Этика, предрассудки и сверхъестественное в свете идей Л. Витгенштейна

Все дальнейшее можно считать пространным комментарием к утверждению Л. Витгенштейна «Как есть мир для высшего совершенно безразлично. Бог не проявляется в мире» [3, 6.432, с. 96]. В наши задачи не входит подробный историко-философский анализ обсуждаемых вопросов, мы обсудим проблему только в свете идей Витгенштейна и практики реальной жизни, лишь кратко коснувшись истории вопроса.

Витгенштейн избегает прямых определений Высшего или сверхъестественного: следуя его замыслу, мы должны понять, что не является Высшим, и затем распространить это понимание на все, что в состоянии помыслить. Витгенштейн стремится очистить наши представления от неосознанной абсолютизации происходящего, показав, что для этого нет никаких онтологических оснований: «Все, что мы видим, может быть также другим. Все, что мы можем вообще описать, может также быть другим. Нет никакого априорного порядка вещей» [3, 5.634, с. 82],

«...все происходящее и такое - случайно» [3, 6.41, с. 96].

Можно предположить, что приведенные высказывания Витгенштейна в первую очередь касаются «законов природы», как «априорного порядка вещей», но это не совсем так, и дело даже не в том, существуют законы природы или нет, важно то, как именно они мыслятся. А мыслятся они так, что даже признание их реальности, противоречащее буквальному прочтению ранних текстов Витгенштейна («Логико-философский трактат», «Лекция об этике»), не будет противоречить общей установке этих работ: идея Высшего, насколько можно понять Витгенштейна, предполагает разумность, субъектность и сверхъестественность Высшего, в то время как вера в закон природы, во всяком случае для современного сознания, в некотором смысле «механистична». Современный человек не склонен обожествлять те силы, которые организуют природу, считать их «субъектными», действующими сознательно. Сами законы полагаются, скорее, «естественными», нежели «сверхъестествен- ными», те. они мыслятся в неразрывном единстве с процессами, в которых они проявляются.

Поэтому приведенные высказывания Витгенштейна стоит учитывать, прежде всего, в сфере собственно человеческих смыслов и ценностей (в духе известной фразы «кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится» [1, с. 15]). Именно в этой сфере проявляется склонность людей верить в существование разумных и могущественных сил, способных управлять происходящим или произвольно его менять. Эти силы понимаются и чувствуются как нечто Высшее, сверхъестественное, хотя, с точки зрения Витгенштейна, их скорее следует считать искажением, принижением Высшего, нежели самим Высшим, поскольку Высшее, как он замечает, не вмешивается в события нашего мира, нашей жизни, не влияет на происходящее, делая его таким, а не иным. Иначе можно сказать, что наше представление о мире не должно учитывать гипотетические проявления Высшего: даже если мы в молитвах обращаемся к Высшему, мы не должны ожидать каких-либо гарантий участия Высшего в наших делах.

• 1.    Черная кошка, перешедшая дорогу, толкуется как знак судьбы - «не к добру». При этом неявно предполагается, что невидимому и всесильному Абсолюту, который распоряжается всем, что происходит, есть до нас дело, и нам посылается знак. Заодно фатальность приписывается и тому плохому, что должно произойти: оно становится неизбежным, предначертанным «свыше».

• 2.    Толкуя совпадения как знак судьбы, мы полагаем или чувствуем, будто мир специально распорядился, что бы все произошло так, а не иначе. К примеру, я не случайно зашел именно в этот бар, где встретил именно этого человека, который предложил мне именно ту работу, о которой я давно мечтал.

• 3.    В предсказаниях тоже предполагается некая абсолютная сила судьбы, которая неминуемо ведет события жизни к какой-то развязке. О том, какова будет эта развязка, свидетельствуют особые знаки (карты, кофейная гуща, линии на руке и т.п.). Предсказанные события своей жизни мы тоже полагаем отмеченными Абсолютом (предусмотренными судьбой как высшей силой).

• 4.    В тяжелых обстоятельствах мы иногда не вполне осознанно предполагаем, что за все наши мучения нам «воздастся», в других случаях ждем возмездия за проступки, или опасаемся, что высшая сила компенсирует неожиданное везение.

• 5.    У многих людей есть набор повседневных ритуалов, которые не слишком усложняют жизнь, хотя склонность к этому вовсе не безобидна.

• 6.    Здесь мы вынуждены коснуться темы, болезненной для некоторых форм религиозного сознания. Витгенштейн, очевидно, был религиозен, но не в традиционном ключе. Религиозные обряды он понимал, как аллегории, выражающие пиетет, благоговейное отношение к миру, чувствование смысла мира. Тем не менее, воплощенные в реальности «чудеса» с его точки зрения нельзя толковать как проявления Высшего, и, насколько можно судить, с его позиций не будет кощунством усомниться в сверхъестественном происхождении любого чудесного события. Поэтому мы рискнем и здесь предложить обратную интерпретацию, которую каждый может отвергнуть исходя из собственного мироощущения.

Обратная интерпретация; черной кошке, как и другим животным, надо передвигаться куда-то по своим делам. Наши пути с черной кошкой случайно пересеклись. А если случится что-то плохое, то это тоже будет просто обстоятельством, которого могло бы и не быть, будь я осмотрительнее, или будь физический мир иначе устроен.

Обратная интерпретация: никакая загадочная судьба не стоит за тем, что именно этот человек явился в бар в то самое время, когда я забрел в него. Просто мне повезло. Или, например, то, что два подходящих друг другу человека оказались в одном вагоне напротив друг друга (как в фильме «Москва слезам не верит») - это удача, но не более того.

Обратная интерпретация: миру или той силе, которая образует мир, нет дела до карт и кофе. Совпадение предсказания и реальности может быть лишь случайным.

Обратная интерпретация: Высшее не контролирует события моей жизни, возможно, дальше будет еще хуже. А может, мне повезет, или, возможно, у меня хватит воли и ума, чтобы изменить обстоятельства к лучшему.

Наиболее опасный вид ритуализации проявляется в клиническом состоянии (обсессивный синдром). Страдающие этим синдромом люди шагу не могут ступить, не оглядываясь на нечто невидимое, которое жестко их «контролирует». Ритуалы, как правило, иррациональны: мытье рук всякий раз новым куском мыла, хождение по определенным линиям, намеченным на тротуаре и т.п. Страдающие этой болезнью могут не знать, что одержимы Высшим. Но они, безусловно, приписывают миру желание и способность их контролировать и всю свою жизнь выстраивают в согласии с иррациональными «требованиями» Абсолюта, изо всех сил стараясь их распознать. Например, они оттачивают интуицию на том, в какую сторону должны смотреть носы ботинок в прихожей и т.п.

Обратная интерпретация: Куда смотрят носы ботинок, для высшего совершенно безразлично. Высшее не проявляется в том, куда смотрят носы ботинок, поскольку оно вообще нигде и никак не проявляется.

Итак, если дивный лик проявится на небосводе, произойдет чудесное исцеление, воскрешение и т.п., с позиции «Высшее не проявляется в мире» придется признать, что все эти поразительные события не означают ничего, кроме нарушения привычного хода вещей. Такие случаи можно считать неестественными, но не сверхъестественными, если понимать последнее в сакральном смысле, который имеется в виду, например, в религии. Невероятные события можно толковать как аномалии, как эффекты нездоровой психики, но для их сакрализации нет оснований, поскольку неясно, как должно проявляться сакральное и что вообще мы под этим понимаем, даже если, предположим, у нас есть интуиция, побуждающая использовать подобные выражения. Мы, конечно, можем прийти в изумление при виде лика на небесах, но, с другой точки зрения, можно заметить, что никаких надежных свидетельств вмешательства Высшего в нашу жизнь у нас не будет, что бы ни произошло: мало ли чем может являться лик на небе, глас с небес и прочие загадочные события. Скепсис такого рода выражал Сартр: «У одной сумасшедшей были галлюцинации: с ней говорили по телефону и отдавали приказания. На вопрос врача: «Кто же с вами разговаривает?» - она ответила: «Он говорит, что он бог». Но что же служило ей доказательством, что это был бог? Если мне явится ангел, то откуда я узнаю, что это и на самом деле ангел? И если я услышу голоса, то что докажет, что они доносятся с небес, а не из ада или подсознания, что это не следствие патологического состояния?» [5, с. 325]

Так или иначе, самое необычное явление, сколь угодно странное, есть всего лишь еще одна картина среди прочих картин, с которыми мы сталкиваемся в жизни, хотя и несколько необычная картина. Скажем так: она изображена теми же средствами, что и все прочие картины, тот же холст, те же краски. Вот в чем проблема: ничего сверхъестественного не может быть изображено естественными средствами, т.е. средствами, доступными обычному наблюдению и пониманию. Возможно, как уже было сказано, у нас есть интуиции, в связи с которыми мы склонны говорить о сверхъестественном, но у нас нет способа их прояснить и строго соотнести с тем, что происходит в жизни.

Об этом свидетельствует язык, который показывает границы всего, что мы в состоянии помыслить или представить: «Наши слова <...> это просто сосуды, способные сохранять и передавать значение и смысл, естественные значение и смысл» [2, с. 241]. Мы словно находимся под невидимым, но непроницаемым колпаком, который отграничивает нас от всего, что превосходило бы обыденное (или естественнонаучное) понимание мира, единственного понятного нам мира, в котором мы ничего не знаем и не можем знать о Высшем.

Если последовательно придерживаться позиции «Высшее не проявляется в мире», то это должно избавить от иллюзий, что происходящее означает нечто «сверх» того, что оно означает с позиции естественного опыта. Глубоко проникнуться идеей «Высшее не проявляется в мире» означает перестать видеть в происходящем предзнаменования, знаки «свыше», перестать верить в приметы, перестать ожидать от мира поощрения или наказания и в идеале избавиться от обсессивных реакций: перестать заботиться о положении ложки в тарелке, количестве шагов до остановки трамвая и т.п. Возможно, это выглядит слишком категорично или упрощенно, но на определенном уровне подобный инсайт видимо, должен состояться.

Остается, однако, вопрос: если Высшее в нашем мире никак не предъявлено и не может быть предъявлено, тогда как мы можем рассуждать об этом? Чего именно нет в нашем мире?

Витгенштейн говорит об особом взгляде на мир или точке зрения, с которой мир выступает как нечто мистическое [9, с. 308; 11, с. 40]. Предложения о мире, воспринятом в таком аспекте, оказываются бессмысленными, поскольку ничего не говорят о происходящем. Можно, например, удивляться тому, что мир существует, но существование мира - это не событие, не то, что сегодня есть, а завтра - нет. Мистическое удивление не имеет отношения к своеобразию каких-либо необычных вещей, оно касается всех вещей, независимо от того, какие они, поскольку необъяснимо и крайне загадочно само их существование: «Я удивляюсь небу, каким бы оно ни было» [2, с. 243].

Мир необъясним в своем существовании, само его существование - сверхъестественно, что и придает всем событиям нашей жизни оттенок мистического. Мы чувствуем волшебство мира, но полагаем, что это волшебство должно выразиться в необычных явлениях и связях между ними. Какую ошибку мы при этом совершаем? В поисках необычных объектов и ситуаций, нарушающих привычный ход вещей, мы «удваиваем» волшебство: то, что уже есть чудо, мы искажаем, или украшаем, преобразуем в воображении или восприятии в нечто такое, что в состоянии хоть как-то представить, и вместо чуда получаем подделку. То, что небо вообще есть, уже чудо, но мы желаем, чтобы оно украсилось ликом, что заставило бы нас удивиться и признать наличие чуда. Однако, таким образом мы отрицаем подлинное чудо.

Чудо, сверхъестественное есть мистический фон всех событий, но не какое-то определенное событие. Разглядеть этот фон невозможно, о нем ничего нельзя сказать: язык позволяет описывать только то, что происходит. Высшее не проявляется в особых событиях, поэтому относительно Высшего все события «равноценны».

Позиция «Высшее не проявляется в мире» означает бессмысленность, ошибочность или порочность мистификации происходящего, к чему многие из нас расположены в той или иной степени. Но людям, очевидно, свойственно и другое: очищенное от всякой мистификации ценностное отношение, реализуемое с позиции идеалов (должного, блага, прекрасного). Каков бы ни был статус таких идеалов, для нас они оказываются неким предельным мерилом ценности происходящего, и тем единственным, что мы могли бы соотнести с Высшим, не покидая почву реальности и здравого отношения к жизни.