Этносоциальное пространство в восточнославянском сообществе на Дону и Кубани в 1920-1930-е гг.: метаморфозы трансформации и особенности репрезентации этнической идентичности

В ходе модернизационных процессов в России на рубеже ХIХХХ вв. происходили глубинные общественные сдвиги, в том числе в области этносоциальных отношений. Трансформация социальноэкономических связей обусловливала изменения в сословном обществе, которое к этому времени переставало соответствовать вызовам времени, однако формально продолжало сохраняться, поскольку гарантировало статус и легитимацию доступа к определенным политическим и материальным ресурсам. На Юге России веками складывавшаяся социальная иерархия демонстрировала определенную устойчивость, поскольку в сельскохозяйственном регионе, где главным богатством оставалась земля, принадлежность к казачеству или к какой-либо категории крестьянства (например, коренное крестьянство) являлось важнейшим социальным маркером. Исходя из этого, сословная принадлежность и самоидентификация была более значимой, нежели этническая, которая в Российской империи не имела формального статуса.

Отмена сословий после революции 1917 г. сопровождалась процессом пересмотра сложившихся земельных отношений, перераспределением земли. Однако их социальная и историческая инерция продолжала оказывать значительное влияние на общественные отношения, социальную дифференциацию и самоидентификацию населения Дона и Кубани. Основная масса людей сохраняла прежнюю сословную идентичность. Казаки решительно отделяли себя от крестьян и наоборот. В этот же период советская власть стала проводить активный процесс национального строительства с целью изжить проявления продолжавшей сохраняться сословной розни, главной причиной которой оставался земельный вопрос.1 В данной связи актуальным представляется рассмотреть проблему репрезентации этнической идентичности населения Дона и Кубани, эволюцию их самоидентификации в ходе масштабных этносоциальных трансформаций в регионе. Проследить динамику внедрения «национальной» повестки, показать уровень её актуализации и значения для восточнославянского сообщества позволит оценить масштаб и характер «сословно-национального» вопроса на Дону и Кубани; а также выявить результаты политики Советского государства в области межнациональных отношений и социальной политики в 1920-1930-е гг. и степень её репрезентации в общественном сознании.

Смена идентичности, в том числе этнической, на уровне больших сообществ, в принципе, не является чем-то необычным, в том числе в новейшей истории. Применительно к истории юга России и Украины эти процессы являлись скорее нормой. Ярким примером может служить смена идентичности значительной части населения постсоветской Украины с русской на украинскую, в том числе на Донбассе, а после 2014 г. – с украинской на русскую2. Или натурализация жителей Украины, переехавших на постоянное место жительство в Россию, что фиксируется в снижении численности украинцев в структуре населения РФ по итогам переписей населения. 3 Данный феномен обусловливается близким этнокультурным пространством представителей восточнославянского сообщества, которые мимикрируют в зависимости от текущей политической и социальной конъюнктуры.

Схожие процессы актуализируются в настоящий момент в рамках интеграции исторических территорий РФ, где фактор этничности также представляет собой важный маркер идентификации их жителей. Хотя в отличие от советских времен графа «национальность» не является обязательной в паспорте, однако в некоторых официальных документах, а также при проведении переписи населения данный пункт по-прежнему учитывается. В этой связи одним из показателей этнической идентичности представляется, к примеру, выбор родителями для своих детей возможности изучать украинский язык в школах4. В Херсонской области украинский язык наряду с русским используется в делопроизводстве5.

Применительно к ситуации начала ХХ века, а также раннего советского периода 1920-1930-х гг. вопрос об этнической (национальной) идентичности только назревал. Специальных исследований, касающихся изучения данной проблемы в восточнославянской среде немного. Фрагментарно данная проблематика находит свое отражение в работах, посвященных казачьему вопросу и политике 254

украинизации, которая проводилась в южнороссийских и сопредельных регионах (УССР, в том числе Донбасс, Харьковская область, некоторые области Центрально-Черноземного района (Воронежская, Белгородская, Курская, Брянская области))6.

Однако политика украинизации отражала масштабную, важную, но лишь одну из сторон многосоставной политики национального строительства в восточнославянской среде. Одной из причин недостаточной разработанности данной проблематики является ограниченная источниковая база. Современные методики опроса и интервьюирования применительно к периоду 1920-1930-х гг. в силу естественных причин неприменимы. Тем не менее, используя определенный комплекс документов, представляется возможным реконструировать общие черты процесса складывания и трансформации этнической идентичности на Юге России в исследуемый период. К ним относятся данные переписей населения; делопроизводственные документы партийных и советских органов власти, где отложились сведения о национальном составе населения районов и округов; выступления делегатов различных совещаний, конференций и собраний партийных и советских структур по национальному вопросу; отчеты и записки компетентных органов, отслеживавших массовые настроения определенных категорий населения.

В настоящий момент существует ряд подходов к определению этнической идентичности на стыке междисциплинарности, в том числе этнопсихологии, этнологии и социологии7. При этом понятия «этническая идентичность» и «этническое самосознание» зачастую не рассматриваются как синонимы, поскольку этническая идентичность «это результат самокатегоризации, который достигает индивид в результате конструирования образа окружающего мира и своего места в нем»8. Иногда этническая идентичность, то, как её определяет сам человек, может не совпадать с официально принятой идентичностью, как это было, например, на Юге России в 1920-1930-е гг.

Юг России (РСФСР), также как, к примеру, и Юго-Восток УССР, в отличие от Центральной России, и после революции оставался регионом, где у восточнославянского населения этническая идентичность сложилась не до конца, особенно в сельских районах. Наиболее сплоченной частью местного социума являлось казачество, которое обладало устойчивым самосознанием, противопоставляя себя неказачьему населению. Хотя и среди казаков также имелись свои суботличия: донские казаки делились на «верховых» и «низовых»; кубанские казаки – на «линейцев» и «черноморцев.1 Каждая из указанных групп казаков сохраняла свои языковые и культурные традиции и обычаи. В ряде работ казачество квалифицируется в качестве субэтноса русского народа, который в исторической перспективе имел потенциал к оформлению в качестве самостоятельного этноса (народа). Однако данный процесс в силу исторических обстоятельств не был завершён9. Некоторые исследователи причисляют казаков к сословной группе10. Третьи – считают самостоятельным народом11. Вместе с тем, все признают, что казаки обладали самосознанием, в рамках которого они противопоставляли себя окружающему населению, что, в свою очередь, является неотъемлемым признаком этноса. Гражданская война, которая на Дону и Кубани носила в значительной степени сословный характер, обострила казачью идентичность. Однако большевики не считали казаков отдельным этносом или нацией, хотя и вынуждены были считаться с их корпоративной солидарностью.

Следует отметить, что попытка преодоления сословной замкнутости казаков предпринималась еще до революции. Например, проекты военного министра Д.А. Милютина предусматривали реорганизацию, а фактически упразднение казачьих войск на Дону и Кубани12. Попытка этнической дифференциации населения была предпринята в рамках переписи населения 1897 г. Главным маркером этничности фактически стал язык. На Дону и Кубани в качестве родного великорусский язык указали 66% и 42,5%, малороссийский – 28,1% и 47,4% соответственно13. Несмотря на то, что формально великоросское и малорусское наречия составляли часть единого русского языка, данная градация бралась в расчет для определения этнической/субэтниче-ской структуры в регионе. Советская национальная политика в целом унаследовала принцип этнической дифференциации, в основу которого был положен родной язык в качестве базового элемента определения этнической идентичности.

В сложившейся ситуации важнейшей задачей государственной политики являлось преодоление сословной инерции – фактически сохранявшихся межсословных перегородок, сословной замкнутости и неприязни посредством формирования этнической (национальной) идентичности. С учётом стремления большевиков сформировать в

России общество индустриального типа слом сословных барьеров, которые расценивались как пережитки феодальных порядков, представлялся задачей первостепенной важности. Нациестроительство, ставшее важнейшим направлением политики Советского государства в 1920-1930-е гг., напрямую затронуло и восточнославянское население. Этническая идентичность должна была прийти на смену сословной казачьей и крестьянской идентичности.

До 1920-х гг. этнонимы «украинец» и «русский», особенно в сельской местности на Юге России, использовались крайне редко. Характерно, что в некоторых краевых советских и партийных документах в 1920-е гг. наряду с этнонимами малороссы и украинцы, иногда использовалось обозначение «хохлы»15. В этом не было ничего уничижительного, поскольку многие крестьяне зачастую сами себя идентифицировали подобным образом, употребляя данный экзоэтноним16. Многие жители Дона и Кубани малороссийского происхождения называли себя «перевертнями». Первая полноценная перепись населения в Советском Союзе, прошедшая в 1926 г., должна была задать определенные рамки этнической идентификации восточнославянского сообщества, формализовать её в рамках трех национальных маркеров – русских, украинцев и белорусов, которые соответствовали титульным народам трех союзных республик – РСФСР, УССР и БССР.

Конструируя этнической ландшафт Дона и Кубани, Советское государство исходило из этнокультурной доминанты жителей региона, ядро которой составлял родной язык. За основу фактически был взят прежний опыт, использовавшийся при переписи 1897 г.17 Методика проведения переписи населения 1926 г. представляет значительный интерес, поскольку дает представление о текущих задачах национальной политики. Дополнительная инструкция гласила: «При обозначении народности по возможности избегать наименование «русский», стремясь дополнительными вопросами определить, точно ли является опрашиваемый «великороссом», «малороссом» (украинцем) и «белоруссом»»18. Очевидно, что данное уточнение требовалось в ситуации, когда значительная часть населения относила себя к русским вне зависимости от языка. Примечательно, что перепись 1926 г. учитывала также казачью принадлежность респондентов: «регистрация казачьего населения произведена была на личных листах, путем дополнительного отчета на вопрос 4-й о народности». После опроса о народности надлежало переписчику «делать в скобках отметку «казак», «не казак», по определению самого опрашиваемого»19. Таким образом, казаки не считались отдельной народностью (национальностью); первичной здесь выступала этническая (национальная) идентификация. Респондент мог быть русским и казаком или украинцем и казаком одновременно.

По итогам переписи 1926 г. в Северо-Кавказском крае было зафиксировано 3,8 млн русских (46,2%), 3,1 млн украинцев (37,4%), 50 тыс. (0,6%) белорусов. Большинство украинцев было зарегистрировано в Кубанском – 915,4 тыс. (61,5%), Донском – 498,3 тыс. (44%), Армавирском – 305,1 тыс. (32,9%), Сальском – 207,2 тыс. (43,9%) и Донецком – 206,5 тыс. (55,1%) округах20. Результаты переписи населения фактически подтвердили взятый ранее курс на украинизацию, которая приобрела широкий размах, особенно на Кубани. В рамках политики «изживания межсословной розни» украинизация имела целью завоевание доверия к советской власти со стороны кубанского казачества и крестьянства, поскольку предоставляло право культурного развития на родном языке21. В выводах и предложениях к докладу комиссии ЦИК и ВЦИК по вопросу о проведении украинизации в Северо-Кавказском крае отмечалось, что украинизацию необходимо рассматривать не только с точки зрения социально-культурной и педагогической, но и как классовую и национальную политику, как «средство советизации» и «окончательное изжитие сословной розни между украинской казачьей и иногородней бедноты и середнячества»22.

В своём выступлении на Краевом совещании по казачьему вопросу 22 июня 1925 г. А.И. Микоян, касаясь проблем кубанских казаков, отмечал, что «…многие из казаков ещё чувствуют себя полуукраинцами или чистыми украинцами – полухохлами или настоящими хохлами. Во всяком случае, они хотят читать и писать не по-русски, а по-украински»23. В данной связи, считал А.И. Микоян, необходимо было открывать украинские школы, «чтобы те слои казачьего населения, которые считают себя украинцами и хотят учиться по-украински, чтобы им дать эту возможность от имени всей Советской власти»24.

Политика украинизации как одно из направлений национального строительства в восточнославянской среде должна была преодолеть пограничную, неустойчивую этническую идентичность. На III Краевой партийной конференции в декабре 1925 г. А.И. Микоян отмечал: «На Кубани некоторые говорят: «Я не украинец, и не великоросс, а я казак, кубанец и у меня свой язык»25. В письме В.М. Молотову А.И. Микоян признавал: «…надо понимать, что в этом вопросе, по отношению к украинизации, мы не находим полной поддержки среди всего украинского населения, между прочим этим и объясняется наша недостаточная энергичность и решительность в этом вопросе. Значительные слои казаков и крестьян с украинским происхождением настолько обрусели, что возврат к украинизации для себя не допускают – это одна группа; вторая группа считает: «Мы не украинцы и не великороссы, мы «кубанцы»»; третья группа, которая желает украинизироваться в отношении школ, языка и проч. Мы идем навстречу желаниям этой последней группы, но и не ведём политики навязыва- ния украинизации по отношению к первым двум группам, не желающим слышать об украинизации»26.

Признавая объективные трудности в ходе формирования устойчивой этнической идентичности среди украинизируемого населения, краевое руководство призывало руководителей низшего и среднего звена проводить активную работу среди населения региона. На III Краевом съезде Советов отмечалась необходимость провести «подготовительную работу среди населения. Без этой работы начинать украинизацию не можем». На аргументы о том, что основная масса населения не желает украинизации, следовало утверждение: «Мы должны их переубедить… Те цифры, которые выявила перепись, показали, что на Северном Кавказе живёт 3 с лишим миллиона украинцев. Какое мы имеем политическое и моральное право лишать это население развивать свою культуру, поднимать культурный уровень на своём языке»27.

Показательна в данном случае демонстрация своей этнической идентичности со стороны самого украинизируемого населения, которая находит некоторое отражение в выступлениях низовых активистов. Представитель Кубанского округа на краевом совещании по казачеству Голубенко, характеризуя настроения казаков в станице Старощербиновской, передавал их слова: «…Вот мы черноморцы, не украинцы, не русские… детей учат в школах украинских потому только, что там книжки дают бесплатно, а в других школах бесплатно не дают. А как идет хлопец в школу и начинает узнавать, что такое «спилка» за слово, тут он говорит, и учитель не знает, как начали читать такой язык ломанный. Я не возражаю, он нужен язык, но где прививается. Нам легче говорить по-русски, но нас хотят перековеркать, но нам не ладно это»28.

Особенности этнической идентификации населения можно проследить также в ходе анализа материалов компетентных органов, которые осуществляли мониторинг ситуации на местах. Применительно к украинизации школы в одной из справок ОГПУ отмечалось: «Все кругом говорят на русском языке, а потому нужно изучать русский язык, украинский язык не наш, мы, перевертки, лучше понимаем русский язык, чем украинский (станица Пашковская Кубанского округа)»29. В станице Уманской того же округа казаки жаловались: «Небось своего дитыну на русский учат, а як казаченя, то хай по-хохлатски балака-ет»30. В Донском округе, отмечалось в справке, заведующий русской школой станицы Ново-Минской был завален заявлениями родителей с просьбами о переводе их детей из украинской школы. В заявлении обычно указывалось: «Прошу принять моего мальчика, ученика украинской школы, перечислив его в Вашу, так как я не считаю себя украинцем и желаю, чтобы он обучался по-русски»31.

Таким образом, с одной стороны, официальная установка на единство языка и этнической идентичности считывалась местным населением, которое первоначально поддержав украинизацию, через некоторое время, не видя её перспектив, в том числе из-за трудностей изучения украинского языка, его невостребованности, стали в массовом порядке отказываться от украинской идентичности. В станицах и селах, где проживало казачье и крестьянское население малороссийского происхождения, попадавшее в разряд украинцев, наблюдался процесс смены этнической идентичности в зависимости от текущей конъюнктуры. Данный процесс в количественном выражении принял массовый характер поскольку, согласно правилам переписи 1926 г., национальность всей семьи в сельской местности определял домохозяин32.

С другой стороны, не всегда язык определял этническую идентичность. Среди кубанских казаков, которые идентифицировали себя в качестве украинцев, в большинстве случаев родным языком указывался русский, хотя в повседневной жизни они использовали «балачку», официально считавшуюся частью украинского языка. По итогам переписи 1926 г. в Северо-Кавказском крае проживало 2,3 млн казаков, или 27,5% населения региона. Около 1,3 млн казаков (главным образом донских и терских) идентифицировало себя в качестве русских, 960 тыс. – украинцев. Однако примечательно, что 665,1 тыс., или почти 70% из них родным языком указали русский, в то время как украинский – только 294,5 тыс.33 Вполне вероятно, что данный парадокс был отголоском имперского прошлого, когда кубанские казаки чувствовали себя частью единого русского имперского пространства, а также стремились сохранить свою инаковость среди крестьян. Кроме того, значительную часть кубанских казаков составляли «линейцы», которые в отличие от «черноморцев» были значительно ближе к русской языковой и культурной норме.

Несмотря на активную политику украинизации, прежде всего в Кубанском округе, устойчивой украинской этнической идентичности к началу 1930-х гг. среди основной части украинизируемого населения не сложилось. Более того, на Кубани все чаще стали слышны призывы к формированию особой кубанской идентичности, то есть возникла угроза регионализации. Согласно данным ОГПУ наряду с отрицательным отношением населения к украинизации, «особо следует отметить неоднократно встречавшиеся заявления о необходимости изучения «своего кубанского языка», а не чужого украинского». Некоторые местные методисты считали необходимым создать новый букварь, составленный на основе местного наречия. В ряде станиц Донского и Кубанского округа отмечался рост общественных настроений в пользу изучения «родного кубанского языка».

Так, в Уманском районе Кубанского округа ряд родительских собраний вынесли постановление о желании изучать в школах «родной кубанский язык». В некоторых случаях (станица Старобешевская Донского округа) доходило до того, что «на вопрос: какой язык они желают изучать – русский или украинский, отвечают: «Наш кубанский»»34.

Сворачивание политики украинизации и белорусизации после 1932 г. обусловило рост динамики складывания русской идентичности в регионе. Быстрее всего этот процесс проходил в городах, чьё население увеличивалось за счёт миграции из сельской среды. Городская культура, остававшаяся русской по своему культурному и языковому содержанию со времён Российской империи, являлась мощным средством социальной интеграции прибывавшего в города украиноязычного населения.

В округах Северо-Кавказского края с преобладанием украинцев подавляющая часть городских жителей идентифицировала себя в качестве русских (великороссов). Наиболее показательным примером в этом отношении являлся Таганрогский округ, с 1920 по 1924 гг. входивший в состав Донецкой губернии Украинской ССР. Если в целом по округу 71,4% населения причисляли себя к украинцам, то в самом Таганроге украинцев насчитывалось 34,6%, в то время как русских – 55,2%35. Аналогичная картина наблюдалась в других городах Дона и Кубани, в том числе в Краснодаре – административном центре самого крупного украиноязычного округа в Северо-Кавказском крае. В Кубанском округе украинцев насчитывалось 915,4 тыс. (61,5%), русских – 498,1 тыс. человек (33,4%); в Краснодаре ситуация была зеркальная: русских – 83,4 тыс. (51,3%), украинцев – 48,6 тыс. человек (29,9%)36.

В 1930-е гг. процесс смены украинской этнической идентичности на русскую приобрел массовый характер. Как отмечает А.В. Баранов, процессы «русификации» малороссийского (украинского) населения на юге имели добровольный характер37. Масштабные социальные трансформации советского общества в 1930е гг. во время всесоюзной переписи 1939 г. обусловили изменение национального баланса на Дону и Кубани. Русское население Краснодарского края и Ростовской области составило 87% и 90% населения соответственно. Важнейшим фактором формирования русского этнического пространства на Дону и Кубани, стала советская школа, которая унифицировала и активно распространяла литературную норму русского языка. Хотя местные региолекты еще долго сохранялись на бытовом уровне и в значительной степени продолжают оставаться частью языкового и культурного пространства современного Юга России.

Таким образом, можно сделать следующие выводы. К началу 1920-х гг. на Дону и Кубани среди восточнославянского населения 261

в силу исторических обстоятельств не сложилось устойчивой этнической (в советской традиции – национальной) идентичности. Процессы её складывания в южных регионах отставали от остальной части европейской России, на которую значительное влияние оказывали столичные города и крупные промышленные центры, а также в целом моноэтничность населения. На Дону и Кубани актуальность по-прежнему продолжала сохранять сословная идентичность, особенно в зонах смешанного проживания казачье-крестьянского населения. Политика национального строительства, которая стала ключевым направлением национальной политики Советского государства в 1920-1930-е гг., активным образом затронула восточнославянское большинство региона. Одной из главных задач было преодоление сословной розни, сближение казачества и крестьянства, прежде всего на Кубани, на основе общей языковой и близкой культурной нормы. Главным маркером официально признанных этнических идентичностей – русской, украинской и белорусской, был язык, чем обусловливалась политика украинизации и белорусизации. В данной связи целесообразно рассматривать украинизацию в качестве одного из элементов национального строительства в восточнославянской среде и попытку обеспечить политическую лояльность со стороны кубанского казачества и иногороднего крестьянства, значительную долю которого составляли жители, являвшиеся потомками переселенцев с территории Малороссии.

Основная масса населения мимикрировала, приспосабливаясь к национальной политике большевиков. Она исходила главным образом из позиции практического удобства и приспособления под окружающую социально-политическую действительность. Русская и украинская (малороссийская) идентичность в условиях Дона и особенно Кубани были настолько близки, что чёткую грань между ними провести было порой совершенно невозможно. В зависимости от конкретной ситуации человек определял себя как русский, украинец или белорус, что позволяет говорить о феномене «пограничной», «плавающей», или «текучей» идентичности. По мере нарастания сложностей с проведением политики украинизации значительная часть населения меняла свою идентичность с украинской на русскую. С течением времени также стали наглядно проглядываться процессы регионализации, формирования региональной идентичности (кубанцы, черноморцы), что воспринималось как рост сепаратизма и повлекло за собой сворачивание политики украинизации и белорусизации. Результатом этого стал динамичный процесс «русификации», в ходе которой основная масса населения выбрала русскую этническую (национальную) идентичность. Сворачивание украинизации на фоне процессов урбанизации и охвата населения централизованной совет- 262

ской системой образования привело к формированию на Юге России общерусской идентичности у подавляющей части представителей восточнославянского сообщества.