Эмблематический и знаковый строй поэмы А. Блока «Возмездие»

Литература как словесный памятник эпохи заключает в себе не только главные для определенного времени идеи, темы, проблемы и вопросы, но и те особые знаки, символы и эмблемы, смысл которых не всегда осознается современниками, не воспринимается обществом как нечто сущностное, наполненное особым символическим смыслом и профетическим содержанием. И только художник улавливает их подспудное значение, видит в них воплощение каких-то очень важных не только для своего, но и для будущего времени смыслов.

Каждая эпоха в той ли иной степени наполнена особыми знаками, символами и эмблемами, которые становятся некими сигнальными образами в творческом сознании поэтов, что особенно свойственно для поэтов-символистов и во многом определяет характер их образной системы.

Казалось бы, вместо «знака» было бы уместнее использовать термин «символ», но под знаком в контексте нашего исследования мы понимаем не сугубо художественный образ (как символ), а некую реальность, которая в процессе ее художественного осмысления приобретает эйдологическое, знаковое, эмблематическое значение, сочетая в себе реальность, идею и ее материальное и образное воплощение. Символ всегда является знаком, но знак может и не быть символом, но при этом воплощать в себе многоуровневую семантику, связывающую его как с исторической, так и с художественной реальностью.

Знаковые образы играют особую роль в тех произведениях, в которых сильна публицистическая, общественно-историческая составляющая, когда автору необходимо выразить и зафиксировать в художественном произведении исторические, социально и общественно значимые явления и события. Поэтому знаковыми в произведении могут быть определенные даты, явления, события, личности, объекты предметной реальности и т.д. Разновидностью знаковых образов становятся эмблемы, которые выступают «как средство художественного, образного воплощения идеи, ее визуализации» [Борисова, с. 37].

«Обреченность» на использование знаковых образов Блок определил во вступлении к поэме: «Не чувствуя ни нужды, ни охоты заканчивать поэму, полную революционных предчувствий, в года, когда революция уже произошла, я хочу предпослать наброску последней главы рассказ о том, как поэма родилась, каковы были причины ее возникновения, откуда произошли ее ритмы» [Блок, т. 3, с.295]. Революционные предчувствия, выраженные в поэме, наиболее адекватно могли отразиться именно в знаковых, символических и эмблематических образах, которые вбирают в себя социальноисторические и идеологические константы эпохи и в предельно сгущенной форме эманируют их в художественную реальность.

Уже в предисловии Блок расставляет знаки, определяющие сущность эпохи. Знаковым для эпохи Блок полагает 1910 г., цифры которого, как замечает поэт, написаны кровью на лицах современников: «1910 год – это смерть Коммиссаржевской, смерть Врубеля и смерть Толстого. С Коммиссаржевской умерла лирическая нота на сцене; с Врубелем – громадный личный мир художника, безумное упорство, ненасытность исканий – вплоть до помешательства. С Толстым умерла человеческая нежность – мудрая человечность» [Блок, т. 3; с. 295].

Исполненным знаковых событий становится для Блока и 1911. Зима 1911 – «сознание нераздельности и неслиянности искусства, жизни и политики», «трагическое сознание неслиянности и нераздельности всего – противоречий непримиримых и требовавших примирения» [Блок, т. 3; с.396].

Лето 1911 было окрашено как природными, так и общественными знамениями: исключительная жара, «так что трава горела на корню», сопровождалась «грандиозными забастовками железнодорожных рабочих», тогда же в марокканской гавани Агадир появился германский военный корабль «Пантера», что вызвало большое волнение в предвоенной Европе. Даже расцвет французской борьбы в петербургских цирках воспринимается Блоком как событие знаковое и означающее «рост мускулов», повышение агрессивности, такое подспудное наследие французской революции, вышедшее на арену (в прямом и переносном смысле) русской истории [Блок, т. 3; с. 296].

В этом же ряду стоит и мода на авиацию, сопровождающаяся «падениями и смертями талантливых и бездарных авиаторов» [Блок, т. 3; с. 297]. «Наконец, осенью в Киеве был убит Столыпин, что знаменовало окончательный переход управления страной из рук полудворянских, получиновничьих в руки департамента полиции» [Блок, т. 3; с. 297]. Так Блок сам расшифровывает смысл этого знакового события.

Знаковыми становятся в поэме Блока и мотивы. Так, в поэме присутствует лейтмотив мазурки: «В первой главе этот танец легко доносится из окна какой-то петербургской квартиры – глухие 70-е годы; – пишет Блок во вступлении к поэме, – во второй главе танец гремит на балу, смешиваясь со звоном офицерских шпор, подобный пене шампанского fin de siecle, знаменитой veuve Cliquot *5; еще более глухие – цыганские, апухтинские годы; наконец, в третьей главе мазурка разгулялась: она звенит в снежной вьюге, проносящейся над ночной Варшавой, над занесенными снегом польскими клеверными полями. В ней явственно слышится уже голос Возмездия» [Блок, т. 3; с. 299-300]. Таким образом, знаковый для времени образ возмездия воплощается в мотиве мазурки, ассоциируясь с творчеством польского композитора-бунтаря Шопена и сливаясь с таким же знаковым образом Варшавы, «задворок России», которые должны, по мнению Блока, сыграть «некую мессианическую роль, связанную с судьбами забытой Богом и истерзанной Польши» [Блок, т. 3; с. 299].

Непокорная, потрясшая Россию восстаниями 1833 и 1863 гг. Польша в сознании русской интеллигенции воплощала в себе образ непокоренного, борющегося за свою свободу и независимость народа, идею революционной борьбы против ненавистного самодержавия.

Все эти, казалось бы, разрозненные факты, имели для Блока особое значение именно потому, что в них он видел особый смысл, который скрытыми для простого глаза и слуха нитями и звуками связывал их и превращал в «единый музыкальный напор», расшатывающий, разрушающий основы старого мира .

Говоря об образной структуре поэмы, можно заметить, что рядом со знаковыми событиями присутствуют образы, в которых Блок попытался выразить сущность изображаемой им эпохи, выразить определившие характер знаковых событий идеи. Это образы-эмблемы, в зримой конкретности которых изображается идея. Это может быть авторская идея, а может быть и идея, господствующая в умах современников. Эмблематика Блока явственно тяготеет к символике, что вполне соответствует творческим установкам и особенностями поэтического сознания поэта-символиста. Как замечает В.В. Борисова, «… разница между символикой и эмблематикой далеко не так безусловна. Действительно, смысл эмблемы носит традиционно фиксированный характер, и все же, несмотря на свою статику, она способна развиваться и домысливаться бесконечно, подобно символу…» [Блок, т. 3; с. 29]. Эмблема Блока не статична, она заключает в себе движение, развитие, динамику и охватывает не только образы, которые можно отнести к предметной сфере, сфере явлений и событий. Эмблемами в поэме Блока выступают реальные исторические личности. Хотя в других произведениях поэта мы можем видеть образы-эмблемы, представленные в виде вымышленных персонажей как реальных, так и фантастических или мистических.

Эмблематический характер образности Блока еще более сближает его с великим предшественником – Ф.М. Достоевским, с творческим миром которого поэт связан неразрывными нитями. Указывая на эмблематический характер образности Достоевского, В.В. Борисова справедливо замечает, что Достоевский сам активно использовал понятие «эмблема», в чем выражается осознанная литературная рефлексия писателя: «Так, в «Дневнике писателя» обнаруживается целый ряд прямых примеров эмблемы с развернутым авторским комментарием использованного термина» [Блок, т. 3; с. 5, 36]. Как и в творчестве Достоевского, в поэме Блока «эмблема добавляет к зримому незримое, к визуальному вербальное» [Блок, т. 3, с. 5, 36].

В блоковском описании плана поэмы вырисовывается эмблема, являющаяся жизнеобразующей для всего живого, для человеческой жизни, жизни Земли, вселенной и галактик – это спираль: «Ее план представлялся мне в виде концентрических кругов, которые становились всё уже и уже, и самый маленький круг, съежившись до предела, начинал опять жить своею самостоятельной жизнью, распирать и раздвигать окружающую среду и, в свою очередь, действовать на периферию» [Блок, т. 8, с. 297].

С этой эмблемой тесно связана тема «развития звеньев единой цепи рода», которую Блок определяет как основную.

Сыны отражены в отцах:

Коротенький обрывок рода –

Два-три звена, – и уж ясны

Заветы темной старины:

Созрела новая порода, -

Угль превращается в алмаз.

Движение времени и истории предстает в сознании Блока спиралью «мирового водоворота», засасывающего в свою спиралевидную воронку «почти всего человека» (очень зримая эмблема, легко переводящаяся на язык рисунка: спираль водоворота, втягивающая в себя беззащитного, летящего в бездну человека).

В этом мировом водовороте «от личности почти вовсе не остается следа, сама она, если остается еще существовать, становится неузнаваемой, обезображенной, искалеченной». Так действует закон «возмездия истории». Но от поколения к поколению возрастает «новое, более упорное», и «в последнем первенце это новое и упорное начинает, наконец, ощутительно действовать на окружающую среду; таким образом, род, испытавший на себе возмездие истории, начинает, в свою очередь, творить возмездие» [Блок, т. 3; с. 298]. На дне воронки спирали истории возникает «круг человеческой жизни, съежившийся до предела, последнее звено длинной цепи; тот круг, который сам, наконец, начинает топорщиться, давить на окружающую среду, на периферию; вот отпрыск рода, который, может быть, наконец, ухватится ручонкой за колесо, движущее человеческую историю» [Блок, т. 3; с. 299]. Блок пытается понять, не является ли круг жизни его поколения тем самым звеном, не должны ли они, нынешние продолжатели выродившихся фамилий сотворить то «возмездие», к которому призваны. Об этом он пытается догадаться, читая знаки, окружающие его в современности и переводя эти знаки в эмблемы своих произведений.

Эмблематичной можно назвать и предполагаемую композицию поэмы, которая должна была состоять «из пролога, трех больших глав и эпилога. Каждая глава обрамлена описанием событий мирового значения; они составляют ее фон» [Блок, т. 1; с. 298]. Это не просто универсальное для литературы трехчастное композиционное построение. Это некий национально-культурный код, вводящий поэму в круг мировой и русской литературы от древних времен до наших дней, ибо это не только открытый в XIX в. А.С. Пушкиным принцип «семейной истории» и воплощенная Л.Н. Толстым концепция «истории-искусства», это осуществление связи с древней русской литературой, в которой книжник для осмысления единичной человеческой судьбы переосмысливал всю историю рода человеческого так: …в каждом дышит дух народа.

Характеристика «железного», «воистину жестокого», девятнадцатого века складывается из знаков-эмблем, составляющих бинарную оппозицию истинных и ложных знаков времени. Причем в этой оппозиции происходит некая перверсия, когда то, что выдавалось за истинное, оказывается ложным:

Под знаком равенства и братства

Здесь зрели темные дела…

А между тем на смену чуме пришли «нейрастения, скука, сплин», умы людей заняты экономическими доктринами, конгрессами, банками, акциями, рентами и облигациями, ставшими знаками «века буржуазного богатства», что для Блока является «растущим незримо злом». Главное испытание XIX в. – испытание духа человеческого. В «сером и гнилом» «гуманистическом тумане» «дух погас». Вместо честного поединка «лицом к лицу» – новые пушки, вместо храбрости – нахальство, «А вместо подвигов – психоз»… Вместо рога Роланда – рожок горниста, вместо шлема – фуражка. Человек измельчал, изолгался, перестал отличать высокое от низкого, добро от зла, правду от лжи. Девятнадцатый век «мягко стлал – да жестко спать…».

Образ двадцатого века складывается из других знаков-эмблем:

Кометы грозной и хвостатой

Ужасный призрак в вышине,

«Безжалостный конец Мессины», «первый взлет аэроплана», и все это

Сулит нам, раздувая вены,

Все разрушая рубежи,

Неслыханные перемены,

Невиданные мятежи… [Блок, т. 3; с. 298]

В первой главе поэмы центральной эмблематичной фигурой является Достоевский. Оказавший на личность и творчество Блока огромное влияние, Достоевский появляется в поэме не случайно. С именем писателя в сознании современников Блока были связаны все важнейшие идейнофилософские узлы эпохи.

На вечерах у Анны Вревской

Был общества отборный цвет.

Больной и грустный Достоевский

Ходил сюда на склоне лет

Суровой жизни скрасить бремя,

Набраться сведений и сил

Для «Дневника» (Он в это время

С Победоносцевым дружил). [Блок, т. 2, с. 320].

Появление Достоевского, упоминание его «Дневника», характеристика состояния великого писателя создают необходимый для Блока идейно-эмоциональный фон, на котором будет развертываться дальнейшее повествование. Образ Достоевского помогает Блоку выразить «неотступное чувство катастрофы, вызванное чрезмерным накоплением реальнейших фактов, часть которых – дело свершившееся, другая часть – дело, имеющееся свершиться». Следуя за великим мыслителем, предупреждавшим, что Россия движется к бездне, Блок утверждал: «…хотим мы или не хотим, помним или забываем, – во всех нас заложено чувство болезни, тревоги, катастрофы, разрыва» [Блок, т. 5, с. 350-351].

«Больной и грустный Достоевский» – эмблема времени, когда все явственнее ощущается приближение апокалипсиса, времени провала, духовной пустоты. Но смысл добавления к характеристике Достоевского, как бы вскользь, обороненного в скобках – «Он в это время с Победоносцевым дружил», проясняется во вступлении ко второй главе, где дается характеристика Победоносцева.

Образ Победоносцева также становится для Блока эмблематичным. Победоносцев Блока – эмблема 1870-х годов XIX века:

В те годы дальние, глухие,

В сердцах царили сон и мгла:

Победоносцев над Россией

Простер совиные крыла,

И не было ни дня, ни ночи,

А только – тень огромных крыл;

Он дивным кругом очертил

Россию, заглянув ей в очи

Стеклянным взором колдуна… [Блок, т. 3, с. 328]

Весьма легко в сознании читателя возникает эмблема-рисунок: круг, в котором заключено зловещее изображение совы с распростертыми крыльями и застывшим, «стеклянным» взглядом. В мифологии символ совы носит амбивалентный характер: это птица мудрости, но также мрака и смерти. Сова олицетворяет опустошение и несчастье, темноту, ночь, несет угрозу, пророчит беду. Демонический характер образа подчеркивается, усиливается включением в состав эмблемы мотива колдовства, а согласно мифологическим представлениям, именно в сов обращаются колдуны. Именно эти качества личности Победоносцева, околдовавшего Россию, маркирует Блока в эмблеме.

Исполненной особого смысла, по сути своей эмблематичной, становится для поэта дружба Достоевского с Победоносцевым. Для Блока 1909-1910 годов дружба религиозного мыслителя и государственного и религиозного деятеля была знаком реакционности, религиозного консерватизма, трагического противоречия между высокими идеями и правдой жизни, какой она представлялась в те годы поэту, признававшемуся, что он «дальше, чем когда-либо, от религии », что он «никогда не примет Христа» [Блок, т. 8, с. 133, 131], убежденного, что только полное разрушение «страшного мира» ста-137

нет началом новой жизни. Достоевский и Победоносцев, как эмблематичные фигуры, воплощают для поэта идеи самодержавия, православия и народности, идеи почвенничества и «сердечной веры в Христа», которые для Блока 1909 года представлялись не просто консервативными, но реакционными.

С историческими знаковыми фигурами Достоевского и Победоносцева в поэме напрямую коррелирует образ отца. Как отметил Блок во вступлении к поэме, это «некий «демон», первая ласточка «индивидуализма», человек, похожий на Байрона, с какими-то нездешними порываниями и стремлениями, притупленными, однако, болезнью века, начинающимся fin de siecle» [Блок, т. 3, с. 298].

Его портрет-характер, как из гена, вырос из семейного предания, которое Блок воспроизводит в материалах к поэме. В нем повествуется, как Достоевский, увидев А.Л. Блока на вечере у А.П. Философова, спросил: «Кто этот красавец? – Похож на демона» [Блок, т. 3, с. 446]. Выделив курсивом эти слова, Блок развернул их не только во внешнем облике героя, но и сделал определяющими в его характере и судьбе.

Раз (он гостиной проходил)

Его заметил Достоевский.

«Кто сей красавец? – он спросил

Негромко, наклонившись к Вревской: –

Похож на Байрона».– Словцо

Крылатое все подхватили, И все на новое лицо

Свое вниманье обратили [Блок, т. 3, с. 321] .

Крылатое словцо Достоевского имело успех, дамы шептали с восхищением: «он – Байрон, значит, – демон». М.А. Бекетова в своей книге о Блоке, подтверждая подлинность этой встречи, замечала, что Достоевский собирался изобразить отца Блока в одном из своих романов в качестве главного действующего лица, что указывает на ярко выраженную типологическую общность старшего Блока с героями Достоевского. В поэме образ отца представлен в тех же художественных и смысловых дефинициях, что и герои Достоевского, репрезентирующие тип «гордого человека» («лица надменное выраженье», «тяжелый пламень печали», «тайная страсть», «мятежный пыл нечеловеческих стремлений», «выраженье власти», «порыванье к бездне») – все это делает героя Блока не только «братом» Байрона, но и ближайшим литературным «родственником» Раскольникова, Ставрогина, Ивана Карамазова, которые, в свою очередь, являются эмблематичными не только для своего времени, но для всей русской культуры.

Обращает на себя внимание и «дьявольская», колдовская образность, сближающая образ обер-прокурора Победоносцева и образ отца. Огромные «совиные крылья» Победоносцева и ястребиная сущность отца типологически сближают демонических героев Блока по признакам хищности, агрессивности и властности. Ведь ястреб в мифологических представлениях является символом жестокости, напористости, злобности и безрассудства.

Можно сказать, что образы, которые являются знаковыми, эмблематичными, связаны между собой очень тесно, они дополняют и проясняют друг друга. В этом мы видим особое свойство образов с эмблематичной природой. В своей совокупности они создают определенную картину времени, эпохи, помогают автору выразить свои мысли, воссоздать в воображении читателя тот идейный, культурный и общественный фон, на котором события, описываемые в произведении, обретают более глубокий смысл, проясняются в своей сущности, дополняются новыми семантическими нюансами.