К вопросу об отождествлении Хорса с Даждьбогом в письменных и этнографических источниках
Журнал: Культурологический журнал @cr-journal
Рубрика: Гуманитарные исследования
Статья в выпуске: 4 (66), 2026 года.
Бесплатный доступ
В статье развивается тема тождественности древнерусских богов Хорса и Даждьбога. По результатам анализа корпуса письменных и этнографических источников обосновывается разделение этих божеств на самостоятельные субъекты пантеона, предлагается «прочтение» Хорса как солярного божества и выделение его хтонической ипостаси – ночного солнца (солнца мёртвых); подвергается сомнению трактовка сущности Даждьбога как солнечного божества, и обосновывается точка зрения на Хорса и Даждьбога как на характерную для индоевропейского круга воззрений пару божеств, в которой одно божество воплощает собственно солнце, а второе – весенне-летний цикл и свет. Исходя этих положений, пара Хорс-Даждьбог определяется как феномен дохристианской теологической системы Древней Руси и восточных славян в целом, что, в свою очередь, обусловливает трактовку т.н. «пантеона Владимира» как отражения естественных религиозных воззрений.
Короткий адрес: https://sciup.org/170214050
IDS: 170214050 | DOI: 10.34685/HI.2026.34.42.003
On the identification of Khors with Dazhdbog in written and ethnographic sources
This article explores the identity of the ancient Russian gods Khors and Dazhdbog. Based on an analysis of written and ethnographic sources, it substantiates the division of these deities into independent pantheon members, offering a «reading» of Khors as a solar deity and identifying his chthonic hypostasis–the night sun (the sun of the dead). The interpretation of Dazhdbog as a solar deity is questioned, and a view is advanced of Khors and Dazhdbog as a pair of deities characteristic of Indo-European beliefs, in which one deity embodies the sun itself, and the other the spring-summer cycle and light. Based on these premises, the Khors-Dazhdbog pair is defined as a phenomenon of the pre-Christian theological system of Ancient Rus' and the Eastern Slavs in general, which, in turn, determines the interpretation of the so-called «Vladimir pantheon» as a reflection of natural religious beliefs.
Текст научной статьи К вопросу об отождествлении Хорса с Даждьбогом в письменных и этнографических источниках
При обращении к теме дохристианских верований Руси и восточных славян, исследователь неизбежно сталкивается с т.н. «пантеоном князя Владимира» – перечнем богов, объединенных в святилище, поставленное, согласно Повести Временных Лет (далее ПВЛ). князем Владимиром Святославичем возле княжьего двора в 980 году: «И нача княжити Володимеръ въ Киевѣ единъ, и постави кумиры на холъму внѣ двора теремнаго: Перуна древяна, а главу его серебрену, а усъ златъ, и Хърса, Дажьбога, и Стрибога и Симарьгла, и Мокошь. И жряху имъ, наричюуще я богы…» (по Лаврентьевской летописи) [23, с. 56].
Само это сообщение предстаёт крайне важным по двум причинам. Во-первых: это самый древний перечень имён древнерусских божеств, если только не допускать старшинство «Слова Христолюбца» по отношению к ПВЛ, во-вторых, этот перечень, пусть и в рамках известных гипотез, фиксирует некую систему – группу божеств, часто упоминавшихся не только в источниках о Руси и восточных славянах, но и за пределами этого ареала. Оставив требующий отдельного рассмотрения вопрос аутентичности самого летописного перечня, отметим, что в составе пантеона наличествует два субъекта, значительно усложняющих понимание древнерусской теологии, а именно значение и роль в нём «Симаргла» и соотнесенность Хорса с Даждьбогом. Именно этому последнему спорному пункту «пантеона Владимира» и посвящено настоящее исследование.
Одно божество или два?
Проблема взаимосвязи Хорса и Даждьбога неоднократно поднималась в научной литературе, но специальных трудов известно лишь несколько. В первую очередь стоит упомянуть работы А. А. Бескова, который, проанализировав историографию вопроса, выделил четыре варианта объяснения наличия в пантеоне сразу двух солярных божеств, коими принято считать Хорса и Даждьбога: первый – признание имён этих божеств синонимами, второй – допущение происхождения божеств из разных этнокультурных массивов, третий – отказ от соотнесения одного из этих божеств с солнцем и реконструкция для него иной функциональной принадлежности, четвёртый – признание присутствия в древнерусском пантеоне одновременно двух солярных божеств. Стоит отметить, что чаще всего исследователи древнерусского язычества склонялись либо к первому, либо ко второму вариантам.
Гипотетическим подтверждением этой мысли о единстве этих теонимов служит отсутствие в Лаврентьевском списке ПВЛ между именами этих двух богов разделительного союза «и», что даёт пищу для спекуляций о единой природе этих теонимов. Однако пропуск этот отсутствует именно в Лаврентьевском списке, в Ипатьевской же летописи разделение наличествует, да и в целом, пропуски между именами богов в древнерусских памятниках – вещь достаточно распространённая [33, s. 38–39].
Другая группа исследователей истоки как» имени, так и самого культа Хорса традиционно видят в славяно-иранских контактах. Варианты пути проникновения Хорса в мифологию славян варьируются от времён незавершённого славяно-иранского симбиоза, складывавшегося примерно в первой половине I тысячелетия н.э. в Черняховской археологической культуре [6, с. 66–67], до времён существования Салтово-Маяцкой археологической культуры, в которой славяне составляли вместе с сармато-аланами т.н. «Русский каганат» (IX–X вв.) [2, с. 9–58]. Утверждение о включении Хорса в пантеон Руси лишь при Владимире несостоятельно потому, что Хорс слишком ярко для божества, заимствованного прямо перед самым крещением, проявлен в источниках: «Слово о полку Игореве» именует его великим, о нём, как и иных старых богах, русские крестьяне помнили даже в XVI в., что видно по исповедальному вопросу из «Устава преп. Саввы»: «Молилася еси вилам, и роду, и роженицам, и перену, и хорсу, и мокоши пила и ела?» [13, с. 70].
Известен лишь один источник, впрочем, достаточно поздний, который мог бы подтвердить мысль о тождественности Хорса Даждьбогу – «Похвала равноапостольному князю Константину» (XVI–XVII вв.): «Идѣже убо в Муромстей области пройдеши, нигдѣ не услышиши проклятых многобожных имянъ - ни Перуна, ни Жда-бога, ни Мокоша» [24, с. 333] . Обычно в древнерусских поучениях против язычества (далее ППЯ) фиксируется триада богов Перун-Хорс-Мокошь, и на первый взгляд замещение Хорса Даждьбогом в этом источнике будто бы симптоматично. Но контраргументом выступает « Слово о полку Игоревом»: в этой сугубо языческой поэме Хорс и Даждьбог упомянуты в разных контекстах ; первый – небесное светило, с которым устраивает гонку Всеслав Полоцкий; второй – мифический предок либо всего народа русичей, либо предок только княжеской династии. Соответственно, в рамках единой мифологической картины «Слова» эти божества выступали самостоятельными субъектами пантеона.
Логично, обосновав разделение божеств, перейти к выявлению их функции. Начать стоит с Хорса по той причине, что он имеет более конкретные характеристики в письменных источниках, нежели Даждьбог.
Фразу из «Слова о полку Игореве»: «Всеславъ князь людемъ судяше, княземъ грады рядяше, а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше: изъ Кыева дорискаше до куръ Тмутороканя, великому Хръсови влъкомъ путь прерыскаше» [28, с. 26] некоторые авторы считают указанием на лунную природу Хорса, поскольку гонка происходит ночью. Вместе с тем, в эпосе восточных и, в особенности, южных славян проявлен мотив гоночного соревнования некоего героя с солнцем (иногда и с солнцем и месяцем). Ю. И.Смирнов выстраивает целую схему мифа об этой гонке, видя в нём древнее языческое наследие праславянской эпической традиции. В. Л.Кляус, опираясь на исследование Ю. И.Смирнова, приходит к мысли, что сама структура «Слова» построена по схеме этого солярного мифа, что лишний раз подтверждает языческий характер поэмы [12, с. 107–114]. На солярный характер Хорса в «Слове» предположительно, указывает фраза «дорискаше до куръ», которая, как было показано Н. М. Дылевским на материале древнеславянских письменных источников и фразеологизмов, правильнее толковать как «до (пения) петухов» [11, с. 99–107].
Хтоническая ипостась солнца
По мнению некоторых исследователей, ночное время в указанном эпизоде «Слова», действительно, может ставить под сомнение солярную природу Хорса, особенно вкупе с гидронимами Новгород-Северской земли XVII-XVIII вв. (Хорсово болото, ровень Хорсов и река Хорса), поскольку водные и в особенности болотные объекты как правило трактовались в хтоническом ключе, что на первый взгляд противоречит солярной интерпретации Хорса [33, p. 117].
В этих обстоятельствам видится следующие объяснения разночтений.
Первое: поскольку в одной из версий мифа упоминается молодец, который, обогнав небесное светило, сам стал новым солнцем, постольку его приход логично видеть именно на рассвете, до первых петухов – соответственно гонка происходила ночью. Второе объяснение видится в мотиве ночного, подводного пути солнца, когда красное светило прибывает в нижних мирах, и выходит на заре на поверхность. Примеры этого представления зафиксированы в монографии М. Л.Серякова, где, в частности, приведена песня, записанная в Смоленской губернии:
«Из-за моря синяго, Из-за леса цемнаго, Из-за поля чистаго Выхадзиу ясмен месяц, По заутрень ранешенька Выходило красно солнышко, Ясмен месяц – то Иванушка, Красно солнце – то Аленушка!»
Уже в ХХ в. простые крестьяне по этому поводу говорили: «солнце погружается в море», уходит вечером в «другой свет», а утром «встает из океана». То же самое встречалось у галицких и угорских русинов: «Солнце ся в море купае», Т.е. «солнце спочило». Аналогичное представление бытовало у украинцев: «Проведя ночь в подземных чертогах, утром солнце начинает подыматься по блакиту , причем ему пособляют демоны, живущих в морях; не одна тысяча куцанiв (чертей безхвостых) погибает от солнечного жару прежде, чем солнце наконец взойдет! В полдень солнце не идет по небу, говорится в одной легенде, но “трохи спочивае” (отдыхает)...» В море уходит и из него же поднимается бог солнца Гелиос, что следует из двух известных гимнов: орфического в честь самого Гелиоса:
«Там, задержавши коней с колесницею златояремной, К вечеру с неба на них в Океан опускается Гелий»… и гомеровского, посвященному Гермесу:
«Гелий меж тем в Океан опустился под землю с конями И с колесницей своею».
Весьма показательно, что ту же мифологему мы видим в хеттском гимне богу солнца:
«Господин мой, Бог небесный Солнца, Человечества пастух! Из моря
Ты приходишь в вышину, небесный
Солнца Бог. Вступаешь ты на небо!»
[27, с. 127–133, 213, 221]
Предполагаемый «ночной путь» Хорса может быть связан с достаточно специфичным мотивом т.н. «ночного солнца», или «солнца мёртвых». Первыми такую мысль высказали А. Л. Никитин и Г. Ю. Филипповский, но вскользь и не аргументируя, видимо, потому что основным вопросом их исследования было значение слова «куръ» в «Слове» [21, с. 141-147]. В дальнейшем, независимо от них, автор под псевдонимом Велигоръ Словѣнскъ в очерке о Хорсе в родноверческом альманахе «Родные боги», обосновывая причастность солнца к сфере смерти, пришёл к выводу, отчасти схожему с точкой зрения предшественников: «…образ Хорса можно описать, с одной стороны, как Бога Солнца, но, в отличии от Даждьбога – иного Солнца – Солнца Мёртвых» [7, с. 333]. В этнографическом материале, действительно, явно выражено представление восточных славян о связи солнца с миром мёртвых. Например, в упомянутой монографии М.Л.Серякова приведен следующий вариант причитания об умершем: «Уж ты солнце, солнце ясное! Ты взойди, взойди с полуночи, ты обвести светом радостным все могилушки, чтобы нашим покойничкам не во тьме сидеть, не с бедой горевать, не с тоской тосковать». Другой пример – из тех же северорусских причитаний:
«...Улетела моя белая лебедушка
На иное на безвестное живленьице!..
За горушки она за высокие, За облачки она за ходячии, К красну солнышку девица во беседушку, светлу месяцу она в приберегушку!.. ...Приубрался свет — надежная головутка,
К красну солнышку на приберегушку, светлу месяцу на придрокушку!..
За горушки, мой светушко, толкучия,
За облачки, мой свет, да заходячии, За часты звезды да подвосточныя!.. На иное безвестное живленьицо».
Преобладание ориентации на солнце древнерусских захоронений отмечал В. В.Седов: «Абсолютное большинство курганных трупоположений на древнерусской территории (свыше 95 %) ориентировано головой на запад (включая северо-запад и юго-запад). Такая ориентировка погребенных характерна для всех восточнославянских племен и ведет свое начало с дохристианской поры. Есть основания полагать, что обращение умерших головой к западу было характерным для славян и в период кремации умерших. В таком положении славяне помещали умерших на погребальный костер. Очень возможно, что обычай хоронить покойника головой на запад, навстречу лучам восходящего солнца, обусловлено у славян языческими мифологическими представлениями» [27, с. 128, 130]. Характерно, что в статье о солнце в этнолингвистическом словаре «Славянские древности» отмечено, что у болгар и македонцев встречаются обозначения солнца человеческими именами, среди которых выделяются Райко, Райчо, Дядо Райчо [29, с. 101–106]. Вполне логично задаться вопросом: нет ли связи между этими именами и словом «рай»?
Как было показано М. Элиаде, солнце в некоторых мифологических системах имело свою тёмную, хтоническую ипостась. В частности, месопотамский бог Шамаш именовался Солнцем этимме (Солнцем усопших) и был богом оракулов и магов, при этом считалось, что он оживляет мёртвых; Гелиос имел прозвища хтоний и плутон и был связан с миром мёртвых и магией: его дочь Кирка и внучка Медея – ведьмы, а вход в Аид зовётся «воротами Солнца» [31, с. 143–144]. В греческом пантеоне мы видим ещё одно косвенное указание на «тёмную ипостась» солнца: римский философ-неоплатоник Макробий, описывая в своём труде «Сатурналии» концепцию единства трёх богов – Аполлона, Гелиоса и Диониса – связывает Аполлона со светлой стороной солнца, а Диониса с тёмной: «Солнце, когда оно находится в верхней, т.е. в дневной полусфере, называется Аполлоном. Когда же оно в нижней, т.е. в ночной, полусфере — то считается Дионисом, т.е. Либером-Отцом» [17, с. 237].
В этом же ряду стоит Ригведа, согласно которой бог солнца Сурья соотносится с некой «чёрной стороной», хотя связь его с миром мёртвых предстаёт неявной:
«Сурья принимает этот цвет Митры (и) Варуны, Чтобы быть видимым в лоне неба.
Бесконечно светла одна его сторона,
Другую, черную, собирают (его) кобылицы».
(РВ. I.115,5)
Стоит упомянуть и тот факт, что «мотив» «Солнца мёртвых» (Мæрдты хур) сохранялся в отдельных обрядах осетин уже XX в. [20, с. 78–79].
Комментируя тезис А. Л.Никитина и Г. Ю.Филипповского, А. А.Бесков отмечает, что ночное солнце – слишком высокая абстракция, представления о которой у славян не зафиксированы ни в письменных, ни фольклорных источниках [3, с. 89–90]. Гипотетически отсутствие отдельной выраженной формы этого образа можно было бы объяснить его востребованностью узким кругом лиц (например, в рамках мистерий), либо присутствием его исключительно в «Слове» в качестве уникального поэтического мотива. Из этой неопределенности рождается несогласие с предположением о том, что образ ночного солнца подразумевал соответствующую ему фигуру в пантеоне. Учитывая, что науке неизвестны примеры существования пары богов «солнце»-«ночное солнце», а также приводимые выше параллели, логичнее предположить, что ночное солнце являло собой ипостась самого солнца, в данном случае, предположительно, Хорса.
Впрочем, эти объяснения не являются необходимыми для определения солярной природы Хорса в указанном отрывке «Слова». Если читать «прерыскаше» не как «обогнать», то мотив гонки, требующий одновременного участия солнца и героя, отпадает, и речь идёт просто о пересечении пути небесного светила. Более того, в тексте ничем не обозначается ночное время пути самого Хорса : ночью бежит лишь Всеслав, пытаясь заранее, до прихода солнца-Хорса, достичь Тмуторокани.
Интерпретация Хорса в письменных источниках
Есть основания считать, что в древнерусских текстах Хорса отождествляли с Аполлоном – весьма многогранным божеством, представления о котором менялись со временем: изначально не-солярный по сути, в средневековье – то есть в тот период, когда создавались древнерусские ППЯ – Аполлон понимался уже именно как бог солнца [17, с. 299; 6, с. 29–30]. Вероятно, эту ассоциацию восприняли и древнерусские книжники: в раннем (X–XI вв.) славянском переводе «Хроники Георгия Амартола» (II, 6) встречаем фразу «Солнце называют Аполлоном, и утверждают, что он является сыном его (Зевса. – В.Б. )» [18, с. 69]. Так, в «Поучении духовным детям» (XVI в.) было сказано: «Уклоняйся перед Богомъ невидимыхъ: молящихъ человекъ роду и роженицам, порену и аполину, и мокоши…» [Цит. по: 6, с. 29–30]. Выше было отмечено, что в древнерусских источниках часто упоминается триада Перун-Хорс-Мокошь, поэтому присутствие имени Аполлона в центре говорит о возможном отождествлении его с Хорсом. Предположительно, подобное соотнесение подразумевалось и в «Слове и откровении святых апостолов»: «В прелесть великоу не внидят мняще богы многы Пероуна и Хорса Дыя и Трояна и инии мнози, ибо яка то человецы были суть старейшины Пероунь в елинех, а Хорс в Кипре, Троянь бяше царь в Риме» [9, с. 49–54].
В «Слове Иоанна Златоуста об идолах» (в. XII–XIII вв.) природные явления прямо соотносятся с соответствующими божествами: «…и приступиша къ идоломъ, и нача жрети молнии и грому, и солнцю, и лунѣ. А друзии Перену, Хоурсу, виламъ и Мокоши, упыремь и берегниямъ» [Там же, с. 59]. Здесь Перун соотнесен с молниями и громом, Мокошь (отождествляемая, к слову, в двух списках «Слова святого Григория…» XV и XVI вв. с Гекатой [Там же, с. 23, 32]) – с луной; а Хорс – с солнцем. Подобное сопоставление можно видеть и в другом ППЯ – «Хождении Богородицы по мукам» (пергаментный список XII в.): «…вѣроваша, юже ны бѣтварь Богъ наработоу створилъ, то то они все богы прозваша солнце и мѣсяцъ землю и водоу, звѣри и гады, то сѣтьнѣе и члвчь окамента оутрия трояна хърса велеса пероуна…» [8, с. 45]. Возможно, здесь переписчик перепутал небесные светила местами. Предположение это исходит из характеристики Трояна как ночного демона южнославянского фольклора: он боится солнца и сгорает при его появлении. Добавим к этому еще одно наше наблюдение: автор соотносит землю и воду с Велесом, а зверей и гадов – с Перуном, что, как и в случае с Хорсом и Трояном, предстает путаницей: именно Велес (Волос) – «скотий бог» – считался богом диких зверей и змей, а Перун, будучи громовержцем, а значит, и хранителем дождевых небесных вод, отождествлялся с землёй и водой.
В одном из списков древнерусского апокрифа «Беседа трёх святителей» есть такая вставка: «Два ангела громная есть; елленский старецъ Перунъ и Хорсъ жидовинъ, два еста ангела молнiина». Как отмечает М. А. Васильев, ещё в Ветхом и Новом Заветах, и ряде апокрифов ангелам приписывалась светоносная и огненная природа, и это представление вошло и в древнерусскую литературу. Так, в Изборник Святослава есть выражение «аггели акы слъньце», ПВЛ под 1110 г. – «се же бѣаше не огненый столпъ, но вид ангелескъ: ангелъ бо сице является, ово столпом огненымъ, ово же пламенем». Это позволяет предположить, сознательное отождествление переписчиком Перуна и Хорса с ангелами, исходя из приписываемой им огненной-светоносной сути, что дополняет приведенные выше аргументы в пользу представлений о Хорсе как солярном божестве [6, с. 32–35]. Представление о солярной природе ангелов нашло отражение и в одной из гравюр «Библии для бедных», созданной В. Коренем в (1692–1696 г.): на ней изображён ангел с солнцем на месте головы.
В этом же ряду стоит упомянуть и загадочный мифический персонаж хорватов и хорутан (предков словенцев) – Кърта, которому приписывалась «солнечная природа» и чьё имя обозначало «огонь» и
«свет», и встречалось в поговорках и пословицах в соответствующем контексте: именем «K`rtowa dežda» (Къртова область) хорутане называли небо или рай, и говорили: «Ne wsi gremo w Kˊrtowo marsikleri w č`rtowo (не все пойдём в рай, иные и к черту), или: «wsi gremo w Kˊrtowo» (все умрём). Здесь показательно то, что загадочный Кърт противопоставлен чёрту, а значит, представлялся, очевидно, «светлым», ураническим божеством. Исходя из этих зафиксированных воззрений, И. И. Срезневский уверенно отождествлял древнерусского Хорса с Къртом [30, с. 36–60]. В этом контексте примечательно, что Кърт подобно прочим солярным божествам, был связан с темой смерти и загробной жизни.
Проблема этимологии имени Хорса
Мы разделяем смелое мнение А. А. Бескова, утверждающего, что этимология теонима – последнее, на что стоит обращать внимание при реконструкции культа божества [4, с. 118–119]. Эта позиция в нашем конкретном случае подтверждается тем, что наиболее распространённые версии иранских прочтений имени Хорса – авестийское hvarə xšaētəm, пехлевитское xvaršêt, персидское xuršēt – «солнце», осетинское xor/xur – «солнце» / «сияющее солнце», реконструированное сармато-аланское *xōrs/*xūrs – «солнце–царь» или аланское *xor-(ae)xsed «восходящее солнце», не имеют достоверного подтверждения и были подвергнуты справедливой критике. В частности, по мнению К. Г. Менгеса, полностью отрицавшего возможность выведения теонима Хорс из иранских языков, «…ни одна из древне- или среднеиранских форм, известных как в восточной (северной), так и в западной (южной) иранских группах, не была непосредственным образцом древневосточнославянского слова» [19, с. 207]. Стоит отметить еще одну проблему названных этимологий: отсутствие объяснения, как иранское обозначение солнца попало к славянам и закрепилось, учитывая, что в большинстве индоевропейских пантеонов обожествлённое солнце именовалось соответствующим словом, произошедшим от праиндоевропейского * s(a)uHel-/n- , трансформировавшееся в обще-славянское * sъlnьce-. Логично, исходя из принципа аналогий, предположить, что и у славян так называлось божество солнца – как в случаях с Сурьей, Усилом, Сол, Соль, Сауле и т.д.
Некоторые альтернативные версии происхождения имени Хорса плохо укладываются в общий контекст сведений о восточнославянском язычестве. Так, этимология А. Брюкнера, развитая М. Лучинским от * къrsъ «маленький, тощий, карлик», *kъrsati «умаляться», от пра-индоевропейского *kroks «худой» [33, s. 117], дополненная примерами из этнографических источников, в которых фиксируется образ увядающего, болезненного ночного светила, якобы прямо указывает на Хорса как на лунное божество. При этом исследователи не обратили внимание на тот факт, что месяц в ряде поверий характеризовался как молодой / золотой / ясный / светлый / красный, и его часто просили об исцелении: «Месяц, ты месяц, серебряные рожки, златые твои ножки…», «Месяц ты красный, сойди в мою клеть…», «Месяц, месяц – золотые рожки!»; «И как возрадуются и возвеселятся часты звёзды светлому месяцу...Как возрадуется светлой месяц утренней заре…», «Выйду я в широкую улицу, посмотрю и погляжу на млад светел месяц: в том младу месяцу два брата родные», «Гой еси молоды царь всеславны, светел месяц…», «Месяц молод, золоты рога…» и т.д [Цит. по: 7, с. 631]. Кроме того, как справедливо отмечал Г. Ловмянский, употребление уничижительных эпитетов вроде «карлик» / «хиреющий» по отношению божеству вообще, тем более, согласно «Слову» – великому, выглядит неуместно [16, с. 97].
К. Л. Борисов возводит теоним Хорс к праиндоевропейскому * ĝhers - «щетиниться», и тождественному праиндоарийскому * hr - / *hrṣ - «щетиниться, эрекция», далее в итоге ряда умозаключений он предлагает видеть в Хорсе умирающего-воскресающего бога плодородия и сексуальности, вроде Диониса, объединяя таким образом Хорса с Ярилой [33, с. 16–29, 35–36]. Очевидно, что такая трактовка строится исключительно на лингвистических методах анализа материала, при этом игнорируется контекст ППЯ, где Хорс отождествляется с Аполлоном и солнцем. Можно допустить, что это соотнесение – указание на Хорса не как на само солнце, а как на «солнечного героя» (по М.Элиаде), каким К. Л.Борисов и видит древнерусское божество. Однако, при такой трактовке теряется сам смысл пути Хорса, упомянутый в «Слове».
Исходя из вышесказанного, можно констатировать, что даже если оставить вопрос этимологии имени Хорса открытым, то целый ряд письменных источников в совокупности указывает на классическую солярную интерпретацию этого древнерусского божества, но не на «лунную» или «диониссийскую» трактовки. Оговоримся при этом, что мы не претендуем на окончательное решение вопроса.