К вопросу о взаимоотношениях "царских" гуннов и акациров в Северном Причерноморье в начале V в.

МАИАСП № 15. 2023

К вопросу о взаимоотношениях «царских» гуннов и акациров в Северном Причерноморье в начале V в.

Перед тем как приступить к обзору основных источников, которые могли бы послужить существенным подспорьем в освещение поставленного вопроса, следует сказать, что аттентат являлся довольно распространенной политикой Рима в отношениях с варварскими вождями (Голдсуорти 2014: 356; Ярцев, Зубарев, Бутовский 2015: 262), не желавших жить по навязанным Римом правилам. В контексте гуннских лидеров, мы имеем как минимум два примера — это соответственно покушение 412 г., описанное Олимпиодором (Olimp., 18), и попытка устранить Аттилу в ходе посольства в 449 году (Prisc., Frag. 8). К данному списку условно можно добавить и успешную кампанию восточно-римского правительства по устранению угрозы, возникшей в результате набега Ульдина на Фракию. Тем не менее, в данном событие ромеи лишь переманили на свою сторону воинский контингент гуннского вождя, который во время контратаки перешел на сторону римлян (Soz., IX, 5). Ульдину удалось покинуть поле битвы и скрыться за Истром. Больше об этом вожде ничего не известно. Возможно, он погиб осенью 408 г., не сумев нарастить былую военную мощь.

Каковы же причины такой политики римлян? В случае с Ульдином и Аттилой константинопольское правительство явно вынуждено было пойти на крайние меры из-за нарастающей угрозы вторжения гуннских вождей вглубь Балканского полуострова и скапливания их основных вооруженных сил на границах Восточной империи. В связи с этим можно предположить, что события 412 г. тоже могли быть связаны с какими-то боевыми действиями не меньшего масштаба. Однако ни один имеющийся в нашем распоряжении источник не повествует о каких-то грандиозных военных кампаниях гуннов против ромеев в период с 408 по 412 г.

Представляется, что прибывающие в шоковом состоянии римляне, из-за событий произошедших на рубеже IV—V вв., попросту не заметили колоссальных изменений в военнополитической обстановке в Скифии. Возможно, из-за движения Алариха на Рим, восстания Ульдина во Фракии, тексты греко-латинских авторов приобрели локальный, можно сказать «местечковый» характер. В результате такого положения дел почти на сто лет из исторических произведений IV и V вв. выпали сведения о Боспорском царстве, словно оно исчезло в результате гуннского нашествия, когда как археологический материал говорит об обратном варианте развития событий. Мало того, что многие города и поселения не пострадали в ходе гуннского нашествия, так еще на протяжении V в. в них заметно продолжалась жизнь (Зинько 2011: 250—254; Хршановский 2017: 114—129). Хотя стоит отметить, что некоторые исследователи до сих пор считают, что в конце IV — начале V в. гунны нанесли урон Боспорскому царству, в период вторжения кочевников на полуостров в 395 г.1, которое состоялось в рамках Кавказкого похода этих номадов (Айбабин 2019: 47—61; 2023: 41—48).

Однако стоит признать (как факт!) не способность гуннами самостоятельно преодолеть Боспор Киммерийский. Во-первых, из-за того, что переход через пролив даже для небольшой группы номадов сулил слишком большие потери, как в воинском контингенте, так и в продовольственной базе. И, во-вторых, доверять однозначно письменным свидетельствам древних авторов, которые реконструировали маршрут проникновения гуннов в Европу через Боспор Киммерийский, точно не стоит. Еще Евнапий говорил, что современники тех событий мало осведомлены об этом народе, как, впрочем, и он (Eunap., 42). Именно поэтому он принялся заимствовать сведения о гуннах у древних писателей, которые показались ему правдоподобными, особо не задумываясь об исторических реалиях последней четверти IV в.

В 2003 г. А.А. Тортика, который основательно разобрал рассказ о переправе гуннов через Боспор Киммерийский, доказал легендарное происхождение этого сюжета. В действительности эта история, которую как истину восприняли многие позднеантичные писатели, была выдумкой самого Евнапия, основанной на мифе об Ио (Тортика 2003: 62—72). Со временем вывод Евнапия стал преобладать в среде ученых мужей, и многие позднеантичные и раннесредневековые авторы продолжали воспроизводить его рассказ в

МАИАСП № 15. 2023

своих последующих работах. Пожалуй, единственной правдоподобной реконструкцией современников тех событий реального маршрута кочевников в Причерноморье является известный текст римского военного деятеля середины IV в. Аммина Марцеллина. Согласно ему, путь кочевников к границам грейтунгов пролегал по северному берегу Меотиды (Amm. Marc., XXXI, 3, 1). Отметим и то, что даже единственная современная реконструкция перехода гуннов в 376 г. через Керченский пролив, основанная на критическом анализе письменных и материальных источников, исключает самостоятельное форсирование Боспора Киммерийского кочевниками. Скорее всего, через подобную водную преграду могла пройти только небольшая группа номадов, и то без вспомогательного флота (в данном случае римлян) ей было бы не обойтись. Безусловно, основная «орда» шла к границам грейтунгов по приазовским степям (Ярцев, Зубарев, Бутовский 2015: 257—263). Именно поэтому мы не склоны считать, что маршрут гуннов на Кавказ в 395 г. пролегал через Боспор Киммерийский, так как путь через пролив им был в то время неизвестен, а значит, не был безопасным.

Что касается археологического материала именно гуннов, то в Северном Причерноморье его для рассматриваемого времени немного. К примеру, к Крымским памятникам периода конца IV — начала V в. можно отнести известное захоронение у д. Марфовка (первая хронологическая группа по И.П. Засецкой, конец IV — первая половина V вв.) и находки из Керчи. Следует отметить, что классификация И.П. Засецкой (Засецкая 1994: 111—131) не бесспорна, к примеру, А.И. Айбабин относит марфовский комплекс к концу V в. (Айбабин 2019: 50), тогда как М.М. Казанский и А.В. Мастыкова считают, что данное захоронение относится к группе памятников периода D2 (380/400—440/450) и к начальной фазе периода D2/D3 (430/440—470/480) центрально европейской хронологии (Казанский, Мастыкова 2009: 114— 129). Более узкую хронологию комплекса предложил А.В. Комар, по его мнению находки стоит датировать 430—440 гг. (Комар 2000: 19—53).

В свою очередь такой хронологический разброс в большей степени подразумевает, что найденный в 1925 г. клад следует связывать с акацирами (Казанский, Мастыкова 2009: 114—129; Застрожнова, Шаров 2017: 395—410), а не с «царскими» гуннами. Напомним, что эта группа кочевников, судя по источникам, находилась восточнее «царских» гуннов и долгое время вплоть до 447 г. являлась полноценным хозяином северопричерноморских степей, пока Аттила окончательно не подчинил их себе. Когда акациры появились в регионе точно сказать сложно, археологического материала недостаточно чтобы делать какие-нибудь поспешные выводы. Но видимо, эти гунны начали продвигаться на запад из Азии лишь в последнее десятилетие IV в.

Относительно находок из Керчи, авторы уже высказывали предположение, что они могут принадлежать другой группе гуннов, появившихся на полуострове до 370-х гг. По письменным и материальным источникам эту волну кочевников можно идентифицировать как алпидзуров (Внуков, Ярцев 2022: 95—104; Ярцев, Шушунова, Внуков 2023: 448—460). Эти гунны во время прихода «царских» гуннов в Северное Приазовье были согнаны последними с занятой ранее ойкумены (Iord., 126). Вероятнее всего некоторые из них приняли участие в 378 г. в восстании Фритигерна, а другая их часть вполне могла откочевать в степные пространства Крыма.

В этой связи стоит дополнить к списку имеющихся в нашем распоряжении источников еще один, хотя и косвенный, но все же археологический материал, согласующийся с предлагаемым нами ходом событий — это неоднозначная, по своему характеру, надпись на плите из белого мрамора, которая была найдена в Керчи в октябре 1888 г. Текст надписи повествует о строительстве некой башни при боспорском царе, «друге цезаря и друге римлян» Тиберии Юлии Дуптуне (КБН 1965: № 67). Из-за многочисленных повреждений и мелких выбоин надпись читается с трудом. По этой же причине однозначная датировка надписи так же не возможна. К примеру, Н.Н. Болгов и И.В. Зайцева относят ее написание к началу VI в. (Болгов, Зайцева 2019: 517—526), Ю.Г. Виноградов и Н.И. Храпунов — к концу V в. (Виноградов 1998: 233—247; Храпунов 2002: 88—90.), В.П. Яйленко и С.В. Ярцев к концу

МАИАСП № 15. 2023

К вопросу о взаимоотношениях «царских» гуннов и акациров в Северном Причерноморье в начале V в.

IV — началу V веков (Яйленко 2002: 303—331; Ярцев, Лебединец 2020: 774—783), т.е. к тому времени, когда и был устранен в ходе посольства нотарий гуннского вождя Донат. В свою очередь мы считаем, что В.П. Яйленко справедливо заметил, что надпись Дуптуна носит не византийский, а типичный позднеантичный характер, подобно надписям своих предшественников боспорских царей, правивших в IV в. н.э. Она открывается обычной, в таких случаях, формулой «В добрый час» и построена по позднеантичному формуляру (Яйленко 2002: 303—331). Очевидно, как предполагал еще Э. Миннз, она не может быть отделена большим периодом от надписей предшествующих царей (Minns 1913: 610).

Самое же интересное в этой надписи является то, что указанное в ней имя царя не вполне себе отвечают нашим представлениям в антропонимике боспорских династов. Возможно появление правителя из рода Аспурга с подобным именем, следует связать с этнической сменой правящей верхушки государства, так как имя Дуптун хорошо разъясняется именно на тюркском материале, и, следовательно, вполне может иметь гуннское происхождение. Такому выводу трудно возразить, учитывая, что двухчастная структура и вторая часть имени Дуптуна, полностью соответствует данным особенностям более поздних имен гунно-булгарских ханов и родов. Все это однозначно свидетельствует о материальном единстве, таких имен, как Дуптун, Гостунъ, Вихтунъ, Дукум. В этом случае, содержание имени Дуптуна будет означать «имеющий (дикую) лошадку» (Яйленко 2002: 303—331; Ярцев 2020: 61—67). Следовательно, Дуптун вполне мог являться одним из представителей аристократической верхушки акациров на заре своей военно-политической карьеры.

Судя же по оставленному сообщению Олимпиодора Фиванского, ставка Харатона находилась в области к западу от Днепра. На такое положение дел намекает сам характер путешествия римского посольства, в описании которого ничего не говориться об опасных скитаниях по морям. Также надо отметить, что при сопоставлении текста Олимпиодора с путевыми записками Приска Панийского в целом, некоторые высказанные ранее гипотезы, к примеру, об отбытие дипломатов из портов Апеннинского полуострова или Константинополя в Паннонию (Maenchen-Helfen 1973: 74; Heather 2005) представляются не состоятельными. Дело в том, что путь в среднедунайскую низменность из Рима/Равенны или Константинополя дипломаты могли совершить и гужевым транспортом, не используя для этого суда. Тем более, как можно увидеть из воспоминаний о посольстве к Аттиле Приска Панийского, подобные путешествия подданные Валентиниана III совершали неоднократно (Prisc., Frag. 8). Более того, сухопутным путем в Паннонию добиралась делегация Приска, а эти дипломаты, заметим, отправились к гуннскому вождю из столицы Восточной Римской империи (Prisc., Frag. 8). Примечательно, что Приск сохранил информацию о морском посольстве к гуннам из Константинополя. Согласно его записям Феодосий II отправил к Аттиле бывшего консула Синатора, который, несмотря на звание посланника, не осмелился ехать к гуннам сухим путем, но отправился Понтом к городу Одессу (Prisc., Frag. 4). Исходя из этого, можно сказать, что рассказ Приска лишний раз показывает возможность осуществления описываемой Олимпиодором миссии только лишь правительством Константинополя в северопричерноморских степях (Внуков 2020: 60—66). Надо согласиться с мнением И.П. Засецкой, которая ранее локализировала ставку Харатона в Северном Причерноморье, о том, что в Паннонии гунны утвердились лишь в 433 г., тогда же ставка единого гуннского правителя и была перенесена из Понтийских степей на территорию современной Венгрии (Засецкая 1994: 145).

Если сделанные выводы соответствуют исторической действительности, то мы вполне себе можем видеть свидетельства первого конфликта акациров с «царскими гуннами». Вероятнее всего Дуптун был одним из родовых предводителей акациров, которые смогли в начале V в. утвердиться в дельте Танаиса и восстановить самый северный форпост Боспорского царства (Обломский 2010: 174—202). Обеспечив себя хорошей материальной базой за счет вошедших в их конфедерацию племен народов, акациры стали почти на пятьдесят лет полноценными

МАИАСП № 15. 2023

хозяевами в степях, находящихся восточнее Днепра, тогда как «царские» гунны во главе с Харатоном входе завоевательной политике продвинулись ближе к Дунаю.

Не имея возможности дистанционно эксплуатировать оседло-земледельческие народы, гунны Харатона были вынуждены пойти на конфронтацию с акацирами, которые к тому времени заключили династический союз с Боспором и стали своего рода федератами Восточной Римской империи и защитниками Боспорского царства. Напомним, что война Аттилы и акациров, началась с жалобы Куридаха, на несправедливую политику правительства Феодосия II в отношении его. Возможно, именно с начала 400-х гг. до 447 г. константинопольцы охотно одаривали вождей акациров богатыми подарками, лишь бы те только не вступали в союз с «царскими» гуннами. Вероятно, что частые боевые действия в Скифии, и недавние сообщения о взятии Рима заставили правительство Антемия действовать на опережения и спасать обретенных на севере союзников в лице акациров. Правительство Восточной Римской империи, тщательно разработав план устранения Харатона, отправило к гуннскому риксу посольство, которое и должно было воплотить задуманное. Однако, изначально сложное в своем исполнение предприятие сорвалось из-за внезапной смерти нотария гуннского вождя Доната. В результате чего константинопольцам пришлось выплатить Харатону приличную сумму золотом, чтобы, как сказано в конспекте Фотия, «императорские дары умягчили и успокоили его» (Olimp., 18).