Эволюция эпистемологической стратегии: от системного подхода к постнеклассической рациональности

,

к концу столетия все отчетливее стала проявляться внутренняя напряженность в его использовании, связанная с распространением системной методологии на сферу социально-гуманитарного познания. Ключевой эпистемологической проблемой, выявившейся в ходе рефлексии этого процесса, стал вопрос о статусе наблюдателя и – шире – о границах объективации социальногуманитарной реальности. Если физика и биология в рамках системного подхода могли позволить себе оперировать онтологизированными моделями «системы как таковой», то социальногуманитарное познание неизбежно сталкивалось с феноменом «встроенности» исследователя в ту самую систему, которую он описывает. Это внутренне противоречие, как показано в настоящей статье, привело к постепенному размыванию представлений о классическом системном подходе и формированию того, что в современной философии науки принято обозначать как постнеклассическая рациональность. В терминах анализа трансформации эпистемологических стратегий это означало переход от поиска субстанционального единства объекта к рефлексии условий и средств познания исследуемого объекта.

Особый интерес в этом контексте представляет наследие советской философско-методологической школы, которое часто ошибочно трактуется исключительно как идеологически ангажированное. Цель данной статьи – реконструировать логику этого эпистемологического перехода, показав, что именно в работах представителей советского системного проекта была разработана концепция, позволяющая осмыслить системность не как свойство самой реальности, а как особую исследовательскую стратегию, эффективность которой определяется мерой ее рефлексивности.

Истоки системной парадигмы: от тектологии к общей теории . Формирование классической системной парадигмы, как традиционно отмечается в историко-научной литературе, представляло собой ответ на кризис редукционистских и элементаристских стратегий познания, характерных для науки конца XIX – начала XX в. Этот кризис был обусловлен не только внутридисципли-нарными факторами, но и осознанием того, что исследование изолированных элементов, взятых вне их отношений, не способно породить знание о целостных свойствах – эмерджентных качествах, несводимых к сумме свойств частей. В философско-методологическом контексте происходил переход от субстанциальной онтологии к реляционной, где приоритет получают связи, инварианты взаимодействий и структурные паттерны.

При этом в качестве предыстории становления системного подхода в отечественной литературе обычно упоминают всеобщую организационную науку А.А. Богданова и лишь затем общую теорию систем (ОТС) Л. фон Берталанфи1.

А.А. Богданов, разрабатывая всеобщую организационную науку – тектологию, исходил из предпосылки, что организационные принципы и закономерности едины для любых объектов, независимо от их конкретной природы (Богданов, 2025). Важно подчеркнуть, что его замысел был не просто метафорической экстраполяцией, а претендовал на статус строгой теории, оперирующей такими понятиями, как конъюгация (соединение комплексов), ингрессия (вхождение одного комплекса в другой) и дезингрессия (распад организованности). Вследствие этого его проект содержал в себе изначальную двойственность: с одной стороны, он предлагал универсальный язык для описания любых организованностей, с другой – рисковал утратить специфику качественно различных типов систем, подводя их под единые формальные схемы, где онтологическая разнородность объектов нивелируется в пользу синтаксической однородности описаний.

В любом случае о влиянии идей А.А. Богданова на формирование системного мышления можно говорить начиная с 70–80-х гг. прошлого века. В современных исследованиях подчеркивается, что тектологию А.А. Богданова можно воспринимать как представление о совокупности топологических структур, согласование которых основано на внутреннем единстве описываемого объекта и когерентности внутренних признаков (Клейнер, 2024: 26).

В свою очередь, Л. фон Берталанфи, признанный основатель системного подхода в научном познании, разрабатывая программу общей теории систем, стремился к преодолению дисциплинарной фрагментации, с иных – биологических и теоретико-системных – оснований (Bertalnffy, 1968). При этом, как подчеркивает В.Н. Садовский, Л. Берталанфи ставил перед собой задачу сформулировать «доктрину» (ОТС), которая была бы применима к «системам» в целом (Садовский, 1974: 21–22).

В рамках теории общих систем Л. фон Берталанфи определял в качестве ключевого концепта принцип эквифинальности (equifinality) – свойство сложной системы приходить к окончательному состоянию, инвариантному относительно разнообразия исходных предпосылок, и, что имеет фундаментальное значение, при существовании возможных траекторий развития. Этот подход, по мысли самого Л. фон Берталанфи, отражал существенные изменения в понятийной картине мира, принесенные XX в., где предметом науки становится не столько субстанция, сколько организация.

В отличие от классической термодинамики, ориентированной на закрытые системы и возрастание энтропии, Л. фон Берталанфи показал, что живые и социальные системы способны к поддержанию динамического равновесия за счет обмена веществом, энергией и информацией со средой.

Однако и «доктрина» Л. фон Берталанфи, при всем ее эвристическом потенциале, столкнулась с той же фундаментальной трудностью: стремление к универсальности неизбежно влекло за собой абстрагирование от содержательных особенностей конкретных систем, что создавало риск подмены анализа сложных объектов их упрощенными формально-структурными моделями. Как позднее отмечал П.К. Анохин, общая теория систем продолжительное время функционировала в качестве формального инструментария, не всегда подкрепленного физиологическим либо конкретно-научным наполнением (Анохин, 1978: 56). Более того, критика ОТС обострилась к 1970-м гг.: указывалось, что изоморфизм законов различных классов систем часто постулируется, но редко доказывается конструктивно. Тем не менее именно противоречие между универсалистскими амбициями и конкретно-научной «укорененностью» системного подхода стимулировало плавный переход к постнеклассической рациональности, где акцент сместился с поиска «вечных» структурных инвариантов на анализ процессов самоорганизации, нелинейности и включенности наблюдателя в конструкцию описания.

Проблема наблюдателя и границы объективации . Указанное противоречие, не приведя к отказу от системной методологии, инициировало ее глубинную трансформацию – сдвиг от исследования систем как онтологически независимых целостностей к анализу систем, конституируемых актами наблюдения и описания.

Вопрос о статусе наблюдателя при системном анализе социальной реальности, по сути, предстал как узловой пункт, вокруг которого концентрируется полемика относительно пределов применимости классических системных моделей. Согласно позиции В.С. Степина, постнеклассический тип рациональности фиксирует неустранимую вовлеченность познающего субъекта в контекст изучаемых процессов, причем не только в ее социально-технологическом измерении, но и в собственно когнитивном аспекте, опосредованном используемыми средствами и операциями наблюдения (Степин, 2012). В области социально-гуманитарного знания данная вовлеченность обретает специфический характер: исследователь лишен возможности занимать внешнюю позицию по отношению к собственному объекту, поскольку сам представляет собой элемент той самой системы, которую пытается описать. Так, в социальных и гуманитарных дисциплинах итоги наблюдения оказываются в значительно большей степени обусловлены личностными характеристиками наблюдателя, его мировоззренческими установками и ценностными ориентациями, нежели это имеет место в науках естественных. В этом пункте классический системный подход, ориентированный на поиск объективных инвариантов организации, сталкивается с эпистемологическим вызовом: любое системное описание уже предполагает процедуры селекции, агрегирования и различения, которые не могут быть полностью вынесены за скобки. Иными словами, наблюдатель не просто регистрирует предсуществующие системные свойства, но активно формирует их, задавая границы системы, выбирая язык описания и фиксируя релевантные уровни абстракции.

Этот поворот к проблеме наблюдателя обнаруживает фундаментальную взаимосвязь с физикой XX столетия (принципом дополнительности Н. Бора, квантово-механической проблемой измерения), а также с кибернетикой второго порядка Х. фон Ферстера, постулирующей, что мы не отображаем, а изобретаем, конструируем мир (Князева, 2014: 32; Foerster, Pörksen, 1998).

В итоге в социальных и исторических науках рефлексивность приводит к пересмотру статуса самих системных моделей: они перестают быть нейтральными описаниями и осознаются как «интервенции», способные изменять поведение системы (так называемый «эффект обратной связи с прогнозом»). В связи с этим уместно говорить о формировании постнеклассической рациональности как исследовательской программы, в которой классические системные принципы – иерархичность, эквифинальность, гомеостазис – дополняются принципами нелинейности, неопределенности, множественности траекторий и, что важнее всего, принципиальной неустранимости наблюдателя из описания. Как убедительно показали И. Пригожин и И. Стенгерс, в нелинейном мире сам акт описания выступает фактором, изменяющим вероятностные распределения будущих состояний (Пригожин, Стенгерс, 1986).

Постнеклассический субъект в отличие от предшественников входит в познаваемую им систему как активная составляющая этой системы. Данное обстоятельство коренным образом трансформирует классические представления о природе научной объективности. Если в классической науке господствовала установка на элиминацию всего, что связано с субъектом и процедурами его познавательной деятельности, то в социально-гуманитарной сфере такая элиминация оказывается не только нежелательной, но и невозможной, поскольку именно включенность исследователя в систему выступает условием адекватного понимания ее внутренней динамики.

Эта ситуация приводит к необходимости пересмотра самого понятия системности. Классический системный подход, сформировавшийся под влиянием общей теории систем Л. фон Берта-ланфи, исходил из возможности построения онтологизированных моделей систем, претендующих на отражение объективных структурных характеристик реальности. Переход от классической к постнеклассической рациональности знаменует собой фундаментальный сдвиг в понимании природы научной объективности. Поскольку постнеклассическая рациональность включает ценностно-целевые структуры субъекта в состав объяснения, объект исследования оказывается «человекоразмерным» (Степин, 2012). В конечном счете традиционное понимание системы оказывается вторичным. Ведь то, что мы называем системой, определяется способами «сборки» элементов, ее составляющих, которые, в свою очередь, оказываются предметом обсуждения. В противном случае наше знание о системе оказывается «элементаристским», поскольку элементы есть нечто изначальное по отношению к системе.

Таким образом, переход от классической системной парадигмы к постнеклассической знаменует собой не просто смену метафор, но перестройку самой эпистемологической стратегии от вопроса «как устроена система сама по себе?» к вопросу «как мы конструируем систему в акте наблюдения и каковы пределы этой конструкции?».

Советская философско-методологическая школа: от идеологического контекста к эпистемологической рефлексии . Особый интерес в контексте обсуждаемой проблематики представляет «системное наследие» советской философско-методологической школы, которое часто трактуется исключительно как идеологически ангажированное. Это отчасти справедливо, поскольку советский «системный проект», безусловно, сложный феномен, где идеологически ангажированные элементы переплетались с поисками новых научных путей, профессионализации и автономности философского знания.

Одним из главных вопросов, вокруг которого разворачивались дискуссии, было соотношение системного подхода и марксизма. Этот идеологический контекст накладывал глубокий отпечаток: системные исследования должны были быть не просто научными, но и «правильными» с точки зрения диалектического материализма. Как подчеркивалось в ранних работах ведущих основателей советского проекта, гносеологическая база методов познания сложных объектов («органичных целых») впервые была сформулирована в марксизме (Блауберг и др., 1978). Такая установка, с одной стороны, открывала возможности для концептуального синтеза, позволяя опереться на категориальный аппарат диалектики, но с другой – создавала жесткие рамки, в которых системный подход должен был не столько проблематизировать заданные философские положения, сколько подтверждать их.

Ведущей институциональной структурой, обеспечивавшей развитие системной методологии на рубеже 1960–1970-х гг., выступил сектор системных исследований, организованный в рамках Института истории естествознания и техники АН СССР. Деятельность этого подразделения, неразрывно ассоциируемая с именами И.В. Блауберга, В.Н. Садовского и Э.Г. Юдина, концентрировалась на развитии философско-методологических основ системного анализа, его адаптации к пара-дигмальным установкам диалектического материализма, а также на историко-научной рефлексии данного направления (Юдин, 2008: 29).

Программным манифестом данного направления явился коллективный труд «Проблемы методологии системного исследования» 1970 г. В нем утверждалось, что системный подход выступает формой реализации эпистемологических и диалектических принципов в ходе изучения процессов, протекающих в природной, социальной и познавательной областях (Проблемы методологии…, 1970: 10–12). В опубликованной позднее монографии «Становление и сущность системного подхода» 1973 г. И.В. Блауберг и Э.Г. Юдин реализовали концептуальную реорганизацию логикометодологического базиса системных исследований, а также обозначили его методологическую роль по отношению к конкретно-научному знанию (Блауберг, Юдин, 1973).

В результате в работах Э.Г. Юдина, В.Н. Садовского, И.В. Блауберга и представителей системно-деятельностного подхода была сформулирована концепция исторической эволюции типов научной рациональности, где системная парадигма предстала не как раз и навсегда данный канон, а как динамичная исследовательская программа. Тем самым эти авторы осуществили деликатную эпистемологическую операцию: они показали, что системность – это не свойство самой реальности, а особая эпистемологическая стратегия, чья эффективность определяется мерой ее рефлексивности. В итоге было показано, что отличительной особенностью системного исследования, согласно Э.Г. Юдину, оказывается введение нового подхода к рассмотрению объекта и смена ориентации всего познавательного процесса, которая сводится к установке на конструирование интегрального, целостного образа изучаемого явления (Юдин, 1997: 141).

Анализ публикаций сектора показывает, что его участники стремились не просто к набору методов, а к целостной эпистемологической рамке. Именно в этом пункте советский проект смыкается с современными дискуссиями о новой эпистемологии.

Системная парадигма как методология трансляции. Ключевые метаморфозы, которые характеризует современное состояние системной парадигмы, обусловлены переносом фокуса с онтологии на методологию, с субстанции на отношение, с жесткой структуры на самоорганизующуюся сложность. Системный анализ в его классическом варианте стремился к определению инвариантных структур, лежащих в основе многообразия явлений. Современная системная парадигма, напротив, все больше осознает себя как разработка процедур трансляции между различными языками описания.

Это смещение имеет глубокие эпистемологические основания. Оно предполагает отказ от представления о существовании «системы мира» – единственной истинной онтологии, которая может быть открыта познающим субъектом. Вместо этого утверждается идея «мира систем» – множества возможных онтологий, каждая из которых имеет право на существование в рамках определенного исследовательского проекта. Задача системного аналитика в этой ситуации состоит не в том, чтобы выбрать «правильную» онтологию и отбросить «неправильные», но в том, чтобы установить отношения перевода и согласования между различными онтологическими горизонтами.

«Трансляция не предполагает сведения одного языка к другому, но требует установления правил соответствия, позволяющих осуществлять коммуникацию при сохранении различий» (Розов, 2008: 187). Именно эта способность к трансляции и составляет, по нашему убеждению, главный результат той эпистемологической работы, которая была проделана в XX в., в том числе во многом благодаря рефлексивному потенциалу, заложенному в советском проекте системных исследований.

Именно в этом контексте приобретает особую значимость рефлексивный потенциал, заложенный в советской традиции системных исследований. «Рефлексия выступает как механизм, обеспечивающий переход от одного способа видения к другому, позволяя субъекту осознать границы собственной методологической позиции» (Семенов, 1990: 103). Без такого рефлексивного осознания множественность онтологий неизбежно ведет либо к релятивизму, либо к эклектике. Рефлексия же позволяет превратить эту множественность из препятствия в условие – условие подлинного единства, которое не дано априори, но конституируется в процессе коммуникации и согласования.

Процесс трансляции отнюдь не предполагает сведение одной знаковой системы к другой; напротив, он требует выработки корреспондирующих принципов, которые обеспечивают взаимодействие (диалог) при сохранении исходной гетерогенности. Именно эта способность к трансляции рассматривается в качестве ключевого итога эпистемической деятельности, осуществленной в XX столетии, достигнутого в немалой степени благодаря рефлексивному ресурсу, выработанному в советской традиции системных исследований.

Рефлексия здесь выступает инструментом, опосредующим смену когнитивных перспектив и позволяющим субъекту осознать ограничения собственного методологического горизонта. При отсутствии такой рефлексивной работы столкновение множественных онтологий с неизбежностью ведет либо к релятивизму, либо к неорганичной эклектике. Рефлексия преобразует данную множественность из помехи в условие подлинного единства, которое не обладает априорным статусом, но возникает в процессе коммуникативного взаимодействия и согласования.

Таким образом, единство, которое сегодня обретается в рамках системной парадигмы, имеет не субстанциональный, но коммуникативный характер. Оно не дано в объекте, но конституируется в пространстве междисциплинарного диалога как результат согласования эпистемологических позиций.

Заключение . Анализ позволяет сделать вывод о том, что эволюция системного подхода от классических форм к постнеклассической рациональности представляет собой закономерный процесс, обусловленный внутренней логикой развития научного познания, в особенности спецификой социально-гуманитарной предметной области. Ключевым фактором, инициировавшим эту эволюцию, стала проблема статуса наблюдателя и границ объективации социальной реальности. Встро-енность исследователя в описываемую систему сделала невозможным сохранение классических представлений о системности как онтологическом свойстве объектов, потребовав перехода к пониманию системности как рефлексивной эпистемологической стратегии.

Наследие советской философско-методологической школы, представленное работами И.В. Блауберга, В.Н. Садовского и Э.Г. Юдина, в этом контексте приобретает особое значение. Эти авторы не только внесли фундаментальный вклад в разработку философско-методологических оснований системного подхода, но и предложили концепцию, позволяющую осмыслить системность в ее динамике и рефлексивности. Именно в их работах была осуществлена та деликатная эпистемологическая операция, которая позволила перейти от поиска субстанционального единства объекта к рефлексии над единством средств и условий его познания.

Современные дискуссии о новой эпистемологии продолжают эту линию, развивая представления о системности как способе удержания множественности в рамках коммуникативного сообщества. Постнеклассическая рациональность, актуализируя проблематику целостности и расширяя рамки системного подхода, создает предпосылки для интеграции классических и неклассических идеалов научности в новую, более сложную систему познавательных установок, адекватную природе социально-гуманитарного познания.