), отдаленно напоминающими рыбьи/птичьи хвосты. (Ниже обратимся к похожей детали на другом мотиве.) Фон бляхи украшен пуансоном, вся композиция исполнена в стиле китайского искусства эпохи Тан (618–907). Это явный импорт (или добыча) с условного востока. Скачущий крылатый конь, также со сложным шарфом с петлями и двумя развевающимися расширенными концами, известен в танском искусстве (рис. 1: 4 ).

Олени со стилизованными, возможно, также грибовидными рогами и простыми лентами за спиной (рис. 1: 2, 3 ) украшают накладки разных форм (всего 6 экз.) – находки из Алтайского края и Верхнего Прииртышья, западной части Саяно-Алтая (подробно о них со ссылками на источники см.: Король , 2008. С. 214). Отметим, что в Минусинской котловине на Среднем Енисее и на Верхнем Енисее (в Туве), в восточной части Саяно-Алтая, такие находки неизвестны. Имеющиеся экземпляры – явные реплики уже бывших в употреблении накладок, и только фрагмент одной – литой предмет, остальные штампованные из сплава серебра с медью. Очевидно, что сюжет был востребован и копировался. Отсутствие таких находок в восточной части Саяно-Алтая, возможно, говорит о поступлении образцов для копирования и репродуцирования с условного запада, об этом свидетельствуют и иконографические особенности простых лент. Этот прием широко известен в сасанидском искусстве (например, символическое изображение фарна , божественной сущности, приносящей богатство, власть и могущество, в виде барана с лентами на шее – Мифы…, 1988. С. 557, 558), распространен в раннем средневековье в Согде и Хорасане, встречается в росписях Восточного Туркестана (рис. 1: 5 ). Отметим, что в иранской

Рис. 1. Зооморфные мотивы на торевтике малых форм из Минусинской котловины и соседних территорий и аналогии эпохи Тан (4, 5, 10–12)

1 – М. Минуса, колл. В. А. Данилова (1920 г.), Красноярский музей, № 131-867; 2 – Верхнее Прииртышье; 3 – Алтайский край; 6, 7 – Бузуново и Бейское, Минусинский музей, № 6822 и 6450; 8 – Верхний Енисей; 9 – Минусинская котловина

2, 3, 8, 9 – по: Король, 2008. Рис. 63: 5; Табл. 8: 1; 16: 8; 22: 2; 4, 5, 10–12 – по: Gyllensvärd, 1958. Fig. 57: q; 64: a; 69: g; 72: a; 75: b торевтике VIII–IX вв. достаточно и священных «шарфов» со сложными раздвоенными концами, но их иконография отлична от китайской (Даркевич, 1976. Рис. 8; Табл. 5: 1; 8: 2; 9: 5).

В мифоритуальной традиции хакасов хорошо известны священные животные ызыхи ( изыхи ). Это могли быть разные животные, даже петухи с красным оперением, но в основном овцы, лошади, которых отбирал шаман, в гриву и хвост такого животного вплетались ритуальные, защитные для животных, разноцветные ленты чалама , обязательный атрибут всех молений. Изыхи считались носителями жизненной силы не только скота, но и всего рода и посвящались небу, а также разным божествам, обряд зачастую происходил на сакральной горе, у священных деревьев ( Бурнаков , 2010).

Шарф/лента – элемент декора. Выскажем предположение, что, возможно, такие сложные шарфы – влияние буддийского искусства. Любое божество или мифологический герой всегда в качестве элемента одежды имеет длинный шарф(ы) и всевозможные ленты, нередко с петлями и раздвоенными концами разной конфигурации (см., например, средневековые росписи из Восточного Туркестана). И даже на уникальных случайных находках из Минусинской котловины (буддийский переносной алтарь и поясная накладка с буддийским сюжетом) персонажи имеют такие элементы одежды, на бляхе – ленты с раздвоенным концом сложной конфигурации (см.: Король , 2008. Цв. ил. 4: 4 ; 2020. Рис. 2: 1–5 ). В буддизме ритуальный шелковый шарф хадак/кадак – один из буддийских символов, знак уважения, благопожелания и почтения ( Ламажаа, Шаймерденова , 2024).

Заметим также, что в традиционной китайской культуре все священные символы (даосские, буддийские) перевязаны лентами с узлами (см.: Williams , 1960. P. 156–157, 420; Уильямс , 2011. С. 91–92). Очевидно, они тоже символизируют защиту самих священных символов, но не только. Как считает Ч. Уильямс, «Обычно они переплетались лентами или полосками материи, которые изготавливались из красной материи. Обвязывались вокруг всего, что якобы обладало оберегательными (охранительными) свойствами. Считалось, что они выражают лучи или ауру талисмана. Фактически равнозначны тому свойству, каким обладают боги или богини, имеющие ореол» ( Уильямс , 2011. С. 102).

Китайские источники дают понимание семантической нагрузки этого элемента декора «изнутри». В период Цинь – Хань (III в. до н. э. – III в. н. э.) в Китае было официально введено использование чиновничьих печатей. Такие печати, как правило, подвешивались на пояс при помощи ленты. Оба этих предмета (печать и лента) в сознании людей того времени были неразделимы и символизировали власть и могущество. После падения Хань данная система продолжала использоваться во времена правления танской и последующих династий, поэтому лента продолжала ассоциироваться с поступлением на службу и продвижением по карьерной лестнице. Для танского периода характерен сюжет, использовавшийся для украшения бронзовых зеркал, который включал в себя луань-няо (чудесная птица в двевнекитайской мифологии), державшую в клюве ленту. Китайские исследователи полагают, что благопожелательную символику данного сюжета можно разделить на основные направления. Во-первых, она отражала стремление простого человека поступить на службу к императорскому двору и стать высокопоставленным чиновником. Во-вторых, иероглиф «лента»

(шоу) омонимичен иероглифу «долголетие» (шоу), поэтому изображение ленты является пожеланием здоровья и долгих лет жизни. В-третьих, если лента или шнур достаточно длинные, то на них, как правило, есть множество узлов, они могу виться и образовывать петли. Это может напоминать о том, как старшее поколение (родители) растит детей, а те впоследствии чтят отца и мать и заботятся о них. В связи с этим узлы с петлями на лентах символизируют выражение благодарности и воздаяние за благодеяния (Краткая информация…, 1924).

Кроме того, узлы означают и пожелание удачи, счастья, долголетия, процветания, а буддийский «бесконечный узел», «узел счастья», еще и единство всего сущего. В торевтике малых форм Саяно-Алтая «бесконечный узел» (рис. 1: 8 ) не уникальный мотив декора, а, наоборот, относится к популярным во всех микрорегионах (подробней о символике и распространении мотива, вариациях изображения, возможных причинах его популярности, со всеми ссылками см.: Кызласов, Король , 1990. С. 101–105; Король , 2008. С. 196–197). В танском искусстве известно изображение феникса с «бесконечным узлом» в клюве, при этом узел сплетен из растительных побегов и завершается бутоном (рис. 1: 12 ).

Мотив «летящей» утки с цветущей ветвью (цветами) в клюве

На небольшом полом предмете («игольнике») композиция (на обеих сторонах) представлена таким образом, что цветы свисают с двух сторон клюва, поэтому можно только предположить, что ветвь (цветы) зажаты в клюве (рис. 1: 6 ). Возможно, это и просто прием сочетания орнитоморфного мотива с растительными элементами: завитками с обеих сторон хвоста птицы, цветущими бутонами с обеих сторон клюва. В танском искусстве представлены оба варианта (рис. 1: 10, 11 ), но отметим, что изображение птицы, летящей вверх с распахнутыми крыльями, не слишком распространено.

Обычно наиболее часто используются изображения таких птиц, как феник-сы/луани, павлины, дикие гуси, утки-мандаринки и журавли, которые держат в клювах чудесные травы, ожерелья из самоцветов с подвесками, двойные узлы, ленты или цветущие ветви ( Gyllensvärd , 1958. Fig. 28: b ; 51: a ; 57: f, k, n ; 67: e, g ; 69: a–c ; 86; 98; 99 и др.; Ли Шэнцин , 2023). Птицы изображаются в полете или сидящими на ветвях деревьев. Широкое распространение данного мотива на территории танской империи связано с торговлей на сухопутной части Шелкового пути. Китайские исследователи полагают, что традиция изображения птиц с цветами (и другими благопожелательными предметами) пришла в Китай из Персии ( Цзинь Яцзин и др. , 2024).

Популярность таких изображений наглядна и в художественном металле, в том числе на бронзовых зеркалах, которые уже с характерным танским декором распространились на ближние и дальние территории Евразии ( Xu Diankui , 1994), в том числе достаточно находок сделано и в Минусинской котловине ( Лубо-Лесниченко , 1975). В их орнаментации много изображений разнообразных птиц, в том числе фениксов в цветах и среди растений. Совершенно в стилистике китайского искусства эпохи Тан и продолжающейся традиции в искусстве эпохи Ляо (916–1125) украшено инкрустацией серебряными и медными пластинами железное стремя из кургана 5 Уйбатского чаатаса (IX–X вв.)

в Минусинской котловине. В композиции – порхающие среди цветов и растений, в том числе, возможно, и с веточками в клюве, небольшие птички ( Киселев , 1949. Табл. LIV: 12 ; Кызласов, Король , 1990. Рис. 24).

Мотив рыбы с растениями

Орнаментальное изображение рыб в Китае известно с эпохи неолита. Образ всегда ассоциировался с многочисленным потомством, изобилием и богатством, служил объектом поклонения. В эпоху Тан декор с рыбами перестал быть ритуальным и стал украшать бытовые предметы (мотив парных рыб в связи со статусом чиновников здесь не рассматриваем, он хорошо известен). Мотив рыбы, окруженной цветами (лотосами), стал особенно популярным, благодаря созвучию иероглифов с различным значением, в изображении можно было «зашифровать» какое-то благопожелание (подробнее см.: Король, Конькова , 2026. Сн. 9). На танских (и более позднего времени) зеркалах популярен мотив парных рыб, один из восьми «буддийских драгоценностей». Cреди торевтики малых форм Саяно-Алтая известны (в том числе из Минусинской котловины) подвески в виде парных рыбок (обо всех находках, происхождении мотива, семантике см.: Король , 2025. С. 111–112).

В китайском средневековом искусстве рыбы также часто изображаются в окружении водорослей (условных растений), что является отсылкой к китайскому идиоматическому выражению (чэнъюй) «ru yu de shui» (жу юй дэ шуй) – «как рыба, добравшаяся до воды», т. е. «чувствовать себя хорошо, комфортно / в полном согласии, душа в душу») (Узоры…, 2025).

Редчайшие композиции парных рыб среди переплетения растительных побегов происходят со Среднего и Верхнего Енисея (рис. 2: 4, 5 ). Мотив одиночных рыб с растительными элементами, в том числе c условной «ветвью»/ «цветком» во рту, довольно редок и известен только из Минусинской котловины (рис. 2: 1–3 ). Все находки и благопожелательная символика подобных изображений рассмотрены в отдельной работе ( Король, Конькова , 2026). Здесь лишь отметим, что удивительное сочетание рыбки с трилистником у рта (рис. 2: 3 ) с мотивом петушка (стоящего у хвоста рыбы) на золотой бляшке из тайника кургана 2 (середины – второй половины IX в.) Копенского чаатаса в Минусинской котловине С. В. Киселев сопоставил с композицией (рис. 2: 6 ) на позднеиранском серебряном сосуде, найденном у с. Майкор в Соликамске, отмечая вероятное иранское влияние и в других декоративных мотивах в искусстве енисейских кыргызов ( Киселев , 1949. С. 350). Композиция, иконография – все разное, но само сочетание «птица – рыба» – очевидно, имеет более глубокие корни в искусстве и представлениях разных народов (см. ниже). В танском художественном металле отдельные изображения рыб нами не най-дены4, но, возможно, они существовали в декоре изделий из других материалов,

Рис. 2. Мотив рыбы на торевтике из Минусинской котловины (1–5) и аналогии (6, 7)

1, 2, 4 – по: Король , 2025. Рис. 4: 1 ; 5: 1, 9 ; 3 – по: Евтюхова, Киселев , 1940. Рис. 51;

5 – по: Оборин , 2019. Рис. 8; 6 – по: Смирнов , 1909. № 153; 7 – по: Fry et al. , 1925. Pl. 10

в живописи. Например, в эпоху Сун (960–1279) на керамике можно видеть изображение рыбы с пальметтой у рта (рис. 2: 7 ).

Отметим, что иконография раздвоенного рыбьего хвоста на изображениях, в том числе на торевтике малых форм, нередко похожа на раздвоенный хвост некоторых видов птиц, а передача чешуи – на оперение (см., например, ажурные ременные накладки из Кузнецкой котловины: Король , 2008. Рис. 33; 2025. С. 107, 110. Рис. 2, 4, 5 ), что напоминает сочетание «птица – рыба».

Мотив феникса «с петлей в клюве»

На торевтике из Минусинской котловины представлен образ феникса, держащего в клюве петлю, стянутую ниже поперечной перемычкой и завершающуюся подобием рыбьего (птичьего?) хвоста. Такой образ феникса «с петлей в клюве» украшает 1-й, 3-й и 4-й фризы чеканного декора (рис. 3: 1, 3, 4 ) золотого кувшина-кружки из первого тайника упомянутого выше кургана 2 Копен-ского чаатаса (полную развертку декора см.: Евтюхова, Киселев , 1940. Рис. 48;

Рис. 3. Мотив феникса «с петлей в клюве» из Минусинской котловины и аналогии

1–5, 7, 8 – Копенский чаатас (по: Евтюхова, Киселев , 1940. Рис. 48; 53; Кызласов, Король , 1990. Рис. 21; 22; 41: 4 ); 6 – Алтайский край (по: Король , 2008. Рис. 63: 7 ); 9 – Кузнецкая котловина (по: Король , 2024. Рис. 3: 1 ); 10, 15 – эпоха Тан (по: Xu Diankui , 1994. P. 329. Fig. 1; 3); 11 – Копены (?) (по: Бутанаев , 2006. С. 25); 12, 13 – эпоха Тан (по: Чистякова , 2007. Т. II. Табл. XLV: 2 ; Ли Шэнцин , 2023. Рис. 3); 14 – Шайгинское городище, Приморье, империя Цзинь (1115–1234) (по: Музей…, 2021. С. 31)

Кызласов, Король , 1990. Рис. 22). С. В. Киселев описывает птицу как ушастого грифа и отмечает, что он отличается от хищных птиц на сасанидском серебре5, а трактовкой тела и оперением близок к «грифам» на золотой тарелке (рис. 3: 5 ) из второго тайника того же кургана, которые в свою очередь похожи на китайских фениксов. В клюве птицы на кувшине – «рыба, переданная схематически в виде петли с хвостом и плавниками», а сцены в медальонах фризов декора – «изображения грифов, терзающих рыбу» ( Киселев , 1949. С. 349–350). Этой же трактовке следуют и другие авторы ( Кызласов, Король , 1990. С. 79). Однако образ рыбы с головой в виде петли всегда вызывал некоторое недоумение… Особенно учитывая, что вокруг в композиции – переплетение растительных побегов, а феникс во втором фризе (рис. 3: 2 ) держит точно такую же фигуру с раздвоенным хвостом, но без петли. И это определенно замысловатый растительный побег с перетяжкой внизу, аналогичной перетяжкам в других медальонах. Отметим еще один прием мастера-ювелира – на шее птицы и у основания «рыбьего хвоста» (кроме второго фриза) обозначены косые кресты.

Б. И. Маршак видел в рассматриваемой композиции феникса, держащего в клюве веревку с растрепанным концом в виде рыбьего хвоста. При этом он сопоставил этот элемент с декором на игольнике с «бесконечным узлом» из могильника X в. в Туве (рис. 1: 8 ), в композиции которого от копенской веревки «остался только узел или только концы» ( Маршак , 1971. С. 56). Заметим, что такие «концы веревки в виде рыбьего хвоста» украшают нижнюю часть практически всех известных «игольников»6, с любой композицией в основной части предмета (рис. 1: 6–9 ). Даже отличающийся от других декор (рис. 1: 7 ), напоминающий птичьи хвосты, можно трактовать и как рыбьи. Во всех случаях орнамент нижней части игольников, по-видимому, таким образом передает водную стихию.

Мотив феникса с «петлей в клюве» (и с такими же косыми крестами, упомянутыми выше) можно видеть на двух золотых бляшках из тайника 2 кургана 2 Копенского чаатаса (рис. 3: 7, 8 )7. Петля в клюве птицы на изображении размещена иначе, чем на сосуде. При этом феникс стоит на основании в виде традиционного лотоса (на сосуде лотос обозначен схематично). Растительные завитки хвоста птицы дополняют завитки над ее головой и над петлей (возможно, образуя с ней единый растительный мотив). На случайной находке из частной коллекции – ажурной литой бронзовой накладке (рис. 3: 11 ) – практически та же композиция, но с любопытными отличиями. В клюве феникса определенно две петли, которые ниже стянуты поперечной перетяжкой, а заканчиваются двумя разными

«хвостами», которые не раздвоены, но каждый имеет поперечную перетяжку. В верхней части тоже растительный завиток, как и на золотых бляшках.

Возникает вопрос – что же феникс держит в клюве. О фениксе как чудесной царь-птице древнекитайской мифологии иконографии изображений написано немало (см. краткий обзор: Решетов , 2009), в том числе во всех Словарях по китайской символике, некоторые из которых упомянуты выше. Подробнейшее исследование о происхождении и эволюции образа феникса, второго по значимости после дракона и одного из наиболее распространенных изобразительных мотивов в культуре Китая, по данным археологии показало весь путь развития образа в искусстве с эпохи неолита, в том числе многослойную символику образа в разные периоды ( Чистякова , 2007). Птица – символ вечной жизни, красоты и добродетели, процветания и спокойствия, очищения от зла и охранник от злых духов. К. А. Руденко, приведя основные данные о происхождении мотива, его символике и литературе по теме, отмечает и «рыбий хвост» (особенности иконографии пышного хвоста птицы, который иногда заканчивается расширением, похожим на хвостовой плавник рыбы) на некоторых изображениях фениксов ( Руденко , 2022. С. 328, 333). Для нашего исследования важен факт некоего единства символа разных стихий в образе феникса, проявленного через особенности иконографии образа. Как птица, так и рыба с древности символизируют божественный порядок на земле, они предвестники сезонных изменений и неизменности природных циклов. Их природная («божественная») взаимозаменяемость создает набор бинарных оппозиций в китайском искусстве c расписной неолитической керамики ( Zhang Fa , 2016. P. 20).

В рассматриваемом декоре средневекового сосуда и ременных бляшек из Минусинской котловины, возможно, представлены отголоски этих архаичных пластов мировосприятия. Вместо рыбы в сложном декоре – реликт образа, близкий к характерному элементу декора танского искусства – ленте с петлями в клюве птицы (ср. рис. 3: 10, 15 ). Заметим, что в танском искусстве нередки изображения фениксов со сложными «узлами бесконечности», которые, как и простые, обычно имеют растительный элемент в общем переплетении (рис. 1: 12 ; 3: 12 ).

Таким образом, в композициях предметов из Минусинской котловины образы мифической птицы, реликта «рыбы» в оригинальной средневековой иконографии, в сочетании с затейливой вязью растительного орнамента передают единство, красоту и силу всего сущего – стихий земли, воды, воздуха, своеобразную трехмерную картину мира (ср. с накладкой из Минусинской котловины и Тувы – Король , 2008. Рис. 138–139. Рис. 32)8. Взаимосвязь стихий природы, их жизненной силы, поклонение этим силам были вполне в духе мировосприятия тюркских народов, сохранившегося в их традиционных верованиях ( Сагалаев, Октябрьская , 1990). Любопытная деталь – аналогии иконографии «петли» в клюве феникса отыскать не удалось. Эта «лента» с петлями декора на сосуде действительно напоминает веревочное плетение (ср. с горизонтальными полосками на «игольниках» (зажимах для кистей»?) – рис. 1: 6, 8, 9 ; см. также

(Тюркские…, 2006. С. 395, фотография) волосяную узду, сплетенную таким же образом, которую до сих пор используют на Алтае. Возможно, сосуд изготовлен на заказ с учетом предпочтений тех, у кого он потом оказался9. И традиционные «ленты с петлями», реминисценция образа «рыбы» в данном случае, исполнены в виде плетеных таким образом «лент».

Благопожелательность всех рассмотренных мотивов и элементов декора, имеющих определенно инородное происхождение, соотносимое с искусством Китая эпох Тан, Ляо и Сун, могла в местной среде енисейских кыргызов восприниматься по-своему в соответствии с традиционным мировосприятием и верованиями. В любом случае жизнеутверждающая сила растительного орнамента, наиболее популярного в конце I тыс. на ременных украшениях всадников, играла в декоре особую роль и соответствовала пониманию тюрков Саяно-Алтая. Сопутствующие мотивы других видов декора тоже воспринимались через эту призму.