Эсерки на Урале (1920-1935 гг.)

Активный процесс институализации независимых женских организаций и объединений актуализирует исследовательский интерес к женскому участию в политических организациях.

В ранний советский период эсерки оказались в условиях, когда они были отнесены к «врагам народа». Однако эсеровские взгляды, овеянные революционным романтизмом, оставались еще притягательными. Принадлежность и приближенность к эсерам становилась опасной. Характерна судьба Ольги Елисеевны Колбасиной (1886—1964 гг., это первая жена В. М. Чернова, в 1920 г., согласно решению партии эсеров, уехавшего в эмиграцию) и ее детей. (Второй его женой стала Ида Самойловна Сервус). Поскольку за московской квартирой Черновых ВЧК была установлена слежка, в январе 1920 г., О. Е. Колбасина, рассчитывая на поддержку Ахмет-Заки Валидова, приняла решение по подложным документам уехать в Башкирию, но осуществить этот план не удалось. С близнецами Ольгой и Натальей (1903 г.р.), деть-

ми от первого брака (девочки были удочерены В. М. Черновым), и Ариадной (1909 г. р.) она была арестована и помещена в общую камеру на Лубянке, через сутки они были переведены в отдельную полуподвальную камеру [11]. В конце февраля по личному распоряжению Ф. Э. Дзержинского Ариадна, а несколько позже и Ольга с Натальей были переданы под опеку жены редактора «Известий» Данильковской. Весной 1921 г. сестрам Черновым запретили гимназическое обучение и они переехали к невестке Горького Е. П. Пешковой. Летом 1920 г. Ольга и Наталья поступили работать воспитательницами в детскую колонию в Серебряном Бору, куда Ариадну взяли воспитанницей. В октябре 1924 г. после ходатайства А. М. Горького О. Е. Чернова-Колбасина с детьми были высланы во Францию [12].

На Урале традиционно позиции эсеров были сильны в Тюменской губернии, а также в Курганском и Троицком уездах Челябинской губернии. Здесь действовали организации «Сибирского крестьян- ского союза» [8, с. 154—155]. В 1920 г. эсерами и меньшевиками был выдвинут лозунг «Беспартийные организации женщин!». С лета 1920 г. в Зауралье стали создаваться беспартийные женские союзы. Они возникли в Челябинском и Троицком уездах, отличавшихся высокой «кулацкой прослойкой», и существовали вплоть до лета 1921 г. [1, c. 13—14].

С октября 1917 г. эсеры действовали в условиях конспирации. При входе в квартиры им следовало оставлять специальные знаки о том, что квартира не засвечена, например, прикреплять к двери карточку (она легко незаметно снималась, так как в подъездах было темно); они обязаны были избегать участия в массовых мероприятиях, вроде митингов, конференций работниц. Так, нарушение этого правила одной из эсерок, подруг М. Л. Свирской-Гиршевич, которая приняла участие в конференции работниц Красной Пресни в Москве в конце февраля 1921 г.: не только пошла, но и выступила («А как было устоять?»), — привело к ее аресту [10, с. 12].

С 1924 г. в Москве, Рязани, Чимкенте активно нелегально действовала эсерка Екатерина Львовна Олицкая (1899—1974 гг.), работавшая сначала в московской библиотеке им. Н. В. Гоголя, затем в рязанском отделении Госиздата, дважды была арестована, ссылалась на Соловки, на Колыму [7, с. 14]. С 1925 г. началась ее совместная жизнь с А. В. Федодеевым. В период с весны 1925 г. по апрель 1926 г. из Соловков Е. Л. Олицкая этапом была направлена в Верхнеуральский политический изолятор, где содержалась в камере совместно с А. Федодеевым; в апреле 1926 г. она была отправлена в ссылку в Чимкент. По пути в Чимкент, где ссыльные эсеры жили коммуной, Е. Л. Олицкая некоторое время находилась в Челябинской пересыльной тюрьме; здесь произошла ее встреча с анархистками Т. М. и А. М. Гарасевыми. После амнистии 1930 г. Е. Л. Олицкая уехала в Рязань (где первоначально работала сестрой-няней). Со временем она установила связи с ленинградской группой эсеров, нелегально съездила в Москву [6]. Находившихся в Верхнеуральской тюрьме вместе с Е. Л. Олицкой анархистку Таню Гарасеву и еще двух эсерок, Лидию и Катю, всех троих с диагнозом острый туберкулезный процесс, в 1927 г. по болезни досрочно перевели в Чимкент и позднее (как безнадежно больных) освободили; они вернулись домой умирать, но все трое на воле выздоровели [5].

С лета 1926 г. по июль 1931 г. в Оренбурге отбывала ссылку эсерка Мина Львовна Свирская (Свирская-Гиршевич). Непонятное двойное отчество (ее отца звали Лев-Гирш) во время первого ареста разделили, записав часть его как фамилию в форме «Гиршевич», при этом М. Л. Свирскую обвинили в том, что она скрывалась под чужой фамилией. В связи с рождением в 1925 г. ребенка вместо концлагеря она была направлена в Киргизский край [10, с. 7—57]. В Оренбурге М. Л. Свирская часто встречалась с находившимся там также в ссылке членом ЦК партии эсеров Ф. Ф. Федоровичем, Л. Я. Герштейном и др. [10, с. 44]. (В среде эсеров, да и не только эсеров, постоянен был интерес к судьбе Ф. Каплан. Почти все верхнеуральцы старшего поколения утверждали, что эсерка Ф. Каплан, стрелявшая в В. И. Ленина, сидела в 1930-е гг. в Верхнеуральской тюрьме, в тот период на имя Ф. Каплан в учреждение приходило много писем и посылок. Однако, по сведениям бывшего начальника тюрьмы Г. Т. Грязнова, служившего в 1933—1939 гг., Ф. Каплан не было [2, с. 76]). М. Л. Свирская была восторженным, романтически настроенным человеком. Она, вступившая в партию эсеров в мае 1917 г. восемнадцатилетней, сожалела о том, что не смогла посидеть в тюрьмах при царизме [10, с. 11]. В феврале 1921 г. в зале Коммерческого (ныне Плехановского) института, состоялся митинг рабочих Рязано-Уральской железной дороги, на котором была принята эсеровская резолюция об Учредительном собрании. Выступавший на этом же митинге А. В. Луначарский дал обещание, что его оппоненты не будут арестованы. Узнав о последовавшем за выступлением аресте А. А. Федодеева и Цили (Бурштейн), М. Л. Свирская получила пропуск в Наркомпросс, встретила А. В. Луначарского и бросила ему в лицо: «Только подлецы и негодяи дают безответственно честное слово» [10, с. 23].

В 1930 г. сильной была группа левых эсеров в Уфе и Шадринске. Характерна судьба Галины Ивановны Затмиловой (1906—1982 гг.). В середине 1920-х гг. она училась в Уральском политехническом институте в Свердловске, вышла замуж, с осени 1929 г. работала заведующей школы ликвидации безграмотности на Арамильской суконной фабрике. «Непосредственного отношения к коллективизации, — вспоминала она, — я не имела, так как сельсовет и фабрика принадлежали к разным ведомствам, но там я увидела, что такое коллективизация и раскулачивание на самом деле. До этого времени серьезного расхождения с политикой, проводимой нашим правительством, у меня не было, хотя трещины уже были. <…> Дискуссии 1927 г. не очень глубоко задели меня: в принципиальные споры я пускаться не могла — не была достаточно компетентна в этих вопросах, да и не очень много принципиальных вопросов поднималось у нас, комсомольцев. Дискуссии проходили больше по ячейкам, общего собрания всего коллектива я не помню. Конечно, резолюция всегда была за генеральную линию. Сразу после окончания месячника дискуссии собирались общие собрания ячеек, и всех оппозиционеров исключали из комсомола и из партии. Мне тогда это казалось справедливым, более того, я думала, что быть в организации, программу которой ты не разделяешь, невозможно. Потом их исключили из института. Вот уж с этим я была совсем не согласна. Так появились трещины в моем комсомольском мировоззрении, но все же я была еще далеко от трезвого понимания происходящего в стране настолько, что когда ко мне пришел товарищ, которого я очень уважала, и сказал: “Ты знаешь, где наши ребята, которых исключили из института? Они все в Верхне-Уральском политизоляторе”, я ему сердито ответила: “Ты мне таких вещей никогда не говори: я этому все равно не поверю!”. Но раскулачивание и коллективизацию я увидела собственными глазами, и они на меня произвели страшное впечатление, хотя, как я потом узнала, они в Арамильском сельсовете проходили более мягко, чем в других местах. Но эти толпы людей, выгнанных из их домов, дикие вопли женщин, плач детей — все это было так ужасно, что я долго не могла прийти в себя. Я подала заявление о выходе из комсомола. Ни осуждение товарищей, ни осознание того, что я ухожу в пустоту, не изменили моего решения» [3, с. 321—323]. В июле 1930 г., пережив развод, Г. И. Затмилова переехала в Шадринск, где познакомилась с эсерами. «После шумной комсомольской жизни, после постоянных споров, рассуждений, какая будет жизнь при социализме (мы не сомневались, что она будет хорошая, главное — справедливая), да еще после развода с мужем я чувствовала себя очень одиноко. Однажды ко мне подошел молодой человек, мы разговорились. Я спросила его: “Вы член партии?” Он пристально посмотрел на меня и ответил: “Некоммунистов”. Для меня это был гром с ясного неба. За все время моего пребывания в комсомоле я ни разу не задумалась о том, куда девались все политические партии, существовавшие до Февральской революции… Услышав такой ответ, я как-то даже растерялась и спросила: “Как же так?” Он не скрывая насмешки, посмотрел на меня и сказал: “Что же вы думаете, что те партии, которые существовали до революции и в период революции, сквозь землю провалились, что ли?” [3, с. 233]. Это был эсер-максималист А. С. Петров (1902—1936 гг.), он находился в движении с 1919 г. и избирался членом Центрального совета Союза эсеров-максималистов. В 1924 г. он сформировал и возглавил «Поволжскую группу революционной и социалистической молодежи», объединенную организацию левых эсеров и эсеров-максималистов в Нижнем Новгороде и Сормово [9]. Из воспоминаний Г. И. Затмиловой: «Однажды я зашла к нему [А. С. Петрову] и встретила у него еще двух человек. Один из них, рекомендуясь, сказал: “Егоров Павел Александрович”. Аркадий добавил: “Левый эсер”. Я опустилась на стул и сказала: ”Ой, я совсем запуталась, ничего не понимаю. Эсеры, левые эсеры, анархисты, максималисты — голова кругом идет”». “Не беспокойтесь”, — сказал Аркадий, — Павел Александрович вам все о себе расскажет” [3, с. 233]. 11 января 1931 г. Г. И. Затмилова вышла замуж П. А. Егорова (он вступил в партию эсеров в конце 1917 г., с 17 лет) и они переехали в Уфу, где жили товарищи по партии («И мне, и Павлу казалось просто немыслимым поехать в город, где нет товарищей»), и еще — Уфа была с 1930 г. последним местом ссылки «стариков» (четырех известных деятелей левоэсеровского движения — Марии Александровны Спиридоновой (16 октября 1884 — 2 февраля 1941 гг.), Александры Адольфовны Измайлович (1878—1941 гг.); И. А. Майорова и Ирины Константиновны Каховской (1888—1960 гг.). С ними Г. И. Затмилова имела в Уфе неоднократные встречи. И. К. Каховская, с 1905 г. — большевичка, с 1906 г. стала членом Союза эсеров-максималистов, в 1907 г. была осуждена к 20-летней каторге (на Нерчинской каторге она познакомилась с М. А. Спиридоновой и А. А. Измайлович), с 1917 г. примкнула к ПЛСР. Жизнь левых эсеров в Уфе как спецпоселенцев и их деятельность продолжалась «безгрозно» до 1937 г. [3, c. 228—237; 4, с. 247—250]. Основными направлениями деятельности эсерок помимо пропа- ганды своих политических взглядов (путем устной агитации и распространения антибольшевистских брошюр) и рекрутирования новых сторонников своего движения стало установление контактов с эсеровскими группами в других городах, особенно в столицах, снабжение продуктами заключенных по пути следования этапов по железной дороге, организация передач заключенным в тюрьмах и оказание помощи больным и ослабевшим товарищам.

Таким образом, регионами активизации эсерок на Урале в 1920—1935 гг. стали Южный Урал и Зауралье; локализация пребывания ссыльных эсеров была обусловлена стремлением предотвратить усиление позиций эсеров на Западном Урале, где их влияние в дореволюционный период было особенно сильным, и опасением усиления позиций эсеров на Среднем Урале в связи с ролью Свердловска как нового политического центра края. В связи с непрекращающи-мися политическими репрессиями против правых и левых эсеров и др., а также частой (не реже, чем через 3 года) сменой места их ссылок (эта мера была направлена на предупреждение установления прочных связей) Верхнеуральский политический изолятор и Челябинская пересыльная тюрьма как перевалочные пункты на этапах следования на Восток страны и обратно стали местами встреч, знакомств, передачи информации и выполняли роль своеобразных связующих центров. Попытка эсеров развернуть массовую работу среди женщин путем создания подконтрольных им беспартийных женских союзов, предпринятая в Зауралье, в условиях активного противодействия большевиков оказалась неудачной.