Качество жизни россиян в военный период 1914-1918 гг.: историографический аспект

DOI:

Качество жизни – интегрированное понятие, включающее в себя: потребности человека и возможность их удовлетворить; характеристику показателей уровня жизни, условий труда и отдыха; жилищные условия; социальную обеспеченность и гарантии; безопасность жизнедеятельности; наличие свободного времени и возможности его продуктивного использования; субъективные ощущения комфортности, стабильности и уверенности в завтрашнем дне. Изучение качества жизни населения российского тыла дает возможность определить изменения образа жизни населения и его социального поведения в экстремальных условиях войны.

Следует отметить, что в период Первой мировой войны в России проводились обследования потребления населения, прежде всего городского [49]. Материалы анкетирования, которое проводило Особое совещание по продовольствию, дают картину зарождения и развития кризиса снабжения. Так, по результатам опроса местных властей 659 городов империи, проведенного 1 октября 1915 г., о недо- статке продовольственных продуктов вообще заявили 500 городов (75,8 %), о недостатке ржи и ржаной муки – 348 (52,8 %), о недостатке пшеницы и пшеничной муки – 334 (50,7 %), о недостатке круп – 322 (48,8 %) [14, с. 161]. Фактически эти данные свидетельствовали о надвигавшемся продовольственном кризисе 1915–1916 годов.

В феврале 1917 г. по распоряжению Морского ведомства среди рабочих Обуховского завода (оборонный завод Морского ведомства) в Петрограде было проведено анкетирование о минимальном бюджете рабочей семьи [2, с. 58–69]. Подобные изучения были не единичны и в настоящее время представляют репрезентативную достоверную источ-никовую базу для исторических и междисциплинарных исследований.

Центральное статистическое управление СССР выпустило в 1925 г. сборник « Россия в мировой войне 1914–1918 гг. (в цифрах)», таблицы 40–42 которого содержали сведения об обеспечении пайками и размерах сумм на выдачу продовольственного пособия семьям призванных в армию [44, с. 49–51]. Автор предисловия к сборнику В. Ефремов делал вывод о том, что материальное «благосостояние ухудшилось, благодаря вздорожанию жизни, беспрерывным реквизициям, ослаблению хозяйств за отсутствием рабочей силы и разрушению их в зоне военных действий». Сравнивая положение рабочих и крестьян, В. Ефремов отмечал: «...Как ни тяжело было положение крестьянской массы, но неизмеримо тяжелее отозвалась война на пролетариате. Рабочая масса с условиях мирного времени жила в чрезвычайно тяжелых условиях... рабочие жили впроголодь, ютились в подвалах в самых антигигиеничных условиях... За время войны положение их еще больше ухудшилось. В совершенно невозможных условиях оказались семьи рабочих, взятых на войну, ибо норма выдававшегося пособия была совершенно недостаточна, а также семьи положительно голодали» [44, с. 6, 8]. Несмотря на известную идеологизацию, В. Ефремов подметил очень важные, на наш взгляд, тенденции: ухудшение положения части работающего населения и иждивенцев и отставание их реальных доходов от роста номинальных.

В 20–30-е гг. был издан ряд книг и статей, посвященных истории фабрик и заводов, где приводилась характеристика уровня жизни рабочих, но основное внимание уделялось довоенному периоду и революционному движению.

В целом следует отметить, что в отечественной литературе 1920–1980-х гг. отдельные элементы качества жизни населения российского тыла больше увязывались с иллюстрацией ленинского положения о революционной ситуации (резкое обострение выше обычного нужды и бедствий угнетенных масс) (см.: [19, с. 218]). При этом либо игнорировалось вовсе, либо упоминалось как частный случай то положительное, что предпринималось властями, предпринимателями для снижения социальной напряженности и сдерживания падения уровня жизни населения.

В 1990–2000-х гг. в российской и зарубежной историографии повысился интерес к изучению тыла периода Первой мировой войны, о чем свидетельствует появление диссертаций, статей и монографий (см.: [4–7; 11; 13; 22; 42; 48; 55; 57] и др.). В работах, посвященных данной теме, обязательно затрагивают- ся вопросы качества жизни населения в 1914– 1918 годах.

В подходах зарубежных исследователей к изучению ситуации в России в предреволюционный период и в годы революции и гражданской войны сложились две основные школы: «неототалитарная» (А. Улам, Р. Пайпс и др.) и «ревизионистская» (Л. Хеймсон, М. Левин, Ш. Фицпатрик и др.). Представители «тоталитарной школы» изучали историю через призму власти, идеологии, а «ревизионисты» обратились к социальному опыту, действиям, настроениям различных групп населения [18; 37; 56; 59]. И сегодня ряд западных историков отводит экономическому фактору второстепенную роль, считая, что «Россия не рухнула экономически», что «хозяйственный кризис был не “кризисом упадка”, а “кризисом роста”» (см., например: [66]). Вместе с тем в западной литературе признается, что «в расчете на душу населения российская экономика оставалась сравнительно отсталой» [65, р. 238].

Представляет интерес книга британского историка, публициста Макса Хейстингса о быте мирного населения воюющих стран [60]. Автор раскрывает, как мирное население с разным достатком переживало Первую мировую войну. Взлетевшие цены, прежде всего на еду, сильно ударили по населению – в первую очередь по беднякам. Средний класс, наоборот, проявлял оптимизм и патриотическую сознательность. У кого-то из богачей состояние сильно уменьшилось в результате инфляции, однако бизнесмены, имевшие доступ к военным контрактам, процветали. Приводимые факты и выводы М. Хейстингса показывают, что происходившие в западных странах – участницах войны – процессы, связанные с повседневной жизнью населения, были во многом схожи с тем, что происходило в России.

В западной историографии нет единой точки зрения относительно уровня жизни российского населения в предреволюционный период. Так, американский исследователь М. Корт, автор популярного в США издания по российской/советской истории, пишет, что среднестатистический русский крестьянин в 1914 г. жил не лучше, чем в 1860 году [67, р. 34]. То есть никакого улучшения не произошло, но этот подход не может быть научным, так как улучшения в уровне жизни, разу- меется, были. Другие автор, напротив, завышают уровень потребления народных масс [9, с. 36].

Экономический расчет, активное использование статистического, компаративного методов характерны для работы московского историка А. Маркевича и британского исследователя М. Харрисона «Первая мировая война, Гражданская война и восстановление: национальный доход России в 1913–1928 гг.» [21], удостоенной в России национальной премии по прикладной экономике. Расчеты авторов привели к выводу, что «с годами объем доступного продовольствия на душу населения сократился более чем на 50 %, что повлекло за собой катастрофические последствия. Это сокращение было очень неравномерным: первыми от голода пострадали горожане; затем голод ударил по жителям села. Поводом к Февральской революции 1917 г., положившей конец монархии в России, стали перебои с продовольствием в крупных городах. Пришедшим к власти в октябре 1917 г. большевикам в наследство досталась рухнувшая система распределения продовольствия» [21, с. 25].

Интересна трактовка причин данного явления. По их мнению, спад сельскохозяйственного производства «имел второстепенное значение по сравнению с деформацией рынка, порожденной мобилизацией национальной промышленности и резким сокращением производства тех вещей, для покупки которых крестьяне были готовы продавать свои излишки продовольствия. Крестьяне ушли с рынка, и поток продовольствия из деревни в город превратился в тонкий ручеек. Принимаемые властями меры по распределению среди городского населения продуктов питания по низким ценам, как правило, только усугубляли неравновесие на рынке» [там же, с. 32].

Вместе с тем А. Маркевич и М. Харрисон обоснованно отмечают, что в 1914–1916 гг. «Российская империя гораздо лучше справилась с задачей мобилизации экономики, чем утверждалось в опубликованных ранее работах... положение России в период Первой мировой войны было, по нашим оценкам, не таким плохим, как принято считать. Национальный доход не снижался до конца 1915 г., который был отмечен хорошим урожаем зерновых. К 1916 г. начался экономический спад, однако он не превысил 10 % довоенного уровня 1913 года» [21, с. 26].

Можно согласиться с выводом данных авторов о том, что неверно было бы связывать русскую революцию исключительно с военными тяготами и ущербом. Необходимо анализировать исторические обстоятельства, которые были специфическими для России того периода. В отечественной историографии появились статьи, авторы которых критически оценивают ряд положений работы А. Маркевича и М. Харрисона (см., например: [38; 39]).

По оценке английского исследователя П. Гатрелла, «ни царское, ни Временное правительство так и не “изобрели” продовольственную политику, которая могла удовлетворить пожелания производителей и нужды потребителей. Российские потребители не голодали, но их доступ к продовольствию зависел все более и более от их собственных усилий получить пищу любыми средствами, включая полуюридические инициативы и прямую конфискацию и перераспределение акций в ходе продовольственных бунтов. Они не могли рассчитывать на гарантированные государством поставки» [64, р. 171–172].

По мнению австрийской исследовательницы Э. Хереш, поворотными в жизни российского тыла можно считать события зимы 1917 г., когда сказалось вызванное войной расстройство снабжения продовольствием и топливом [61, с. 255].

Как отмечается современными исследователями, «...в царской России рухнула вначале не армия, а тыл, не выдержавший перегрузок военного времени. Правящим “верхам” не хватило государственной мудрости и политического искусства, чтобы использовать тот шанс, который давал им кратковременный патриотический порыв 1914 года. Власть не сумела наладить контакт с обществом, ограничиваясь полумерами в деле государственного регулирования экономики и снабжения населения и армии продовольствием… “Верхи” российского общества сами ускорили свою гибель, не сумев остановить девятый вал озлобления и ненависти народа ко всем богатым и власть имущим» [22, с. 399].

Исследователи обратили внимание на влияние экономических факторов на уровень жизни населения: «Падение покупательной способности денежной единицы автоматически приводило к снижению доходов населения и делало его неизбежным и продолжительным, что в свою очередь вызывало длительное и устойчивое недовольство населения властью и правительством» [54, с. 43]. По мнению В.В. Страхова, «за исключением небольшой прослойки “новых богатеев”, появившихся в селе в военные годы, у массы заметно поредевших в своем численном составе крестьянских семей налицо был лишь номинальный рост денежных доходов. Основной причиной здесь служила возраставшая ускоренными темпами, особенно с середины 1915 г., инфляция» [52, с. 118].

В первый год войны на положении сибирской деревни, по мнению сибирского исследователя В.М. Рынкова, благоприятно сказалось прекращение продажи спиртных напитков, не компенсированное еще самогоноварением, что привело к повышению производительности труда и к сбережению средств, поскольку выдаваемые государством семьям призванных на фронт денежные пособия удавалось сэкономить в силу безвозмездной помощи в уборке урожая со стороны односельчан [47, с. 254].

О.А. Сухова подметила три существенные тенденции в крестьянской среде, напрямую вытекавшие из запрета свободной продажи алкоголя. Во-первых, заметным явлением в деревне стало трезвенническое движение. Во-вторых, на смену употреблению горячительных напитков в крестьянскую повседневную культуру пришли азартные «картежные» игры. В-третьих, запрещение торговли алкоголем привело к его тайной продаже, росту незаконного производства и потребления [53, с. 87].

Последняя тенденция достаточно подробно освещена В.Б. Аксеновым, попытавшимся выявить, как менялось отношение общества к антиалкогольным мероприятиям. Им отмечен рост употребления алкогольных суррогатов в городе и деревне и производство контрафактной продукции. По мнению В.Б. Аксенова, «неспособность правительства выработать последовательную стратегию действий, а также начавшаяся борьба городских дум и земств за расширение собственной компетенции под лозунгом трезвеннической кампании превращали “сухой закон” в серьезный фактор дестабилизации социально-экономического положения империи» [1, с. 133, 135].

И.И. Кротт сделал вывод о том, что с осени 1914 г. сибирская деревня оказалась в совершенно новой социально-экономической ситуации, над которой стали выстраиваться поведенческие стратегии сельских жителей. Им отмечены усиление социально-имущественной дифференциации населения, рост в тылу в течение войны различных проявлений отклоняющегося поведения, хулиганства, упадок нравственности [15, с. 103, 114, 115].

М.А. Фельдман выявил социальную неоднородность ижевско-воткинских рабочих, как местных, так и пришлых. Он отметил, что к 1917 г. «сложился достаточно обширный слой рабочих-собственников, у которых крестьянские традиции уважительного отношения к земле соединились с дисциплинированностью и другими навыками индустриальных рабочих». И далее: «В целом, для большинства “местных” уральских рабочих подсобное хозяйство служило заметной прибавкой к главному источнику существования – заводскому заработку». Большое значение имела бесплатная медицинская помощь рабочим казенных заводов. Ситуация, по мнению М.А. Фельдмана, меняется в 1914–1917 гг., когда увеличивается доля рабочих из числа пришлого населения, уровень жизни, квалификации и образования которых был ниже [58, с. 14–15].

А.А. Ильюхов, анализируя динамику материального положения городских жителей в годы революции и гражданской войны, привел сравнительные данные по довоенному и военному периодам, включив в описание материального положения такие параметры, как питание и характер его получения, одежду, уровень заработной платы и цен в динамическом развитии, состояние здоровья и его охрану, влияние эпидемий на жизнь людей, характер их социального обеспечения и быта. По его мнению, прослеживается закономерность: чем меньше город, чем больше его жители пашут и сеют, тем ниже у них формальный прожиточный минимум. В таких городах война резко увеличила натурализацию хозяйства. Автор пришел к выводу, что при падении заработка калорийность питания рабочего сокращалась медленнее общего сокращения бюджета [12].

В 1914–1916 гг. тыл повысил потребление ранее недоступных для него продуктов: мяса, сахара, масла, белого хлеба. Как отмечается в исследованиях, причиной явились «пайковые» выплаты от государства семьям солдат. Прежде всего, право на получение пособия предоставлялось женам и детям мобилизованных или вступивших в армию добровольно, затем ближайшим родственникам – отцу, матери, деду и бабке, братьям и сестрам, если они находились на содержании призванного. В начале войны в среднем на одного взрослого человека приходилось более 2 руб. в месяц.

На промышленных предприятиях была установлена помощь семьям призванных в армию рабочих и служащих (в размере половины оклада призванного работника). В дальнейшем ежегодно в августе или при существенном изменении цен на продукты стоимость пайка пересматривалась. По приведенным саратовскими историками Е.К. Максимовым и В.П. Тотфалушиным данным, в итоге месячный паек с 3 руб. (на 31 декабря 1914 г.) вырос до 4 руб. 8 коп. (на 1 марта 1917 г.), или на 136 %, но он намного отставал от роста товарных цен [20, с. 8].

Похожие примеры деятельности администрации предприятий по улучшению материального положения работающих приводятся и другими исследователями [4, с. 71–72].

По мнению М.В. Оськина, если даже учесть все погрешности, то в России население в целом стало есть мяса больше, чем в Германии, до войны являвшейся лидером по его потреблению (54 кг в год) [36, с. 146]. Однако законом «О мерах к сокращению потребления населением мяса и продаже мясных продуктов», принятым 31 мая 1916 г. Государственной думой, вводились ограничения на убой крупного рогатого скота и продажу мясных продуктов населению. Эта мера уменьшила прежнее годовое потребление мяса всем населением страны на 984 тыс. т, то есть на 75 % [35, с. 53].

В.А. Скубневский привел данные обследования, проведенного в 1916 г. в Омске, которые показывают, что даже в условиях роста цен, падения реальной заработной платы рабочие города потребляли больше продуктов, чем многие другие категории населения страны. Вместе с тем потребление пищевых продуктов в пролетарских районах, в среднем по городу и в центральных районах, где жили более обеспеченные слои, различалось. Так, в рабочих районах мяса потреблялось 5,09 пудов в год, в среднем по городу – 5,92, в центральных районах – 7,5 пуд. Отличались жители рабочих окраин и меньшим потреблением жиров и молока: сала рабочие потребляли 16,1 фунта в год, в среднем по городу – 20,2; соответственно сливочного масла – 25,1 и 40 фунтов, молока – 28,9 и 35,6 четверти. Ниже на окраинах города оказались нормы потребления яиц (205 и 275 шт. в год) и сахара (57 и 66 фунтов). В большинстве семей употребляли в пищу картофель, в среднем по 6 пудов на человека [49, с. 125–126].

Можно согласиться с выводом С.В. Тю-тюкина о том, что война «остро поставила перед пролетариатом и всеми городскими “низами” проблему их физического выживания и депопуляции, резко активизируя протестное движение в стране» [6, с. 140].

Но одновременно обоснован и вывод И.Б. Беловой: «Дефицит и дороговизна продуктов и товаров сказывались на настроении населения в основном низкого и среднего уровня обеспеченности. Однако столкновения с торговцами не получили в провинции массового распространения. Большинство населения, страдающего от дефицита и дороговизны, не прибегало к публичному выражению недовольства качеством жизни. Это свидетельствует о том, что продовольственная ситуация в провинции, вызванная тяготами военного времени, до февраля 1917 г. не носила катастрофического характера» [4, с. 78].

Ряд исследователей акцентирует внимание на анализе умонастроений, морально-этических норм поведения различных слоев общества. С.Ю. Шишкина обратила внимание на четко обозначившуюся центральную линию конфликта в тылу – «противоречие между интересами потребителей (как государства, так и частных лиц) продовольствия и предметов первой необходимости, с одной стороны, и интересами производителей и торговцев – с другой». В результате трудности военного времени способствовали эволюции общественных настроений населения в сторону усиления критики правительства и его деятельности, неприятия войны [63, с. 179].

Изучая материалы по уральскому региону, О.С. Поршнева отметила рост с лета 1915 г. стихийного недовольства малоимущих слоев населения городов, прежде всего женщин-солдаток, перебоями в снабжении и дороговизной основных продуктов питания и предметов первой необходимости. В 1916 г. продовольственные волнения стали возникать и среди крестьянского населения Урала [40, с. 467–468].

В исследованиях последних десятилетий особо выделяется такая категория населения, как беженцы. В начале войны их количество не выходило за рамки внутренних миграций мирного времени. Но к середине сентября 1915 г. в губерниях было уже около 750 тыс. вынужденных переселенцев, к началу 1916 г. только маршрутными поездами было эвакуировано на восток свыше 2 млн человек. Общее количество перемещенных лиц составило в России в годы Первой мировой войны около 5 млн человек [16, с. 136; 17, с. 104]. Судьбы многих из них складывались трагически. По мнению сибирского исследователя Ю.П. Горелова, повседневная жизнь многих беженцев сближала их с военнопленными. Они долго перевозились, размещали их в «отстойниках» вместе с военнопленными, они приобретали множество различных заболеваний и были разносчиками инфекций (тиф, корь). Жили многие из них в плохо отапливаемых помещениях, общежитиях-казармах, либо в помещениях торгового склада, в старых зданиях, в железнодорожных вагонах, бараках и даже в лагерях для военнопленных. Обеспечение продовольствием было на уровне солдатских норм: взрослым в день ³ / ₄ фунта мяса, ¹/₂ фунта черного хлеба, чай; детям выдавали бутылку молока, фунт белого хлеба, полпорции горячего блюда с мясом [8, с. 66, 70].

Вместе с тем нельзя забывать, что 30 августа 1915 г. Николай II утвердил закон «Об обеспечении нужд беженцев» [50]. Историк К.А. Степанов достаточно подробно проанализировал деятельность Татьянинско-го Комитета (Комитет под почетным председательством Ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны был образован 14 сентября 1914 г.) в Ярославской губернии по оказанию помощи беженцам. Автор выявил, что отношения беженцев с мест- ным населением были непростыми. Особое внимание К.А. Степанов уделил детям-беженцам и пришел к выводу, что благодаря деятельности Татьянинского Комитета, дети-беженцы «лучше адаптировались в местах нового проживания» [51, с. 59–60, 61]. К сожалению, исследований о положении детей-беженцев и оказании им помощи пока мало.

В. Руга, А. Кокорев, Ю. Бахурин указали на обострение отношений между местным населением Москвы и прибывавшими беженцами, особенно с увеличением числа последних. Рост нервозности среди жителей второй столицы объяснялся ухудшением условий жизни москвичей, дефицитом продовольствия и топлива, очередями, на тот момент еще бывшими в диковинку [3, с. 173, 353–354].

Аналогичная ситуация наблюдалась и во многих других регионах. Начальник Самарского губернского жандармского управления М.И. Познанский докладывал в конце 1915 г.: «Отношение крестьян по-прежнему к бежен-цам-неевреям хорошее, всюду им был оказываем радушный прием, но нередко все-таки со стороны крестьян высказывается опасение, чтобы беженцы не занесли бы в сельское население заразных болезней.

Что же касается евреев-беженцев, то к ним местное население относится враждебно. Их прибытию всецело приписывают уменьшение звонкой монеты и считают их безусловно причастными к вздорожанию предметов первой необходимости» [62, оп. 1, д. 2127, л. 49].

Новый виток дискуссии о качестве жизни россиян в предвоенный и военный периоды связан с полемикой Б.Н. Миронова и С.А. Нефедова о благосостоянии населения и революции в России (см.: [23; 27; 28; 32; 34; 43] и др.). По мнению первого, поскольку «российская модернизация привела к росту благосостояния населения, ее следует признать успешной, несмотря на все издержки». Причины революции он видит в следующем: «Рост экономики стал дестабилизирующим фактором даже в большей степени, чем стагнация, так как вызвал изменения в ожиданиях, образцах потребления, социальных отношениях и политической культуре, которые подрывали традиционные устои старого режима. Если бедность плодит голодных, то улучшения вызывают более высокие ожидания. Военные трудности после дли- тельного периода повышения уровня жизни также послужили важным фактором революции» [26, с. 136].

Вместе с тем Миронов считает, что хотя трудности военного времени были существенными, особенно в столицах и больших городах, но их не следует преувеличивать [29, с. 11].

Для анализа динамики уровня жизни в дореволюционный период он использует антропометрические данные, применяя показатель дефинитивного роста людей, достигаемого к моменту наступления полной физической зрелости. Рост мужчины рассматривается как показатель уровня жизни в год его рождения. Увеличение роста должно свидетельствовать о повышении уровня жизни, а уменьшение – о его понижении. Увеличение роста – основной аргумент Б.Н. Миронова в дискуссии об уровне жизни населения и причинах революции в России [23].

По мнению его главного оппонента екатеринбургского историка С.А. Нефедова, рост не является характеристикой уровня жизни в год рождения. Дефинитивный рост отражает условия жизни в основном в период пубертатного скачка, происходившего до середины ХХ столетия в 14–18 лет. С.А. Нефедов считает, что в России в 1900–1905 гг. уровень жизни рос, а после 1905 г. начал падать, но скорее всего (с учетом возможного сдвига) падение началось уже в 1905 году. Оно продолжилось до 1910 г., затем до 1915 г. потребление возрастало, а с 1916 г. начало уменьшаться, и только с 1923 г. наблюдается новый рост уровня жизни [33, с. 132].

Проблему питания исследователи рассматривают с разных позиций. Они опираются на итоги расчета продовольственного баланса для хлеба и картофеля и делают различные выводы об уровне питания в предреволюционной России. Б.Н. Миронов и М.А. Давыдов оценивают его позитивно. Свою точку зрения Миронов подкрепляет антропометрическими показателями, а Давыдов – данными об экспорте хлеба, продовольственной помощи в годы неурожаев. Нефедов доказывает, опираясь на данные статистики урожаев и населения, что уровень питания был низким [10; 24; 30–33].

На наш взгляд, в конструкции Б.Н. Миронова явным образом просвечивает идеализация ситуации с продовольствием и в целом с качеством жизни российского населения до февраля 1917 года. Что касается выводов С.А. Нефедова, то на основе многочисленных фактов правомернее говорить, что в 1916 г. началось не снижение уровня жизни, а ухудшение положения большинства населения тыла, причем данная тенденция только усиливалась.

Трансформация российского общества 1914 – начала 1917 г. сопровождалась рядом негативных явлений и процессов, связанных с качеством жизни: углублением расслоения общества по уровню материального обеспечения; ухудшением состояния здоровья населения, особенно его трудоспособной части, в том числе за счет ранений, контузий на фронте; усилением диспропорции в возрастной структуре населения; высоким уровнем региональной дифференциации.

Таким образом, в современной историографии вопрос о качестве жизни населения России в период Первой мировой войны остается острым, дискуссионным, противоречивым, требующим применения междисциплинарного подхода, уточнения понятий и статистических показателей, выявления и введения в научный оборот дополнительных исторических фактов. В большинстве случаев оценка качества жизни в исследуемый период носит сравнительный, а не абсолютный характер, поэтому важен выбор оснований (критериев) этого сравнения и определение шкал оценки. На наш взгляд, довольно слабо изучена роль городских органов самоуправления в решении жилищных вопросов в рассматриваемый период. Целесообразно создание энциклопедии о Великой войне, раскрывающей различные стороны данного явления, включая динамику качества жизни населения.