К формированию науки о «третьей словесности»

В.А. Гавриков

Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu

Рубрика: Теория литературы

Статья в выпуске: 3 (78), 2026 года.

Бесплатный доступ

Статья посвящена обоснованию необходимости формирования новой филологической дисциплины – науки о «третьей словесности», которая изучает акционные, перформативные и сценические формы художественной словесности в авторском исполнении. Автор статьи вводит понятие «третьей словесности» как особого типа интермедиального художественного текста, объединяющего следующие течения в «звучащей литературе»: «авторская протопесенность», авторская песня, эстрадная поэзия, рок-поэзия, «рок-бард», «построк», «оперный рок», авторские моноспектакли, рэп, видеопоэзия, саунд-поэзия и т.д. «Третья словесность» объединяет в себе устность фольклора («первой словесности») и фиксированность письменной литературы («второй словесности»). Только фиксированность здесь иная: это фонограмма или видеозапись. Новый материал порождает множество методологических проблем, которые не знали ни литературоведение, ни фольклористика. В частности, указывается на особую связь автора и лирического субъекта: авторский тембр голоса, артикуляция, интонации становятся субъектообразующими факторами. Сам семиотический текст «третьей словесности» серьезно отличается от традиционной «бумажной» литературы за счет омофонии, вариативной сегментацией речевого потока, нестандартного строфо-, строкои даже словоделения. Автор показывает, что традиционные методы литературоведения, лингвистики и музыковедения недостаточны для анализа таких текстов, и требуется новый теоретический аппарат, способный адекватно исследовать «третью словесность» как самостоятельный феномен культуры. Для этого необходимо создать полноценную науку, аналогичную фольклористике, но ориентированную на современное авторское исполнительское искусство.

Третья словесность \ интермедиальность \ песенная поэзия \ моноспектакли \ авторская (бардовская) песня \ эстрадная поэзия \ рок-поэзия \ устная речь

Короткий адрес: https://sciup.org/149152181

IDS: 149152181   |   DOI: 10.54770/20729316-2026-3-55

Towards the Formation of a Science of “Third Literature”

This article is devoted to justifying the need to form a new philological discipline, the science of “third literature,” which studies actional, performative, and theatrical forms of artistic literature in the author’s performance. The author introduces the concept of “third literature” as a special type of intermedia artistic text that combines the following trends in “sound literature”: “author’s protosongwriting”, author’s song, pop poetry, rock poetry, “rock bard”, “post-rock”, “opera rock”, author’s monodramas, rap, video poetry, sound poetry, etc. “Third literature” combines the oral tradition of folklore (“first literature”) and the fixed nature of written literature (“second literature”). Only the fixed nature is different here: it is a phonogram or video recording. The new material raises many methodological problems that were unknown to both literary studies and folklore studies. In particular, it points to the special connection between the author and the lyrical subject: the author’s voice timbre, articulation, and intonation become subjectforming factors. The semiotic text of “third literature” itself differs significantly from traditional “paper” literature due to homophony, variable segmentation of speech flow, and non-standard stanza, line, and even word division. The author shows that traditional methods of literary studies, linguistics, and musicology are insufficient for analyzing such texts, and that a new theoretical approach is needed. To this end, it is essential to establish a full-fledged academic discipline analogous to folklore studies but focused on contemporary authorial performing arts.

Текст научной статьи К формированию науки о «третьей словесности»

Third literature; intermediality; song poetry; monodramas; author’s (bard) song; pop poetry; rock poetry; oral speech.

В 2016 г. произошло событие, которое можно назвать революцией в области художественной словесности: шведские академики «легитимировали» как литературу авторскую поэтическую песенность. Но в этом решении есть один терминологический парадокс. Если мы обратимся к определению литературы, то увидим, что перед нами «художественное письмо», то есть образование, «законсервированное» в графике. Вот, например, современное определение литературы: «Литература есть жизнь человеческого сознания в семиотических формах художественного письма» [Тамарченко, Тюпа, Бро-йтман 2004, 93]. Но Боб Дилан не пишет «бумажных стихов»! Это песенная поэзия, где конечный «продукт» создается на сцене (во время «живого» выступления) или в студии (во время звукозаписи). Как отмечает Е.В. Локтевич, «словесная часть песенной поэзии выступает исходным кодом и преобразуется в исполняемый код» [Локтевич 2025, 143].

Можно провести аналогию с таким родом литературы, как драма: пьесу мы можем изучать и как драматический текст, и как театральный текст, разворачивающийся в череде актерско-режиссерских интерпретаций. То есть изучать песню Высоцкого с листа или «подстрочник» моноспектакля Гришковца в отрыве от исполнительства это «слишком насильственная» редукция.

Это все равно что из литературного романа выбросить все вставные эпизоды или из пьесы – ремарки. Такой редукционный анализ в принципе возможен (смотря какие у ученого цели), но это будет узкоспециальное исследование. Все же работать надо со всей семиотической полнотой композиции. Многие исследователи так или иначе высказывают эту мысль, вот, например, как ее формулирует Ю.Б. Орлицкий, говоря об авторской песне и рок-поэзии: «Все эти явления необходимо описывать и изучать только в единстве с музыкой и исполнительским искусством, а не как словесную болванку…» [Орлицкий 2020, 483].

Но мы хотим в настоящей статье говорить далеко не только об этих двух поэтических традициях. Дело в том, что сегодня появилась множество разных акционных, перформативных, сценических искусств, в которых не просто представлено художественное слово – это слово разыграно автором. Данное действо зафиксировано в виде аудиотекста или видеотекста (текст здесь рассматривается не в лингвистическом, а в семиотическом значении). Б.В. Томашевский указывает: «Литература есть самоценная фиксированная речь» [Томашевский 1996, 23]. То есть новая акционная художественная словесность есть та же самая «фиксированная речь», только у нее иной вид фиксации.

Если очертить границы нашего материала, то сразу становится понятно, что перед нами некая большая «третья словесность». Это такие явления, как некая «авторская протопесенность» (Александр Вертинский, Петр Лещенко и т.д.), авторская песня (Владимир Высоцкий, Александр Галич и т.д.), эстрадная поэзия (Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский и т.д.), рок-поэзия (Александр Башлачев, Юрий Шевчук и т.д.), «рок-бард» (Геннадий В. Жуков, Михаил Щербаков и т.д.), «построк» (Сергей Калугин, Константин Арбенин и т.д.), «оперный рок», его не следует путать с «рок-операми», мы имеем в виду авторские рок-исполнения с оперным, а не эстрадным звучанием (Александр Градский, Ольга Арефьева и т.д.), авторские моноспектакли (Михаил Жванецкий, Евгений Гришковец и т.д.), рэп, видеопоэзия, саунд-поэзия и прочее, прочее.

Да, термин «третья словесность» не очень удачен, потому что когда-то так низший «род» литературы называл А.С. Шишков, подразумевая современную ему отечественную словесность, в основном подражательную, некачественную. Первый «род» – это книги древние, духовные; второй – народная поэзия, то есть фольклор. Но в принципе, развивая мысли А.С. Шишкова, мы можем назвать фольклор «первой словесностью», литературу – второй, а все обозначенное выше – «словесностью третьей», акционной.

Последняя по целому ряду параметров существенно отличается от фольклора и литературы. Может быть, самое главное отличие в том, что «третья словесность» есть авторское «разыгрывание» поэтического материала, здесь словно происходит невозможное: в художественном тексте сходятся условный «повествователь» и биографический автор. Последний отдает первому свой уникальный тембр голоса, то есть перед нами не просто актерское разыгрывание роли, а глубокая связь авторского «языка тела» с художественным целым. Еще в 1990 г. эту особенность проговорила С.С. Бирюкова: «Творчество бардов, при всей разности поэтических школ, интонационно устремлено к единству. Интонация – доверчивая и бесстрашная, оптимистическая и заботливая, ироничная и трогательная – точная визитная карточка бардов. При этом не стоит говорить о похожести, ибо в каждом случае интонация обеспечена всей полнотой личности автора» [Бирюкова 1990, 4].

Обратим внимание на фрагмент: «интонация обеспечена всей полнотой личности автора», перед нами совершенно иное искусство, где иные отношения между автором и лирическим субъектом (повествователем). Первый «явлен воочию» хотя бы потому, что тембр, согласно одному из определений, есть индивидуальная окраска голоса – столь же индивидуальная, как и отпечатки пальцев. Значит, отдавая свой уникальный тембр голоса своему герою, автор-исполнитель часть себя «помещает» в художественный контекст, сам становясь как бы частью художественной реальности. И как это соотнести с сакраментальной трансцендентальностью автора художественному тексту?

Поэтому есть все основания утверждать, что в «третьей словесности» перед нами не повествователь, не лирический субъект, а кто-то принципиально иной, не равный биографическому автору, но больший его, как бы вобравший его в себя. В этом, в степени художественной абстрагированности важное отличие акционно-словесных искусств авторской интенциональности от всех остальных.

В «новой словесности» все естественное неизбежно семиотизируется, даже интенционально естественное может быть расценено как знаковое явление, М.М. Бахтин по этому поводу отмечал: «естественный жест в игре актера приобретает знаковое значение (как произвольный, игровой, подчиненный замыслу роли)» [Бахтин 1979, 300]. То же можно сказать и об интонации, которая в обычной речи не осознается, является нерефлективной «подложкой» говоримого, суперсегментной единицей, выражающей непосредственное чувство говорящего. Но по аналогии с театральным жестом разыгрываемая интонация тоже должна быть семиотическим знаком, отличным от естественно-природных сигналов. Однако при авторском разыгрывании художественного текста в нем неизбежно должны оставаться и «живые эмоции», «авторская модальность». То есть когда Высоцкий поет свою ролевую песню «Охота на волков», он не только ее сценически разыгрывает, но и в какой-то степени проживает. Вспомним фразу из другой его песни («Прошла пора вступлений и прелюдий…»), где четко отрефлексирована эта установка: «Да это ж про меня! / Про нас про всех, какие, к черту, волки?!».

Очевидно, что артикуляция обладает смыслопорождающими особенностями: речевой акустический образ сло́ва приходит на ступень лексической идентификации уже утяжеленным разного рода информацией. Причем эта информация может быть как качественной, так и качественно-количественной. Во втором случае мы имеем в виду распадение одного звукообраза на два равноправных лексических «прочтения», что наблюдается при омофонии, при вариативной сегментации фоногрупп, о чем мы скажем дальше.

Мелодика устной речи, по Б.М. Гаспарову, состоит из ряда компонентов: интонации, динамики, темпа, регистра, тембра, агогики [Гаспаров 1978]. В акционных искусствах с авторской текстопорождающей (исполнительской) интенцией смысловые изменения имплицитного вербального «подстрочника» основаны на физическом звуке, то есть на особенностях артикуляции, к которой мы относим речь (говорение, речитатив и т.п.) и вокал (пение). В научной литературе есть свидетельства, что пение и говорение – даже физиологически различные процессы, работа разных полушарий мозга. Но в лингвофизиоло-гию мы погружаться не будем, оставаясь где-то на стыке лингвистики и литературоведения. Нам главное зафиксировать, что вокальное образование и невокальная речь – явления совершенно различные в том числе и по акустическим, чисто физическим характеристикам. Мы уже не говорим о том, что и оперная вокальность по параметрам звукоизвлечения явно не соответствует, допустим, «бардовской вокальности». Проще говоря, сами акустические особенности исполнения, например, Галича и Градского весьма различны, а это, безусловно, смыслообразующий фактор. Они, в общем, соответствуют традиционному для музыковедения разделению на эстрадный и оперный вокал. Впрочем, не совсем: Галича или Высоцкого весьма трудно назвать «эстрадниками-вокалистами», это какое-то «третье исполнительство».

Насколько нам известно, не существует отдельной отрасли музыковедения, занимающейся авторской песней. В этом смысле рок-искусству повезло чуть больше: есть ряд академических музыковедов, которые серьезно изучают этот объект, в первую очередь это: Е.В. Мякотин, Е.А. Савицкая, В.Н. Сыров, А.М. Цукер, Ф.М. Шак… Интересно, что и с музыковедческой точки зрения перед нами совершенно новое явление, которое не вписывается ни в какие рамки академических теорий! Вот что пишет Е.В. Мякотин: «Любой анализ рок-музыки будет требовать как минимум обязательного “слухового освоения музыки” (В. Сыров) и как максимум полного отказа от традиционного музыковедческого подхода к материалу» [Мякотин 2006, 20]. Об этом же говорит и А.М. Цукер: «Попытки партитурных записей рок-композиции оказываются чаще всего малорезультативными», при этом «традиционный музыковедческий анализ ориентирован, как правило, на нотный текст» [Цукер 1991, 281–282].

То есть опыт академического музыковедения пока мало чем может помочь филологу, который будет пытаться работать с авторским исполнительским текстом. Мы говорим об этом потому, что может появиться иллюзия, будто концепции музыковедов и лингвистов, занимавшихся оперным вокалом, можно легко перенести на нашу гипотетическую «третью словесность». А исследования, посвященные соотношению речи и вокала, вокала и музыки, уже, конечно, проводились. Например, эту проблему еще в 50-е гг. прошлого века изучал А.А. Реформатский, но – опять же на материале классического оперного пения: «Вопрос о принципиальном “несогласии” звучания музыкального и речевого затронул Б.М. Задорожний. Он приводит интересные примеры, где ритмика музыкальная и ритмика языковая стоят в явном противоречии (например, романс графини из оперы Чайковского “Пиковая дама” – сильные музыкальные икты на “принципиально” проклитических me и je)» [Реформатский 1955, 177]. Далее А.А. Реформатский подчеркивает:

Между строением словесно-языковых и музыкальных «отрезков» нет прямого параллелизма, хотя и те и другие линейны, протекают во времени, членятся последовательно на фразы, такты, звуки и в тех и в других «отрезках» имеются сильные и слабые «доли», расставлены «икты», могут возникать синкопы и пр. и пр.

Все это «общее» – почти омонимично (фразы, такты, звуки и т.д.), и между словесно-языковой и музыкальной «линиями» больше противоречий, и притом принципиальных, чем совпадений [Реформатский 1955, 173].

Попытка инкорпорировать термины одного инструментария в другой, конечно, чаще всего малорезультативны. Описывать музыку, вокал в терминах, допустим, лингвистики, стиховедения – как минимум рискованно.

Ведь, по замечанию Р.О. Якобсона, вербализация невербального чревата «опасным заблуждением» – попыткой «втиснуть любую семиотическую систему в лингвистическую схему без выявления специфики этой системы» [Якобсон 1985, 322]. О том же говорит и И.И. Земцовский: «Музыкальная семантика едва ли поддается каталогизации словарного типа, ибо она всегда контекстуальна» [Земцовский 1974, 191]. Да, были проведены глубокие исследования в области соединения речи и музыки тем же И.И. Земцовским, а также Б.В. Асафьевым, В.А. Васиной-Гроссман, Е.А. Ручьевской и т.д. Но, повторим, это в основном исследование классического вокала, к тому же – и без оглядки на литературоведение (а эта «оглядка», безусловно, нужна: такова специфика нашего материала).

Также важно, что разыгранная песня, моноспектакль приближается к такому роду литературы как драма. Причем это авторски драматизированный текст. Может быть, хоть бы здесь у нас есть точка опоры в виде специальных лингвистических исследований? Е.И. Гордиенко отмечает: «На данном этапе развития науки языковая структура художественного текста достаточно полно исследована на материале повествовательного <…> и лирического текста <…>. В то же время драматургический текст остается до сих пор практически вне поля грамматических исследований фикциональных текстов. В отличие от повествовательного и поэтического дискурса, драматургия практически не рассматривается сегодня как отличный от естественного диалога тип коммуникации» [Гордиенко 2014, 3]. Но акционная словесность – это не естественный диалог! Это именно «фикциональный» (то есть художественный) текст, да еще и в авторском исполнении. Конечно, весь тот опыт, что накоплен лингвистикой при изучении устной речи, может быть использован и в исследованиях «третьей словесности». Но, очевидно, все эти наработки требуют существенной корректировки.

Далее очертим некоторые проблемные зоны акционных искусств авторского исполнения, чтобы доказать, что «слуховое освоение» материала просто обязательно для аутентичного представления об интермедиальном тексте произведения. Первое, о чем мы хотим сказать, о стиховедении. Нам уже приходилось писать о том, что поющий поэт может сделать метроритмически упорядоченной прозу – чужой прозаический текст, как сделал, например, Егор Летов с отрывком из «Красного смеха» Леонида Андреева [Гавриков 2021, 251–257]. Перед нами – богатый арсенал произносительных приемов. Так, исполнитель метризирует прозаический материал за счет скан-довки, строфоразделительных, строкоразделительных и внутристроковых пауз. Когда он чувствует, что ритмически гармонизированный ряд сталкивается с какой-то преградой, он делает паузу или прерывает строку, избавляется от узуального ударения, используя проклизу / энклизу, образует в слове дополнительное ударение в том месте, где должен быть икт. Односложные слова в зависимости от ритмического контекста либо приобретают самостоятельное ударение, либо остаются клитиками и т.д. «На слух» перед нами вполне себе метроритмизированное образование! Впрочем, что здесь удивляться, ведь церковное пение уже много веков умеет метризировать изначально прозаические образования.

Как показывает практика, поющий поэт может голосом делать то, что даже представить себе было нельзя в литературе «бумажной». Вот пример. В песне «Бразильская» Александр Литвинов (Веня Д’ркин) поет:

Стоя у гастронома Донбасса, Савалье́ро, обу́тые в́

Адидасы –

Это бразильские кеды…

Вторая строка каждого из четверостиший этой песни завершается ударным слогом (принесли́, полны́ , оди́н), причем в интермедиальном тексте это ударение становится строковым «сверхакцентом», именно его певец выделяет особо (и музыкально, и артикуляционно): на этом слоге Д’ркин словно «спотыкается», то есть прерывает на пару секунд пение, чтобы потом перейти к следующей строке. Во втором катрене на месте ударного слога оказывается предлог «в», который мало того, что выполняет несвойственную ему функцию стихового акцента, так еще и становится ударной константой! Согласный «в» в роли ударного гласного: можно ли себе это представить в «бумажной поэзии»! Подобных (и «неподобных») казусов в песенности предостаточно, уже не будем на них останавливаться…

Второе. Омофония как ряд «печатных расшифровок» некоторой фоногруппы. Например, вот примечательный омофон из песни «Посошок» Александра Башлачева:

Эх, налей посошок да зашей мой мешок –

На строку – по стежку, а на слова – по два шва.

И пусть сырая метель мелко вьет канитель.

И пеньковую пряжу плетет в кружева.

«По стежку» фонетически эквивалентно «по стишку». К тому же в литературоведении стих – это термин, обозначающий строку (поэтому и «на строку по стишку»). А «строка» – слово, в одном из значений имеющее прикрепление к такой деятельности, как «шитье» (отсюда и стежок). То есть многозначность слова «строка» (и поэтическая, и швейная) работает на опознание омофонии в звуковом образе: «на строку – по стишку» / «на строку – по стежку». И как это издавать на бумаге?

Мы уже не говорим об «отсутствии» знаков препинания в звучащей речи. Здесь работает та же логика, что и в известной притче, где вариативность пунктуации влияет на приговор осужденному: «казнить нельзя помиловать». В посвященном Владимиру Высоцкому «Триптихе» тот же Башлачев поет: «Возвращаются все. И друзья, и враги / Через самых любимых (,) да преданных женщин». Здесь «да» в значении «но» или в значении «и»? От этого выбора зависит весь смысл микроконтекста. Но на слух понять это невозможно, значит, легитимны оба варианта. Кстати, и у Высоцкого таких примеров немало, они рассмотрены во многих научных статьях, которые мы не перечисляем из экономии «текстового пространства».

Третье. Иногда в песенной поэзии возникает проблема адекватной сегментации речевого потока. Да, в большинстве случаев понять, где оканчивается одно слово и начинается другое, несложно. Но есть ряд примеров, когда песенный текст насквозь «прошит» омофонами и окказионализмами, которые можно посчитать как одним словом, так и двумя словами. То есть перед нами рассеченные цезурами и строкоделением синтаксемы, где «нарезание» речевого потока на «слова» происходит за счет произносительных модуляций, а конкретно: за счет «пульсирования» речевой метроритмической матрицы (такова, например, песня Александра Литвинова «Ал сок» [Гавриков 2011, 495–506]). Покажем этот процесс лишь на небольшом фрагменте. В рукописи поэта: «В былдень // склочен», а звучит: «Вбыл / день, // скло / чен». То есть «былдень» – это существительное, его можно понять в том смысле, что это «минувший день». Но узус, наши лексические «ожидания» скорее сопротивляются такой трактовке, «средний» реципиент, конечно, услышит здесь: «был день». Не кажется натяжкой и выделение в отдельную смысловую единицу фрагмента «скло», что, как известно, по-украински значит: «стекло». Во-первых, рядом с ним в произведении находится слово «хрусталь», а, во-вторых, Литвинов родился и вырос на Украине, наверняка это слово знал. Далее: «Чер-носвисты в земь врыли» (рукопись) – «Че́рно / сви́сты // вземьврыли́» (фонограмма). Ну и так далее…

К этой теме примыкает проблема строфо- и строкоделения в песенной поэзии. В частности, у Высоцкого есть случаи, когда «на бумаге» (имеем в виду изданные сборники) разделение на строки – одно, а «в звуке» – другое. Например, в песне «Ярмарка» заложенные в стиховую структуру цезуры отмечены большими паузами, а «бумажные» строкоразделительные лакуны – это малые паузы. Самое интересное, что рифма во время исполнения «загоняется» внутрь строки, Высоцкий артикуляционно как бы сращивает два имплицитных зарифмованных стиха, а безрифменные «бумажные цезуры» оказываются скорее границей строки, чем собственно цезурами. Иными словами, рифма оказывается внутристрочной, а на границах стиха появляются холостые строки (четные).

Четвертое. В акционной словесности наряду с традиционным поэтическим лирическим субъектом / ролевым героем всегда присутствует артикуляционный лирический субъект и иногда – его «артистическая» разновидность – артикуляционный ролевой герой. Последний играет роль либо артистического дополнения к уже имеющемуся поэтическому ролевому герою, либо, что для нас особенно важно, образует его. Так происходит в песне того же Высоцкого «Как по Волге-матушке», где присутствует ряд артикуляционных маркеров «народного сказителя» (например, архаизированные окончания прилагательных «берега пология», особое произнесение возвратного суффикса «пробудилиса»). Ролевого героя в его традиционном для литературоведения понимании здесь нет, но он возникает на речевом уровне!

Создаваться артикуляционный ролевой герой может разными приемами: использованием просторечия, антуражного акцента, грассирования, истончением / огрублением голоса, часто применяемыми для гендерного «переключения», использованием «вычурной» и темпорально / локативно маркированной артикуляции (речевых архаизмов, диалектизмов, профессионализмов) и т.д. Артикуляционных ролевых героев в песне может быть даже не два («Диалог у телевизора»), а больше, что нами обнаружено в некоторых песенных композициях Высоцкого (например, в песне «Слухи»). И среди этих ролевых голосов может звучать «авторский голос»! То есть это актерски не «искривленная» артикуляция, некий субъект авторского плана, который словно выступает «арбитром» в споре ролевых голосов, подводит итог, как бы вещает «от лица истины».

Подобные проблемные зоны можно называть и дальше. Но уже сказанного достаточно, чтобы сделать принципиальный вывод: сегодня возник новый тип художественной словесности, сочетающий в себе фольклорную устность и фиксированность, «авторизованность» традиционной литературы. Музыкальная, шумовая (если таковые присутствуют) и речевая составляющие в этом новом семиотическом объекте – важные смыслообразующие факторы. При литературоведческом анализе интермедиального произведения художественной словесности просто нельзя игнорировать интонации, звуковысотные характеристики, агогику, мелодию, музыкальный ритм, шумы, даже порой саму тишину, которая тоже может быть семантически значимой («минус-прием», по Ю.М. Лотману)… Мы ничего не сказали о визуализации в акционной словесности (например, о клипах). А визуальный ряд, конечно, тоже существенно расширяет смыслопорождающие возможности нашей «третьей литературы».

Таким образом, современному литературоведению нужен какой-то новый теоретический аппарат, созданный для работы с «третьей словесностью». Как некогда была создана фольклористика для изучения устного народного творчества, так назревает создание новой филологической отрасли для исследования акционной словесности в авторском ее исполнении. Она может опираться на богатый опыт литературоведения, лингвистики, музыковедения, искусствоведения, фольклористики, культурологии, семиотики и т.д. Однако этот опыт, как мы видим, нельзя признать универсальным, потому что «третья словесность» как объект изучения весьма специфична.