Эволюция взглядов Эрнста Юнгера на проблему нигилизма: от героического реализма к критике культуры

Понятие нигилизма (от лат. nihil - ничто) начало использоваться еще в Средневековье, однако в собственно философском смысле оно стало употребляться значительно позднее. В современном значении - как обозначение отрицания общепринятых моральных и культурных ценностей - термин утвердился лишь в ходе полемики вокруг немецкого идеализма. Считается, что одним из первых слово «нигилизм» в философском контексте использовал Ф.Г. Якоби, который в 1799 г. в «Открытом письме к И.Г. Фихте» назвал нигилизмом идеализм [8, c. 149]. В 1813 г. уже сам Фихте использовал этот термин, принимая его как возможное обозначение собственного учения, понимаемого как доказательство абсолютного ничто. В 1829 г. Г.В.Ф. Гегель назвал учение Якоби нигилистическим, поскольку Бог в философии Якоби предстает лишь как бесконечное, абсолютно неопределенное, т.е. нигилистическое существо [4, c. 570–571].

Термин «нигилист» также закрепился во французской и немецкой литературе конца XVIII – начала XIX вв. Нигилист того времени – это в первую очередь человек, ищущий самого себя вопреки заранее заданным культурным ориентирам и нормам и опирающийся на собственные чувства и переживания. Одна из частей труда «Приготовительная школа эстетики» писателя и мыслителя Жана Поля (И.П.Ф. Рихтера) посвящена размышлению о т.н. «поэтических нигилистах», творчество которых характеризуется сильным субъективизмом, дистанцированием от действительности, безразличием к реальности [4, c. 568–569].

Однако устоявшееся понимание нигилизма пришло в философию через разработку этого понятия

Ф.В. Ницше. Нигилизм был осмыслен им как новая эпоха европейской цивилизации, характеризующаяся отходом от общепринятых культурных и моральных ценностей (в первую очередь христианских), отказом от прежних целей и утратой четкого ответа на вопрос «зачем?». Нигилизм всеохватен: нет такой сферы человеческой жизни, которую он не затронул бы. Нигилист, по Ницше, – это человек нового типа, который уничтожает привычные нормы, превращая их в ничто. Он заново открывает свою силу и волю к власти, долгое время подавлявшуюся христианством, которое на протяжении веков задавало ценности и смыслы западного общества, и обращает внимание на свои жизненные инстинкты [9, c. 40–45].

Но для того, чтобы у человека была возможность устанавливать ценности самостоятельно, прежде необходимо освободить мир от старых смыслов – именно эту задачу и выполняет нигилизм. Требуется понять, что христианские идеалы – равенство, покорность, чувство долга, а вместе с ними и естественно-научные познавательные ценности суть лишь иллюзии, скрывающие подлинную человеческую сущность – волю к власти. В мире, где господствуют иллюзии, происходит упадок самой жизни. Расцвет подобного господства Ницше относит к Новому времени, когда человек окончательно утвердился в убеждении, будто подлинная цель его жизни и ее значение лежат за пределами актуального мира, в сверхчувственном [9, c. 33–45]. Вследствие этого человек утрачивает способность обращать внимание на себя здесь и сейчас, довольствуясь лишь кажущимся наличием смысла. Однако человеку свойственно стремление к знанию, и именно оно неизбежно приводит его к пониманию, что мир не несет в себе какого-либо изначально заданного смысла, а его собственная жизнь не имеет изначальной ценности. Подобное понимание упадка, к которому привела прежняя мораль, и выражается в нигилизме.

Нигилизм утверждает смерть Бога как отказ от христианской системы ценностей и морали, являющейся одним из главных источников распространения иллюзий, а также признает тотальность ничто, которое, в отличие от всех привычных смыслов, реально наличествует в мире. Активный нигилизм утверждает и ценит ничто как таковое, он разрушает старые неистинные смыслы в угоду признания тотальной безосновности и бессмысленности. Нигилизм, согласно Ницше, подсвечивает господство вечного возвращения, в котором ничто и бессмысленность повторяются без конца, доказывая отсутствие какого-либо единого высшего смысла и цели [9, с. 38–40].

Ницше по праву можно считать ключевой философской фигурой, чьи идеи и мысли определили вектор развития философии XX в. Дальнейшее осмысление нигилизма так или иначе происходило в рамках именно ницшеанского определения. Колоссальное влияние философия Ницше оказала на немецкого мыслителя Эрнста Юнгера. Описанные тезисы были восприня- ты, осмыслены и переработаны Юнгером во многих его трудах, где он не столько наследует ницшеанскому пониманию нигилизма, сколько предлагает его новое прочтение. Взгляды Юнгера на нигилизм неоднократно эволюционировали. Анализ этой эволюции позволяет проследить, как менялось его отношение к эпохе модерна: от героического принятия реальности до куль-туркритического пессимизма. Такое видение позволяет, в частности, рассмотреть мысль Юнгера в рамках предложенной А.В. Михайловским теории маятникового модерна, согласно которой вектор дискуссии о модерне на протяжении XX в. претерпевал изменения примерно каждые 20 лет, сменяя культуркритическую оптику технократической и наоборот [6].

В отечественном юнгероведении сложилось несколько исследовательских линий, которые редко вступают в прямой диалог друг с другом. Помимо упомянутой позиции А.В. Михайловского, отдельного внимания заслуживают работы С.В. Артамошина и Д.А. Смирнова. Артамошин рассматривает интеллектуальный диалог Юнгера и Хайдеггера вокруг проблемы нигилизма как попытку осмысления германской истории первой половины XX в. [2]. Смирнов исследует юнгеровские концепции 1950-х гг. в их связи с политическим контекстом послевоенной Германии, трактуя ключевые тексты Юнгера этого периода как ответ на проблему послевоенного пораженчества и как политическую программу суверенного одиночки [12]; кроме того, он обращается к дневниковому наследию Юнгера военных и послевоенных лет как к источнику, раскрывающему интеллектуальную биографию мыслителя [11].

Наиболее близкой к теме настоящего исследования является статья А. Буске «Эрнст Юнгер и проблема нигилизма в эпоху тотальной войны» [30], в которой также предпринимается попытка реконструировать эволюцию юнгеровской мысли в ее целостности – от военных дневников до позднего творчества. Однако акценты интерпретации Буске существенно отличаются от тех, что приняты в настоящей статье. Он рассматривает нигилизм в первую очередь как историко-политическую проблему, связанную с тоталитаризмом и логикой технической мобилизации. Мы же предлагаем взглянуть на нигилизм не только как на историко-политический диагноз, но и как на сквозную философскую проблему, анализ которой позволяет проследить эволюцию юн-геровского понимания личности, свободы и культуры. Кроме того, данное исследование существенно расширяет хронологические рамки за счет анализа поздних трудов Юнгера, на которые не опирался Буске.

В рамках этого подхода мы проследим, как менялось юнгеровское понимание нигилизма и как трансформировалась сама постановка вопроса о нем в разные периоды творчества мыслителя – от «Рабочего» (1932) до «Смены гештальта» (1993). Это позволит выстроить комплексную картину данной проблемы и показать, что нигилизм становится одной из ключевых тем философских размышлений Юнгера.

Мир работы как господство нигилизма

Наиболее полно идея нигилизма в ранний период творчества Юнгера представлена в эссе «Рабочий. Господство и гештальт» (1932). Юнгер пишет, что современная ему эпоха характеризуется появлением нового типа человека – рабочего. Это не просто социальный класс, а носитель нового миропорядка, призванный свергнуть мир бюргера, который в свое время пришел на смену сословному государству. Бюргер руководствуется разумом и моралью, стремится к безопасности и порядку. Рабочий же, наделенный силой и волей, замечает, что мир не является упорядоченной системой.

Рабочий побеждает бюргера, т.к. признает свою силу, не боится войны и хаоса, но, напротив, желает их. Он стремится не к экономическому господству, а к господству вообще [24, c. 66–80]. Это возможно, т.к. рабочий представляет собой гештальт – «целое, которое включает больше, чем сумму своих частей» [24, c. 86], – измеряющий все вокруг с помощью самого себя. Гештальт рабочего позволяет взглянуть на мир сквозь призму работы, под которой «в юн-геровском смысле можно понимать категорию “бытия в действии”, относящуюся к человеческому типу, для которого характерна … действенная связь с чистыми, объективными силами реальности; готовому вступить в новый союз со стихийным в себе и вне себя» [21, c. 45]. Рабочий не бежит от хаоса, утверждает ничто, отказывается от иллюзий старого миропорядка. Его господство само по себе является нигилистическим, поскольку превращает человека из цели в средство [31].

Важно отметить, что господство рабочего не есть сугубо отрицательная сила, которая уничтожает индивидуальность и ценности. Вместо них рабочий создает новую иерархию, противостоящую бюргерскому идеалу равенства. Рабочий исходит из того, что люди не равны, и определяет их значимость через их работу, роль в ней и отношение к ней. Тип рабочего поддается исчислению, он сам начинает символизировать число. Человек становится измеримым, в т.ч. через количественные показатели производственного успеха, что позволяет выстроить иерархию [24, c. 217–222].

Новый тип господства связан прежде всего с новым отношением к технике как инструменту. Рабочий принимает технику и меняет мир с ее помощью. Техника не подчинена человеку, но и не властвует над ним. Ее задача – окончательное разложение остатков старого сословного общества, что раскрывает ее нигилистическую природу [24, c. 133–136, 162–170, 191–201, 217–222, 234– 251]. За счет тотального распространения техники, мобилизующей мир через гештальт рабочего, этот тип человека обретает планетарный характер. Цель тотальной мобилизации – достижение господства над миром путем превращения его в мир работы, где все определяется работой и стремится к достижению еще не осуществленной работы. Техника сливается с жизнью, снимая противопоставление естественного и технического и заменяя его «органической конструкцией» [24, c. 221–223].

Для глубокого понимания роли техники в современном мире необходимо обратиться к концепции «тотальной мобилизации», представленной Юнгером в 1930 г. в одноименном эссе. Этот проект становится его оригинальным ответом на кризис модерна, вызванный войной, техническим прогрессом и сменой ценностей; он отражает характерное для переходного периода стремление к созданию нового мира и нового человека. Концепция тотальной мобилизации, возникшая из опыта Первой мировой войны, описывает процесс, при котором все сферы жизни – экономика, техника, политика, культура – подчиняются единой динамике, стирающей границу между войной и миром, между гражданским и военным. По мере того как война становится работой, понятие рабочего постепенно проникает во все слои общества, превращая граждан в анонимную массу. В своей основе тотальная мобилизация есть тотальная механизация, наиболее полно выражающая переход к миру тотальной работы [24, с. 449–450]1.

Искусство же в мире работы должно способствовать распространению господства рабочего. Под искусством Юнгер понимает любую оформляющую и творческую деятельность. В этой перспективе искусство понимается не как индивидуальный творческий порыв, а как коллективная повторяющаяся деятельность. Его задача в мире работы – репрезентировать наступление тотального господства расы рабочего и унифицировать все сферы жизни. Новые виды искусства, такие как кинематограф, радио, газеты и т.д., успешно выполняют эту функцию. Воспроизводя одни и те же произведения культуры в неизменном виде (кино, в отличие от спектакля, при каждом новом показе остается одним и тем же), они способствуют распространению и утверждению планетарного характера типа рабочего. Каждый его представитель получает один и тот же культурный опыт независимо от места нахождения, что ведет к тотальной унификации [34, p. 111– 113]. Искусство, таким образом, фактически утверждает и оформляет нигилизм как мир работы.

Тем не менее Юнгер отмечает, что господство мира работы есть переходная стадия между сословным обществом и миром новых ценностей. Нигилистический мир работы преобразуется в общество нового типа. Юнгер пишет: «Отсюда мы заключаем, что мы находимся в последней и причем чрезвычайно примечательной фазе нигилизма, которую знаменует то, что новые порядки уже продвинулись далеко вперед, а соответствующие этим порядкам ценности еще не стали видимы» [24, c. 526].

Определение нигилизма как переходной стадии мы находим и у Ницше. Основная задача нигилизма – до конца осмыслить старые идеалы и ценности, утвердить на их месте ничто, чтобы освободить место для новых смыслов, которые породит человек. Ницше пишет: «Когда идешь к какой-нибудь цели, то кажется невозможным, чтобы “бесцельность как таковая” была твоим основным догматом» [9, c. 40]. Нигилизм должен быть преодолен – через переоценку ценностей и создание новых смыслов. Однако сделать это может лишь тот, кто низверг и Бога в лице христианской морали вместе со всем сверхчувственным, и ничто, утвержденное самим нигилизмом. На место нигилиста должен прийти сверхчеловек, который превзойдет человека в силе, воле и могуществе, утвердит индивидуальность и жизнь как таковую. В эпоху господства нигилизма этому высшему человеку пока нет места в нашем мире, но он обязательно появится, когда нигилизм станет действительно всеохватывающим: «Этот человек будущего, который избавит нас как от прежнего идеала, так и от того, что должно было вырасти из него, от великого отвращения, от воли к ничто, от нигилизма, этот бой полуденного часа и великого решения, наново освобождающий волю, возвращающий земле ее цель, а человеку его надежду, этот антихрист и антинигилист, этот победитель Бога и ничто – он-таки придет однажды…» [10, c. 312–313].

Вслед за Ницше Юнгер заключает, что тип рабочего, разрушивший ценности старого мира, не готов смириться и жить в мире, лишенном каких-либо смыслов. Он ищет нового высшего порядка, из чего следует, что нигилизм и господство рабочего суть лишь переходные стадии на пути к новому миру. Общество стремится понимать современное государство и технику не просто как инструменты преобразования мира, но и как некие культы, которые сами по себе становятся ценностями. Однако это не так: мир, обустроенный техникой, сам по себе еще не создает новых ценностей, которые бы соответствовали новому порядку. Им только предстоит появиться.

Определение нигилизма как путь к его преодолению

После Второй мировой войны Юнгер кардинально переосмысляет свою позицию времен «Рабочего». В последующих работах, в частности в эссе «Через линию» (1950), он обращается к исследованию современной ему эпохи как времени тотального господства нигилизма. Цель эссе – осмыслить ситуацию, в которой оказался мир после масштабной войны. Юнгер задается вопросом о возможном выходе из этого состояния и анализирует способ бытия индивида в нигилистическом мире.

В «Рабочем» он был уверен, что господство мира работы и нигилизм не являются концом. Теперь же Юнгер задается вопросом: когда наступит выход из нигилизма и какой стадии достигло его распространение? Он полагает, что современное общество и государство тотально проникнуты нигилизмом, используют его, чтобы сломить человека, заставить его устрашиться действительности и тем самым подчиниться ей. Задача нигилистического общества – сделать индивида частью социального механизма и внушить веру в собственную ничтожность.

В мире господствующего нигилизма индивиду, кажется, не остается иного выхода, кроме как сдаться. Однако Юнгер считает, что у человека сохраняется свобода в его внутреннем мире, в отношении к самому себе [28, c. 15–16]. Если в ранних эссе он утверждал, что на последней стадии нигилизма индивид лишен какой-либо альтернативы нигилистическому миру, то теперь он показывает, что такая альтернатива существует и ее поиск является важной задачей [13, c. 151–152]. Прежде всего необходимо определить, чем является нигилизм, однако это представляет трудность, т.к. «дух не имеет представления о ничто» [28, c. 19]. Мы не можем составить о нем понятие, ибо ничто есть отсутствие всякой определенности. Чтобы точнее очертить сущность нигилизма, Юнгер предлагает очистить его от представлений, которые не относятся к его сути.

Юнгер выделяет три феномена, которые принято ассоциировать с нигилизмом, но которые не отвечают его сущности: хаос, болезнь и зло. Хаос не отражает природу нигилизма, поскольку в наиболее упорядоченных системах этот феномен способен распространяться и утверждаться сильнее всего. Нигилизм лучше всего подчиняет себе мир через технический порядок, задача которого – утвердить чистое, пригодное для любых планов функционирование, т.е. нигилизм как чистую бессмысленность. Хаос же, напротив, может проявиться лишь при условии, что господство нигилизма пойдет на спад; иными словами, он выступает следствием нигилизма, а не сопутствующим ему феноменом [28, c. 19–22]. Тотальное распространение нигилизма возможно только в мире жесткого порядка и дисциплины, из чего Юнгер делает вывод, что нигилизм также не сопряжен с анархией [28, с. 15–18]. Эту мысль он формулирует еще в дневниковой записи от 16 января 1944 г., за несколько лет до публикации эссе «Через линию»: «Нигилизм и анархия. Различать их так же трудно, как отличать угря от змеи, но для знания правил игры различать их необходимо. Решающим здесь является отношение к порядку, которого нет у анархиста, но которого придерживается нигилист» [23, c. 525–526].

Нигилизм не сопряжен и с болезнью. Напротив, чем активнее проявляет себя нигилизм, тем в большей степени утверждает здоровье тела и духа. Нигилист, согласно Юнгеру, демонстрирует «огромные волевые и трудовые усилия» [28, c. 25], пренебрежительно относится к боли и сочувствию, из чего можно сделать вывод о его крепком здоровье [14]. Юнгер считает, что здоровые активные нигилисты происходят из «школ» новой эпохи – гражданских и мировых войн, которые научили человека безжалостности, строгости и твердости, а также спорта и цеха, которые не только развивают дисциплину, но и прививают автоматизм. Человек спорта и завода – это человек, чья жизнь направлена на установление все новых и новых рекордов, что требует небывалого здоровья. Из этого, по Юнгеру, следует, что нигилизм связан не с болезненностью, а, напротив, с невиданным прежде здоровьем – здоровьем нового человека как бесчувственной, дисциплинированной машины [28, c. 26–27].

Наконец, нельзя сказать, что нигилизм обязательно сопровождается злом. Зло, которое сопряжено с нигилизмом, не является привычным: если оно и имеет место, то проявляется, согласно Юнгеру, как «моральный автоматизм». Нигилизм размывает границы добра и зла, из-за чего становится невозможно оценить какое-либо действие с точки зрения его моральности [2, с. 28]. Юнгер пишет: «Там, где нигилизм стал нормальным состоянием, индивиду остается только выбор между видами несправедливости» [28, c. 31].

Реальным же симптом нигилизма является редукция, которая касается всех сфер общественной жизни, поскольку мир нигилизма стремится к исключению какой-либо уникальности; человек в нем «живет по законам серийности и привычности» [26, c. 170]. Одним из проявлений этой редукции становится детальная специализация. Нет необходимости знать контекст целиком: мир требует от человека узкоспециализированной работы, лишенной творческого аспекта. Особенно отчетливо этот тезис проявляется в морали, которая теперь обращается не к высшим, а к локальным ценностям. Редуцирование высших смыслов приводит к тому, что в культ возводятся даже цели политических партий, что свидетельствует о тотальном упрощении мира сакрального.

Юнгер считает, что в современном ему мире нигилизм приобрел планетарный характер, но именно эта предельность становится его концом. Нигилизм достиг финальной стадии – пика, за которым с необходимостью последует спад [32, p. 70–71]. Важно осмыслить этот момент, т.к. достижение предела означает, что человечество способно начать строить новый мир и утверждать новые ценности, которые, однако, раскрываются как иной опыт того же мира, где «то, что раньше казалось утратой и разложением, теперь оказывается … образованием новых смыслов» [13, c. 152]. Юнгер описывает этот процесс метафорой движения через линию. Человечество приближается к линии, разделяющей нигилистическое господство и целеполагание нового типа. Однако нигилизм как бы ощущает собственное завершение и становится активнее, что вынуждает человека задуматься о самосохранении в мире, где нигилизм стал отождествляться с нормальностью [36, p. 22–24].

Сохранение личности в эпоху нигилизма

Кульминация нигилизма выражается в эпохе тотальных государств, ограничивающих человеческую свободу. Юнгер пишет: «Противоборство с Ле- виафаном, который тиранично принуждает то извне, то изнутри, – всеобщее явление нашего мира. Два великих страха охватывают человека, когда нигилизм достигает кульминации. Один основан на ужасе внутренней пустоты и принуждает человека любой ценой манифестировать себя вовне – проявлением власти, овладением пространством и повышенной скоростью. Другой страх воздействует извне, как атака могучего мира, одновременно демонического и автоматического. На этой двойной игре основана непобедимость Левиафана в наше время» [28, c. 51].

Юнгер задается вопросом: возможна ли хотя бы минимальная свобода для современного человека? Его ответ положительный. Однако эта свобода не заключается в активном противостоянии государству, поскольку это лишь оказало бы ему услугу и стало бы прямой причиной еще более сильного ограничения свободного волеизъявления индивида. Свобода человека возникает в областях, которые невозможно упорядочить, унифицировать и систематизировать. Эти области, где свобода еще сохраняется, Юнгер называет «неистовством» – пространством, «из которого человек не только ведет борьбу, но из которого он может надеяться победить. … Это сады, в которые Левиафан не имеет доступа» [28, c. 56]. Подобный опыт свободы сопряжен с опытом ничто: обращаясь к нему, человек способен найти сферы, где свобода остается нетронутой. Первым таким «садом» Юнгер называет смерть. Человек, способный преодолеть страх перед смертью, обретает власть, которая сильнее государства, ибо последнее стремится подчинить человека именно через страхи, высшим из которых является страх смерти.

Другой областью, где возможна свобода, Юнгер называет эрос. Это любовь, ради которой человек оказывается способен принести жертву. Человек свободен выбирать, кого он будет любить и с кем вести дружбу. Сила любви противостоит импотентному техническому господству. Примечательно, что если в дневниковой записи от 14 августа 1945 г. Юнгер еще полагал, что «эрос неизбежно исчезает там, где вступают в дело машины» [22, c. 175], то в эссе «Через линию» он признает: эрос есть та сфера, которая способна противостоять гнету техники.

Свобода остается возможной также в сферах «му-сического» (искусства) и «мыслительного». Юнгер подчеркивает, что «смысл искусства состоит вовсе не в том, чтобы игнорировать мир, в котором мы живем» [28, c. 59]. Напротив, именно искусство лучше всего способно выразить дух эпохи, в чем и заключается его спасительная функция. Мир осмысляется искусством и получает свой смысл непосредственно в нем. В эпоху нигилизма искусство становится той силой, которая способна встать на границе с ничто и осмыслить эту границу. Искусство, и в первую очередь поэзия как язык действительности, создает пространство, в котором человек может обратиться к себе самому. Для Юнгера искусство обладает высшей ценностью как область, в которой возможно личное преодоление нигилизма2. Аналогичным образом дело обстоит и с мышлением. Оно также обращено к ничто и способно познать страх. Юнгер отмечает, что «мыслитель и поэт сегодня находятся в зеркальном отношении» [28, c. 60]. Мышление и поэзия движутся параллельно в поисках новых устойчивых оснований для индивида в мире нигилизма.

Мы приходим к выводу, что для Юнгера преодоление нигилизма оказывается сугубо личным предприятием. Оно должно быть осуществлено в первую очередь человеком в самом себе. В дальнейшем образ того, кто лично преодолевает нигилизм, был развит Юнгером в эссе «Уход в лес» (1951). Юнгер описывает новый тип человека – Ушедшего в Лес. Это не отшельник, но одиночка, который находится вне времени и внутренне дистанцируется от актуальной реальности господства техники и государства. Лес – место, которое может быть найдено даже внутри большого города: это пространство, где человек открывает для себя подлинное общение с Богом и самим собой. Ушедший в Лес более других способен принять окружающую действительность в ее истине. Уход в Лес есть внутренняя эмиграция, предпринятая ради сохранения свободы в мире максимального ограничения [27, c. 113–123].

Ушедший в Лес обретает и новое отношение к смерти. Поскольку любой страх всегда есть страх смерти, человек, который окажется способен принять смерть в ее неизбежности, «будет пользоваться свободой и в любой другой области, управляемой страхом» [27, c. 82]. Ушедший в Лес обращается к тем сферам, где свобода оказывается возможна: крелигии, которая удовлетворяет потребность человека в священном, к эросу как свободе любить и общаться с желанными людьми и к искусству. Юнгер пишет, что поэт способен выявить «значительное превосходство мира мусического над миром технического, как своим творчеством, так и самим своим существованием. Он помогает человеку вернуться к самому себе: поэт и есть Ушедший в Лес» [27, c. 60].

Образ Ушедшего в Лес часто анализируется отечественными исследователями. Так, Д.А. Смирнов убедительно показывает идейную взаимосвязь между эссе «Через линию» и «Уход в Лес», в рамках которой второй текст конкретизирует и развивает программу, намеченную в первом. Однако исследователь акцентирует внимание в первую очередь на политическом измерении фигуры Ушедшего в Лес [12, с. 66–69], оставляя без внимания то обстоятельство, что Юнгер наделяет искусство и, в частности, поэзию значением, принципиально превосходящим политическое. Именно в мусиче- ском, а не в политическом действии Ушедший в Лес обнаруживает пространство свободы; это сфера, в которой человек сохраняет не политическую независимость, но саму свою личностную целостность. Таким образом, Юнгер развивает идею возможности и необходимости внутреннего преодоления нигилизма для личностного самосохранения через метафору линии и фигуру Ушедшего в Лес, героя, пришедшего на смену рабочему.

Отступление: критика М. Хайдеггера

Рассмотренное эссе Юнгера «Через линию» было опубликовано в сборнике, посвященном 60-летию Мартина Хайдеггера, который также обращался к проблеме нигилизма в своих трудах. Подняв вопрос о преодолении нигилизма, Юнгер как бы пригласил Хайдеггера к диалогу. Спустя 5 лет Юнгер получит ответ: в сборнике, посвященном 60-летию Юнгера, Хайдеггер публикует статью «О “Линии”», где проблематизиру-ет некоторые идеи своего собеседника и предлагает свое видение проблемы нигилизма.

Еще в более ранних работах Хайдеггер настаивает на необходимости обратить внимание на вопрос о бытии, что обусловлено введенным им различением между бытием и сущим [15, c. 2–5]. Вопрос о бытии как ведущий вопрос философии оказался забыт; причиной тому послужила метафизика, способствовавшая забвению бытия и утверждению бытийной оставленности. Приблизиться к раскрытию бытийного вопроса можно лишь через преодоление метафизики. Метафизику необходимо пережить, проникнуть в ее сущность, преодолеть ее через понимание. Это оказывается возможным в т.ч. за счет вопрошания о ничто, которое идет дальше сущего и «призвано продемонстрировать нам метафизику саму по себе» [16, c. 180].

В чем же проявляется связь метафизики и нигилизма? Хайдеггер пишет: «…Нигилизм должен быть понят более основательно, именно как сущностное следствие бытийной оставленности. … В основном опыте, что человек как основатель вот-бытия используется божественностью (Gottheit) другого бога, намечается подготовка преодоления нигилизма. Но неизбежнейшее и тяжелейшее в этом преодолении есть знание нигилизма. Это знание … должно в качестве сущности опознать бытийную оставленность» [17, c. 183–185].

Он утверждает возможность преодоления нигилизма, которая заключается в понимании самой его сущности как оставленности бытия. Метафизика достигает своей конечной стадии, за которой неизбежно последует закат. Хайдеггер отмечает, что хотя Ницше и не удалось преодолеть метафизику – поскольку он замыкает свою философию в ее языке ценностей и не видит онтологического среза понимания нигилизма, – он, тем не менее, становится последним метафизиком [18, c. 414]. Ницше исчерпывает возможности метафизики, переворачивает ее основные категории, утверждая волю к власти как решающую характеристику современности. Воля к власти оказывается волей к воле, голым во- лением, что и обнаруживает ее нигилистический характер [29]. Метафизика не способна познать сущность ничто, которое неразрывно связано с бытием. Доведенная до своего предела в качестве нигилизма, она начинает переживать свой закат, что открывает возможность преодоления забвения бытия [2, c. 233–246].

Нигилизм является прямым следствием господства метафизики. Можно сказать, что Юнгер понимает нигилизм как оппозицию европейской метафизике и привычному миру ценностей, тогда как для Хайдеггера он становится их прямым наследником. Нигилизм опознается Хайдеггером как забвение бытия, которое было достигнуто господством метафизического внимания исключительно к сущему.

В своей ответной статье Хайдеггер раскритиковал не только попытку Юнгера определить нигилизм, но и тезис о его скором преодолении. Хайдеггер считал, что мысль Юнгера укоренена в метафизике. Он, как и Ницше, не замечает глубокой онтологической сущности нигилизма, которая «покоится в забвении бытия» [19, c. 114]. Хайдеггер согласен, что нигилизм достиг своей кульминации, однако его завершающая стадия может длиться куда дольше всех предыдущих. Нигилизм не отступит, пока мы не обратим внимание на то, что стало истинной причиной его господства. Хайдеггер отказывается признавать, что современный человек подошел к некоторой линии, за которой он найдет мир отступившего нигилизма, новых смыслов и ценностей. Проблема кроется именно в таком, сугубо ценностном понимании нигилизма.

Возникает вопрос, насколько вообще метафора перехода через линию адекватна для описания преодоления нигилизма. Перешагивание через нигилизм как через некоторое внешнее обстоятельство сомнительно. Нигилизм, как отмечает Хайдеггер, глубоко пронизывает сущность человека: «Если в нигилизме неким особым образом к господству приходит ничто, то человек не только затронут нигилизмом, но и существенно наделен им» [19, c. 101]. Из этого утверждения Хайдеггер делает вывод о том, что человек не может находиться на дистанции по отношению к нигилизму. В мире нигилистического господства человек оказывается затронут им [33]. Таким образом, он способен осмыслить нигилизм из самого своего бытия, но ни в коем случае не как внешнее обстоятельство. Хайдеггер пишет: «Попытка пересечения линии прикована к представлению, принадлежащему территории под властью забвения бытия. Поэтому это представление говорит на языке основных метафизических понятий (гештальт, ценность, трансцендентность). Напротив, линия, или скорее зона, находится в самом человеческом существе» [19, c. 114]3.

О роли искусства

В дальнейшем Юнгер воспринял некоторые замечания Хайдеггера, в связи с чем его понимание нигилизма вновь эволюционировало. Если в эссе «Через линию» мы можем почувствовать относительный оптимизм Юнгера по поводу наступившей эпохи как времени, когда нигилизм может быть преодолен и движение к этому уже началось, то в более поздних работах мыслителя мы уже не находим этого оптимизма. Как указывает А. Буске, в последние годы жизни Юнгер и вовсе считал, что процесс преодоления нигилизма завершится только к XXIII в., чему будет предшествовать огромное количество бедствий и страданий [30, p. 17].

В интервью 1981 г. Фредерику де Товарницки Юнгер говорит: «…Я был слишком оптимистичен. После поражения [в войне] я, по сути, говорил: голова змеи уже перешла линию нигилизма, она вышла через нее, и все тело скоро последует за ней, и мы скоро войдем в лучший духовный климат, и т.д. На самом деле мы далеки от этого. Сейчас мы переживаем переходный период между двумя огромными историческими моментами, как это было во времена Гераклита. Это происходило между двумя измерениями: с одной стороны был миф, с другой – история. И мы находимся между историей и возникновением чего-то совершенно другого. И наш переходный этап характеризуется титанизмом, который современный мир выражает на всех уровнях» [35, p. 149].

Что есть титанизм? Подробное описание того, что собой представляет эпоха Титанов, мы можем найти в последнем эссе Юнгера «Смена гештальта. Прогноз на XXI век» (1993). В нем он пишет о противостоянии Титанов и Богов. Титаны, согласно мыслителю, всегда обитают во временных границах и напрямую связаны с господством техники, а не с искусством. Именно они будут господствовать в XXI в. Титаны опознаются как знакомый нам тип рабочего. Они господствуют, разворачиваясь в вечном возвращении. Однако их господство не вечно, и конец эпохи Титанов неизбежно наступит [25].

В период титанического господства происходит закат искусства, расцвет которого вновь наступит лишь с возвращением Богов. В отличие от Титанов, Боги господствуют вне времени, не раскрываются через вечное возвращение и связаны скорее с искусством, нежели с техникой [7]. Но то, что Боги пока не пришли, не означает, что поэт сейчас не нужен. Юнгер сохраняет свою мысль из эссе «Через линию»: мусическое есть та сфе- мы будем руководствоваться старыми метафизическими категориями, то рискуем замкнуть наше мышление в круг метафизики, вместо того чтобы окончательно его преодолеть. Таким языком оказывается язык мышления и язык поэзии, а также их диалог. Хайдеггер пишет, что они «должны возвратиться туда, где они некоторым образом всегда уже были, но тем не менее еще никогда не устраивались» [19, c. 115]. Они смогут обустроиться в «поместье» забвения бытия, в фундаменте которого глубоко засела метафизика, встать на путь ее превозмогания, что и приведет к преодолению нигилизма как поиску бытийного понятия.

ра, где единичный человек способен обрести истинную свободу, неподвластную господству Титанов. Задача поэта – хранить знание о божественном возвращении, о том, что сакральное еще будет раскрыто вновь [25].

Здесь Юнгер встраивается в мысль Хайдеггера, который говорил, что поэт оказывается способен почувствовать великую нехватку божественного, пришедшую вместе со смертью Бога. Он может вернуть богов, достигнув самой бездны нигилистического мира, в которой опознает следы ушедшего божественного. Хайдеггер пишет: «Поэты - это те смертные, что, всерьез воспевая Бога вина, чуют следы скрывшихся богов, не сходят с этих следов и таким образом показывают родственным смертным путь к повороту. ... Быть поэтом в скудные времена значит: пением своим обратить внимание на след бежавших богов. Вот почему во времени мировой ночи поэт сказывает священное» [20, c. 29]. Именно поэт, через которого проговаривается сущность поэзии, становится проводником человека в безбожном мире на пути к поиску трансценденции.

Таким образом, искусство у Юнгера наделяется высшей ценностью как сфера, где, собственно, и раскрывается трансцендентное и бытие. Он придает ему первостепенное значение, как месту, где может быть преодолен нигилизм в виде планетарного мирового господства Титанов. Однако произойдет это очень нескоро. Пока же искусство остается тем сокровенным пространством, где еще возможна свобода отдельного человека.

Заключение

Проведенное исследование показывает, что проблема нигилизма во многом являлась центральным нервом мысли Юнгера: претерпевая неоднократные изменения, она, тем не менее, оставалась для него своеобразной идейной рамкой на протяжении его долгого интеллектуального пути. Разрабатывая собственную концепцию на фундаменте философии Ницше и постоянно обращаясь к мысли Хайдеггера, Юнгер сумел выработать самостоятельный подход.

Уникальность мысли Юнгера заключается в том, что он не только обращался к анализу нигилизма как симптома эпохи и к поиску причин его господства, но и сумел поставить вопрос о жизни отдельного человека в нигилистическом мире – о способах сохранения его свободы и самости. В мире тотального контроля, полной редукции и автоматизации человеку необходимо заново обрести себя в мире нигилистического господства. Говоря о преодолении нигилизма, Юнгер неизменно подчеркивал, что оно должно совершиться прежде всего в самом человеке. Вопрос же о том, когда нигилизм будет преодолен в глобальном масштабе, остается открытым.