К вопросу о допустимости международно-правовой ответственности международных религиозных организаций

Введение . Проблема допустимости международно-правовой ответственности международных религиозных организаций связана с изменением субъектного состава современного международного права. В традиционной доктрине международного права государства считались главными (а первично и единственными) субъектами международно-правовых отношений. Позднее развитие межгосударственного сотрудничества и институционализация международных организаций привели к расширению представлений о круге субъектов международного права. Более того, в современных условиях международно значимое поведение все чаще исходит от негосударственных акторов, включая религиозные организации, религиозных деятелей и трансграничные религиозные движения.

Актуальность исследования определяется тем, что религиозные организации участвуют в гуманитарных, правозащитных, миротворческих и межрелигиозных процессах, а также способны оказывать влияние на соблюдение прав человека, недопущение дискриминации, противодействие разжиганию ненависти и поддержание международного мира. Вместе с тем их юридическая природа неоднородна. Одни религиозные акторы действуют в межправительственной форме, другие обладают особым международно-правовым статусом, третьи функционируют как неправительственные организации, имеющие национально-правовую основу, но осуществляющие трансграничную деятельность. Поэтому вопрос о возможности их международно-правовой ответственности не может решаться посредством единой модели без предварительного разграничения правового статуса таких акторов.

Теоретическое значение рассматриваемой проблемы связано с соотношением международной правосубъектности и международно-правовой ответственности. Ответственность в международном праве не следует рассматривать исключительно как внешнее последствие нарушения нормы. Возможность нести международно-правовую ответственность вытекает из правосубъектности соответствующего актора и одновременно может свидетельствовать о наличии у него отдельных функциональных проявлений международно-правового статуса. Другими словами, способность быть получателем (адресатом) международных правовых актов, наличие прав и обязанностей, а также ответственность за их неисполнение составляют неразрывные, но различные элементы международной правосубъектности.

В этом отношении методологически значимой является позиция Р. Портманна, согласно которой международное право представляет собой открытую систему, которая не содержит презумпции признания международной правосубъектности того или иного актора (Portmann, 2010: 275–276). Это означает отсутствие необходимости разграничения исключительно по формальному признаку ‒ признать ли религиозную организацию субъектом международного права вообще. Для того чтобы оценить ее международно-правовой статус, следует еще раз отметить фактическую и нормативную включенность субъекта в международное правовое взаимодействие, особенности предъявляемых ему требований и существующие формы правовой реакции при их нарушении.

Основная проблема заключается в наличии разрыва между возрастающей международной активностью религиозных негосударственных акторов и недостаточной определенностью механизмов правового реагирования на их противоправное либо международно значимое поведение. С одной стороны, универсальное признание за всеми религиозными неправительственными организациями полной международной правосубъектности представляло бы собой чрезмерное расширение субъектного состава международного права. С противоположной же стороны, полное исключение этого вида поведения из международного правового контроля породило бы риск безответственности религиозных организаций при целенаправленном наложении международно значимых обязательств именно на религиозное учреждение.

В связи с этим особое значение приобретает дифференцированный подход к международным религиозным организациям. В отношении межправительственных религиозных организаций и религиозных субъектов sui generis вопрос об ответственности может рассматриваться в рамках уже существующих международно-правовых конструкций. Применительно же к неправительственным международным религиозным организациям более обоснованным представляется не признание их полной международной правосубъектности, а выявление признаков ограниченной функциональной деликтоспособности, возникающей в связи с адресацией им международно значимых обязанностей и наличием международно организованных форм реагирования на их нарушение.

Основная часть. Постановка вопроса о допустимости международно-правовой ответственности международных религиозных организаций предполагает уточнение самого понимания института ответственности. В условиях возрастающего многообразия акторов международного права ответственность не может рассматриваться исключительно как внешнее последствие нарушения международной нормы; она одновременно выступает одним из функциональных проявлений международной правосубъектности. В международном праве способность быть адресатом нормы, обладать правами, нести обязанности и отвечать за их нарушение образует единую функциональную конструкцию. В этом состоит методологическое значение подхода Р. Портманна, рассматривающего международное право как открытую систему, в которой отсутствует презумпция как в пользу, так и против признания международной правосубъектности определенного актора (Portmann, 2010: 275–276). При таком понимании юридически значимой становится фактическая и нормативная включенность участника в международно-правовое общение, что представляется в условиях разнообразия акторов международного права особенно важным. Поэтому сама возможность нести ответственность показывает, что у актора уже есть элементы международной правосубъектности. В развитие данного подхода можно выделить два критерия международной правосубъектности религиозных организаций: во-первых, адресованность им норм международного права и, во-вторых, способность нести международно-правовую ответственность за нарушение таких норм.

Для настоящего исследования принципиально важно не ограничиваться формальным вопросом о том, признается ли та или иная религиозная организация субъектом международного права. Такой подход заранее оставлял бы за пределами анализа значительную часть неправительственных религиозных объединений, которые фактически участвуют в трансграничных гуманитарных, правозащитных и межрелигиозных процессах. Поэтому в работе используются формальноюридический, системный и сравнительно-правовой подходы. Первый позволяет выявить адресованные религиозным организациям международно значимые требования, второй ‒ рассмотреть ответственность как элемент связи между правами, обязанностями и международно-правовым статусом, третий ‒ разграничить межправительственные организации, субъекты особого рода и неправительственные международные религиозные организации. Именно на этом основании в статье предлагается рассматривать ответственность последних через категорию ограниченной функциональной деликтоспособности, возникающей не из полного признания международной правосубъектности, а из адресации таким организациям международно значимых обязанностей и наличия институционализированных форм реагирования на их нарушение.

Неравномерность развития института международной ответственности подтверждает необходимость именно такого функционального анализа. Классическая модель, на что указывали И.И. Лукашук1 и С.В. Черниченко (1999: 19–24), была выстроена применительно к государству как основному субъекту международного права. Позднее, по мере институционализации межгосударственного сотрудничества, она была распространена на международные организации. Однако, как показывает специалист в области международного права прав человека М.Ф. Перес Солла, международное право чрезмерно медленно реагирует на изменение международных отношений. Влияние негосударственных акторов возрастает быстрее, чем формируются юридические механизмы реагирования на их поведение2. Возникающий разрыв между фактической ролью таких акторов и уровнем их нормативного охвата порождает риск их фактической безответственности. В этом смысле наблюдение А.Я. Капустина о невозможности сводить современное международное право к закрытому кругу традиционных субъектов сохраняет принципиальное значение, поскольку сам по себе неполный или спорный статус участника не может служить основанием для выведения его поведения из сферы международно-правовой оценки (Капустин, 2014: 9).

В отношении международных межправительственных организаций соответствующая логика получила уже достаточно стройное выражение. А.М. Солнцев и А.Ю. Клюня обоснованно выводят международно-правовую ответственность международных организаций из их международной правосубъектности и наличия прав и обязанностей, вытекающих из международных договоров, общих принципов международного права и международного обычая (Солнцев, Клюня, 2013: 132). Ответственность выступает юридическим средством обеспечения соблюдения международных норм. Вместе с тем данная конструкция не должна пониматься упрощенно. Проект статей Комиссии международного права 2011 г.3 об ответственности международных организаций был завершен, а Генеральная Ассамблея ООН лишь приняла его к сведению и предложила рассматривать в качестве основы дальнейшего развития института, а не как действующую конвенцию1. Отсюда следует, что речь идет о модели, разработанной прежде всего для межправительственных организаций и иных признанных участников международного права, но не о готовом механизме, который можно автоматически перенести на международные неправительственные организации.

Из этого вытекает ключевой для настоящего исследования вывод о том, что международные религиозные организации не образуют единой по своей правовой природе группы. Доводы И. Чисмас ценны тем, что предлагают типологию религиозных акторов как государственных, негосударственных и межгосударственных; следовательно, религиозный характер актора не устраняет постановку вопроса о его правах, обязанностях и ответственности (Cismas, 2014: 9). Если религиозный актор выступает в межправительственной форме, как Организация исламского сотрудничества, либо обладает статусом sui generis, как Святой Престол, либо представляет собой образование с ограниченной международной правосубъектностью, как Суверенный Мальтийский орден, его религиозная природа не создает изъятия из общего правила о юридической связанности международными обязательствами. Показательно, что Н. Замбрана-Тевар рассматривает вопрос обязательств Святого Престола как вопрос юридический, а не моральный, одновременно подчеркивая сложность атрибуции и позитивных обязательств применительно к особой природе религиозной власти (Zambrana-Tévar, 2022). Практическое значение такого разграничения подтверждается материалами договорных органов ООН по Святому Престолу. Комитет по правам ребенка и Комитет против пыток рассматривали выполнение Святым Престолом договорных обязательств в связи с деятельностью католических институтов и представителей религиозной власти². Для настоящего исследования этот пример важен, в первую очередь, как подтверждение более узкого тезиса о том, что религиозная природа субъекта sui generis не исключает его публичной международно-правовой оценки в рамках договорных контрольных процедур. Следовательно, практика по Святому Престолу должна рассматриваться строго в пределах соответствующего вида религиозных акторов и не может автоматически переноситься на неправительственные международные религиозные организации.

Основная коллизия обнаруживается, однако, не здесь, а применительно к неправительственным международным религиозным организациям. Традиционный подход относит их исключительно к сфере национального права и, соответственно, переводит вопрос об ответственности в плоскость права государства регистрации или государства деятельности. Этот подход нельзя признать ошибочным в целом, поскольку значительная часть религиозных объединений действительно действует через внутригосударственные организационно-правовые формы. Но едва ли можно согласиться с тем, что этим вопрос исчерпывается. Х.М. Джантаев убедительно показывает, что сведение международных неправительственных организаций к феномену исключительно международного частного права недостаточно для объяснения их реального участия в международно-публичных отношениях (Джантаев, 2012: 193–198). И. Росси, в свою очередь, различает международную подотчетность ( accountability ) и юридическую ответственность ( legal responsibility ), где репутационные последствия, саморегулирование и иные формы подотчетности еще не образуют международно-правовой ответственности, однако при осуществлении публично значимых функций отдельные неправительственные организации могут становиться носителями международных юридических обязанностей (Rossi, 2008: 1). Отсюда следует вывод, который представляется более точным и для международных религиозных организаций. Речь идет не о полной субъектности всех религиозных неправительственных организаций, а о допустимости анализа их ограниченной функциональной деликтоспособности.

Именно в этом ключе должны оцениваться признаки международных религиозных организаций, а именно: трансграничность деятельности, институциональная устойчивость, внутренняя нормативная автономия, наличие канонического либо иного религиозного регулирования, участие в гуманитарных, правозащитных, миротворческих и межрелигиозных процессах. Сами по себе они, разумеется, не доказывают международную правосубъектность. Но игнорировать их также нельзя, поскольку именно через такие признаки международное право начинает воспринимать религиозную организацию не как случайное частное объединение, а как устойчивого носителя воли, способного оказывать влияние на международно значимые отношения. А.А. Дорская показывает, что международные религиозные организации исторически вовлечены в защиту жертв вооруженных конфликтов, в обсуждение запрещения новых средств и методов ведения войны и в предотвращение конфликтов на религиозной почве (Дорская, 2016: 19–21). Там, где религиозная организация выступает как устойчивый трансграничный носитель нормативной и организационной воли, ее поведение приобретает международно-правовую релевантность. Наблюдение Г.М. Вельяминова и В.С. Семенова о связи религиозных ценностей и правопорядка важно именно потому, что позволяет увидеть переход от морального влияния религии на международное право к юриди-зации обязанностей религиозных институтов (Вельяминов, Семенов, 1999: 31–35). Однако дальнейший переход от морального влияния религии к вопросу о юридически значимых обязанностях религиозных институтов требует уже самостоятельного международно-правового обоснования.

Адресация международно значимых требований неправительственным международным религиозным организациям уже прослеживается и в конкретном нормативном материале. Декларация о ликвидации всех форм нетерпимости и дискриминации на основе религии или убеждений 1981 г. запрещает дискриминацию не только со стороны государства, но и со стороны учреждений, групп и лиц1. Сформированные в системе ООН и Управления Верховного комиссара по правам человека Бейрутская декларация и 18 обязательств инициативы «Вера за права» (Faith for Rights), развивающие подход Рабатского плана действий, адресуют религиозным лидерам, общинам и религиозным организациям требования противодействовать разжиганию ненависти, дискриминации и насилию2. Считаем, что такие акты «мягкого» права не создают классической модели ответственности, но имеют принципиальное значение, поскольку международное право тем самым перестает рассматривать религиозные организации исключительно как объекты внутригосударственного регулирования и начинает конструировать их как адресатов международно значимых обязанностей.

Нормативное значение указанных документов состоит не в создании универсального режима международно-правовой ответственности международных религиозных организаций, а в формировании содержательных стандартов поведения, с которыми может соотноситься деятельность религиозной организации, ее органов, представителей либо устойчивая организационная практика. Именно такая адресация стандартов поведения позволяет говорить о первом элементе ограниченной функциональной деликтоспособности ‒ наличии международно значимых обязанностей, обращенных к религиозным организациям и связанным с ними акторам.

Этот вывод нуждается в нормативно-практическом обосновании. Ограниченная функциональная деликтоспособность неправительственных международных религиозных организаций проявляется через несколько взаимосвязанных элементов: адресацию им международно значимого стандарта поведения, включение религиозных организаций в международные процедуры, публичную оценку деятельности религиозной институции международным органом, а также применение неблагоприятных институциональных или ограничительных последствий. Именно эти элементы позволяют отличить исследуемую конструкцию от общего морального призыва к религиозным организациям и показать ее международно-правовое значение.

Данный тезис подкрепляется рядом международных документов. Так, в Декларации 1981 г. определяется коллективный аспект свободы вероисповедания; при этом подчеркивается то обстоятельство, что дискриминирование на основании религии или убеждений может осуществляться как государством, так и учреждениями, организациями, лицами. Рабатский план действий формулирует стандарт поведения для религиозных и общественных лидеров: они должны воздерживаться от высказываний нетерпимости и публично противодействовать подстрекательству к дискриминации, вражде и насилию3. Резолюция Совета ООН по правам человека 16/18 закрепляет необходимость взаимодействия государств с религиозными лидерами, общинами и иными участниками для противодействия религиозной нетерпимости4. План действий ООН для религиозных лидеров и деятелей по предотвращению подстрекательства к насилию, способному привести к массовым преступлениям, закрепляет их роль в предупреждении наиболее тяжких международно значимых нарушений1. В совокупности эти акты доказывают первый элемент ограниченной функциональной деликтоспособности ‒ прямую международную адресацию религиозным организациям и связанным с ними субъектам стандарта должного поведения.

Второй элемент ограниченной функциональной деликтоспособности подтверждается практикой Европейского суда по правам человека. В делах о Бессарабской митрополии против Молдовы, Ассоциации Свидетелей Иеговы2 против Франции, Свидетелях Иеговы Москвы против России и венгерских религиозных общинах Суд рассматривал религиозные организации как самостоятельных заявителей и носителей коллективного религиозного интереса3. Значение этой практики состоит в том, что международный судебный орган оценивает не только индивидуальное убеждение верующего, но и возможность религиозной организации существовать, получать признание, пользоваться организационным статусом, защищать свою деятельность и взыскивать компенсацию при нарушении гарантированных прав. Такое процессуальное положение доказывает включенность религиозных организаций в международный правозащитный механизм в качестве самостоятельных коллективных участников.

Для третьего элемента исследуемой конструкции ‒ публичной международной оценки поведения религиозной институции ‒ значение имеют требования, сформулированные Комитетом ООН по правам ребенка и Комитетом против пыток по итогам рассмотрения докладов Святого Престола: обеспечить мониторинг подконтрольных лиц, передачу сведений гражданским властям, отстранение обвиняемых, недопущение их перевода во избежание расследования и применение внутренних санкций к ответственным должностным лицам4. Эта практика доказывает, что религиозная природа субъекта не выводит его поведение из международной контрольной процедуры. Международный орган оценивает институциональную практику религиозной структуры и формулирует юридически значимые требования по ее изменению. Для настоящей статьи данный пример важен именно как подтверждение допустимости международной оценки религиозного института, а не как механическое приравнивание Святого Престола к неправительственным международным религиозным организациям.

Статусно-институциональное последствие подтверждается режимом консультативного статуса неправительственных организаций при Экономическом и Социальном Совете ООН (ЭКОСОС). Резолюция ЭКОСОС 1996/31 предусматривает возможность приостановления или отзыва консультативного статуса организации, если она нарушает условия участия в системе ООН5. Данное правило применялось и к религиозно ориентированным организациям. Так, материалы ЭКОСОС фиксируют рассмотрение статуса Международной христианской солидарности, приостановление консультативного статуса Межрелигиозного международного объединения, а также отзыв консультативного статуса Исламского африканского агентства помощи1. Эти случаи доказывают, что консультативный статус является не простой формой сотрудничества, а международным институциональным режимом, в котором организация получает возможности участия и одновременно несет риск неблагоприятного статусного последствия за нарушение правил этого режима.

Не менее показательны формы международно-организованного реагирования на нарушение указанными акторами международно значимых требований. Л.Н. Галенская в свое время обоснованно отмечала, что ответственность международных неправительственных организаций отличается от международно-правовой ответственности государств и обычно реализуется через государственные и межгосударственные механизмы (Галенская, 2013: 10). Однако современная практика требует уточнения этого вывода. Санкционные меры Совета Безопасности ООН в отношении религиозно мотивированных негосударственных структур (в частности, резолюции СБ ООН 1267 (1999), 1333 (2000), 1390 (2002), 1988 (2011), 1989 (2011), 2253 (2015), 2610 (2021), 2734 (2024)2) не следует отождествлять с классической международно-правовой ответственностью. Эти примеры имеют значение не потому, что религиозная или благотворительная самоидентификация сама по себе влечет ответственность, а потому, что международный орган индивидуализирует конкретную организацию, оценивает установленный характер ее поведения и связывает его с обязательными для государств ограничительными мерами. Тем не менее они демонстрируют, что международное право способно квалифицировать поведение негосударственного актора как международно значимое и связывать с ним неблагоприятные правовые последствия через международно-организованный механизм реагирования. Тем же объясняется значение публичных оценок международных контрольных органов и возможности утраты консультативного статуса при ЭКОСОС либо иных консультативных преимуществ в международных институтах. Все это еще не складывается в классический доктринальный режим ответственности государств или межправительственных организаций, но уже исключает сведение вопроса к одной лишь морали или внутригосударственной юрисдикции.

Считаем, что именно здесь приобретает значение категория международного обычая. Ю.С. Ромашев последовательно подчеркивает, что международный обычай как источник международного права складывается из повторяющейся практики и ее признания в качестве юридически обязательной (Ромашев, 2022: 32–33). Применительно к неправительственным международным религиозным организациям значение имеет не универсальный обычай их полной международноправовой ответственности, а специальный обычный элемент ограниченного режима. Его объективная сторона выражается в повторяемой международной практике: адресации религиозным организациям и связанным с ними субъектам стандартов поведения, включении данных объединений в международные правозащитные и гуманитарные процедуры, публичной оценке религиозных институций договорными органами ООН, применении институциональных последствий в системе ЭКОСОС и адресных ограничительных мер в санкционных режимах Совета Безопасности ООН. Субъективная сторона проявляется в том, что такие меры обосновываются не политической целесообразностью, а юридическим языком защиты прав человека, недискриминации, противодействия разжиганию ненависти, предотвращения насилия и обеспечения международного мира и безопасности. Поэтому международный обычай подтверждает не универсальную правосубъектность всех религиозных организаций, а формирование обычного элемента специального режима их ограниченной функциональной деликтоспособности.

Заключение . Проведенное исследование позволяет сделать вывод о том, что международные религиозные организации не образуют единой по своей правовой природе группы, поэтому вопрос об их международно-правовой ответственности должен решаться дифференцированно. Религиозный характер организации сам по себе не создает международной правосубъектности, но и не исключает ее. В отношении межправительственных религиозных организаций, религиозных субъектов sui generis и иных образований, уже обладающих признанным международно-правовым статусом, вопрос об ответственности может рассматриваться в рамках существующих международно-правовых конструкций.

Иной подход необходим применительно к неправительственным международным религиозным организациям. Их международная правосубъектность не является универсальной и не предполагает приравнивания таких объединений к государствам или международным межправительственным организациям. Она имеет ограниченный характер и проявляется в тех случаях, когда религиозная организация выступает устойчивым трансграничным носителем организационной воли, участвует в международно значимых отношениях и становится адресатом требований, связанных с защитой прав человека, недопущением дискриминации, противодействием разжиганию ненависти, гуманитарным взаимодействием и поддержанием международного мира.

Ограниченная международно-правовая деликтоспособность неправительственных международных религиозных организаций заключается в возможности связывать нарушение международно значимых обязанностей с деятельностью самой организации, ее органов, представителей либо устойчивой организационной практикой, а также применять к такому нарушению международно организованные формы реагирования. К числу таких форм могут относиться санкционные меры, публичная оценка международных органов, ограничение консультативного статуса или иных институциональных преимуществ. Следовательно, международно-правовая ответственность таких организаций допустима не как универсальный режим, распространяемый на все религиозные объединения, а как специальная конструкция, основанная на наличии ограниченной международной правосубъектности, адресованных международно значимых обязанностей и механизмов реагирования на их нарушение.