Кадры провинциальной милиции 1930-х годов: социальный портрет

Dmitry A. Safonov

Provincial militia personnel of the 1930s: a social portrait

История органов внутренних дел России в ХХ веке имеет достаточно богатую историографию1. Советская историография была преимущественно комплиментарна, и история милиции излагалась как успешный процесс развития и совершенствования. В начале 2000-х гг. в рамках 200-летия МВД особое внимание стало уделяться истории органов милиции на местах. Так, по южноуральскому региону выходили сборники статей научно-практических конференций и очерки истории милиции отдельных субъектов2. Это прибавляло много деталей и подробностей к теме в целом, но основной вектор изложения оставался неизменным; некоторой новацией можно полагать появление в общем повествовании сюжетов, ранее не выделявшихся: трудности становления в 1920-е гг., репрессии 1937 г. и иных. Вопрос о кадрах милиции если и затрагивался, то отдельные цифровые показатели использовались в качестве иллюстраций к основным выводам. Повествование о постоянно растущей и развивающейся системе подготовки кадров (школы милиции, вузы, факультеты) априори подтверждало постоянный рост качества подготовки кадров и успешность кадровой политики в целом.

Если ограничить проблему применительно к 1930-м гг., то на современном этапе практически все авторы, касавшиеся этой темы, берут кадровую политику в сочетании с финансированием и профессиональным образованием3. Даже в тех случаях, когда исследование кадрового состава в 1930-е гг. заявлялось как основная задача, авторы ограничивались освещением таковой через анализ нормативных документов4. Касавшиеся темы юристы по понятным мотивам основное внимание уделяли организационно-правовым вопросам. Впрочем, элемент комплиментарности сохранился; только теперь авторы вариативны в определении того качественного рубежа, когда кадровый состав стабилизировался и стал работать эффективно: в начале 1920-х5, к середине 1920-х гг.6, к середине 1930-х гг.7, к началу войны8.

Существует и альтернативное мнение: проблема комплектования кадров советской милиции оставалась актуальной на протяжении всего межвоенного периода9. Идущие в отечественной историографии споры о выдвиженчестве как кадровой политике 1930-х гг. по сути обходят тему милиции стороной. Ю.Д. Зайцева считала выдвиженчество и чистку «средствами совершенствования кадровой политики», но приводимые в статье единичные примеры не давали убедительного подтверждения тезиса, тем более, что другой тезис – такие методы были «эффективными способами осуществления общественного контроля» за милицией «широкими массами рабочих и крестьян» – кажется нам вообще надуманным, как и сама идея «общественного контроля» в 1930-х гг.10. Более верным представляется мнение Т.А. Орнацкой, утверждавшей, что комплектование кадров в милиции происходило исключительно из политической це-лесообразности11, с некоторой корректировкой: по ее мнению, что это наблюдалось в 1920-е гг.; мы же полагаем, что суждение верно и для последующего периода.

Причины отмеченных расхождений кроются, прежде всего, в ограниченности источниковой базы. Вопрос привлеченных источников освещается авторами крайне скупо и неконкретно: «изучение широкого круга источников, выявленных автором в центральных и региональных архивах, позволило…»12; «анализ архивных источни-ков»13; «опираясь на данные архивных источников, монографий и иные сведения»14.

Вероятно, одной из немногих работ не просто со статистикой, но подкрепленной источниками, является статья Г.Т. Камаловой, пытавшейся дать «характеристику состояния кадров милиции» на основе данных проведенного Главным управлением РКМ [рабоче-крестьянской милиции] обследования управлений милиции губерний и областей (Автор опиралась на данные из публикации: Состояние и работа местных органов НКВД // Административный вестник. 1930. № 4.). Но следует указать, что опубликованы были данные только по 13 регионам: столицы, Сибирь, Нижняя Волга не были представлены вообще, Средне-Волжский край (куда входило Оренбуржье)– частично15. Там же делался вывод, что в конце 1920-х гг. начальники милиции и руководители уголовного розыска в своем большинстве происходили из крестьян, более 90% имели начальное образование. В 1929 г. только 25% начальников районных отделений прошли профессиональную подготовку16. Подводя итог анализу состава милиции Уральской области в конце 1920-х гг., автор статьи заключает, что «среднестатистический» милиционер малообразован, беспартиен, из крестьян, со стажем работы в органах менее года17.

Мы полагаем, что исследования, в той или иной форме поднимавшие вопрос о кадрах милиции, сводились к рассмотрению их материального обеспечения и образования не только по выбору авторов, но и по объективным причинам. Основным, базовым источником по кадрам должны быть и являются личные дела, которые находятся в региональных архивах УВД на особом режиме хранения. Но существуют также личные дела номенклатуры в фонде обкома партии партийного архива (в нашем случае это фонд 371 Объединенного государственного архива Оренбургской области).

Нами изучено порядка полутора тысяч личных дел на лиц, включенных в номенклатуру на вторую половину 1930-х гг., т.е. на начальном этапе существования Оренбургской области (создана в декабре 1934 г.). В итоге было выявлено 57 дел на лиц, в чьих личных листках по учету кадров, где отмечалась «выполняемая работа с начала трудовой деятельности», присутствовала запись о работе в милиции. Мы полагаем, что имеющиеся дела можно рассматривать как естественную выборку, позволяющую делать некоторые наблюдения и выводы.

Обращение к документации номенклатуры в настоящее время имеет еще один важный аспект, связанный с появлением приказа Федерального архивного агентства № 38 от 20.03.2025 «Об утверждении порядка отнесения документов Архивного фонда Российской Федерации, хранящихся в государственных и муниципальных архивах, к документам, содержащим служебную информацию ограниченного распространения, а также снятия указанного ограничения». В изменившемся режиме выдачи доступ к подобного рода источникам теперь будет ощутимо затруднен.

Дело заводилось после включения работника в номенклатуру. На первой странице дела было так называемое «дополнение к личному листку по учету кадров». Там в таблице указывалась должность, которая делала работника номенклатурным, дата вступления в должность / ухода с должности, решение о вступлении в должность / оставление должности, основание записи. В номенклатуру работник милиции попадал, судя по имеющимся документам, когда назначался начальником райотдела или заместителем начальника. Возможны и варианты: человек уже был в номенклатуре и теперь был поставлен на милицейскую должность либо после службы в милиции стал номенклатурным работником, например секретарем райкома партии.

Важно указать, что в литературе распространено восприятие номенклатуры как «господствующего класса» Советского Союза – с подачи М.С. Восленского, так определившего руководящую партийно-государственную прослойку в широко известной работе «Номенклатура» (1980)18. Его суждения были восприняты в нашей стране в период перестройки, а выводы распространены на более ранние периоды. Например, Н.В. Саранцев отсчитывал становление «большевистской властвующей элиты» с 1920–1930-гг.19. Неудивительно, что персоналии оренбургской партийной номенклатуры, как и любых иных регионов, воспринимались в соответствующем ключе. На это накладывались исследования о «выдвиженчестве» как кадровой политике 1930-х гг. и о «социальной мобилизации». Разграничения между этими тремя понятиями не проводил и не проводит никто; различия между ними также не привлекают внимания.

Ни в коем случае не вступая в дискуссию, полагаем важным указать, что «номенклатура» в толковании М.С. Восленского и солидарных с ним авторов – это прежде всего именно «элита», высшие уровни руководства. Конкретные лица, чьи дела мы изучали, никак не могут быть отнесены к таковым, но именовались именно так. Отсюда следует, что термин «номенклатура» в интересующий нас период означал несколько иное.

Есть мнение, что системной характеристикой сталинского режима на стадии его утверждения в межвоенный период были именно социальные мобилизации20. При этом авторы сосредотачивают внимание на мобилизационных практиках, кампаниях, что вкупе со ставкой на трудящихся создавало почву для выводов об «орабочивании» и «окрестьянивании» аппарата. Еще на XII съезде партии И.В. Сталин озвучил свое понимание подбора людей: «Необходимо подобрать работников так, чтобы на постах стояли люди, умеющие осуществлять директивы, могущие принять эти директивы как свои родные и умеющие их проводить в жизнь»21. Здесь налицо два момента: профессиональная подготовка и идейная надежность. Последняя была определяющей.

Анализ личных дел оренбургской номенклатуры второй половины 1930-х гг. показывает, что комсомольцев и коммунистов направляли на самые разные должности местные организации. Оренбургский комсомолец К. Мертенс вспоминал, что в 1932 г. был переведен из Оренбурга в Ленинград, где работал последовательно вагоновожатым трамвая, дежурным электриком, на селе секретарем волостного комитета комсомола, в уголовном розыске, секретарем парткома: «Везде, где я работал… я работал по решению и направлению партийных комитетов, Мне как-то секретарь укома ВКП(б) Миронов сказал, что я хорошая пробка, которая закроет крепко каждую дыру, и вот так и перебрасывали – туда, где какая-либо замин-ка»22. Свой приход в милицию работники либо не объясняли вообще (предположим, что аргументация не требовалась), либо чаще все- го писали кратко и безлико: «выдвинут», «продвинут», «назначен в порядке выдвижения», «поступил». Это создавало у последующих исследователей иллюзию добровольности выбора. Между тем, упоминания о самостоятельной инициативе перехода с работы на работу в автобиографиях встречаются крайне редко. В отдельных случаях уточнялось: «командирован райкомом», «по разверстке бывшего Оренбургского укома ВКП(б)», «райком послал», «по решению бюро РК был направлен на работу». Возможны были варианты: «партийная организация откомандировала», «профсоюз работников связи рекомендовал письмоносца Чурсина в РОМ [райотдел милиции]». Тем самым местные организации брали на себя ответственность за политическую благонадежность кандидата. Отсюда номенклатура 1930-х гг. включала в себя, прежде всего, кандидатуры, утвержденные партийными органами, на посты различных уровней.

Цель нашего исследования: используя просопографический метод, на основании документов, хранящихся в Объединенном государственном архиве Оренбургской области, составить коллективный портрет работников милиции 1930-х годов. Для этого анализируются образовательный уровень, профессиональный стаж и партийная принадлежность оперативных и руководящих работников милиции Оренбургской области на начальном этапе ее организации во второй половине 1930-х гг.

Социально-демографические признаки работников милиции Оренбуржья второй половины 1930-х гг.: возраст и образование

Примерно 21% (12 чел.) родились во второй половине 1890-х гг., имели опыт военной службы периода Первой мировой войны.

Более половины общего числа (34 чел.) составляют родившиеся в 1900–1910-х гг.

Происхождение. В анкете требовалось указать сословие родителей: крестьяне – 28 чел. (в том числе особо указан «крестьянин-письмоводитель»), крестьяне-бедняки – 15 (особо: «батрак-пастух»), крестьяне-середняки – 1, просто хлебороб – 4 чел. Всего крестьяне – 84%, рабочие – 7 чел. (12%), служащие – 2 чел. (4%).

Партийность особой роли не играла, поскольку членство в партии составляло 100%, исключений не было; те, кто помоложе, были членами ВЛКСМ, но вскоре становились членами партии в первый же год службы.

Образование: низшее – 26 чел. (варианты ответов: 4 класса, приходская школа, «сельское», «сельская школа»; образование «нис-шее», «низшое», «нисшее – ликбез в 1935–1938 гг.», «грамотный»), сюда же относим «незаконченное начальное» (6 мес., год, 2 года, 3 года) – 10 чел. Всего 36 чел., или 63%. Средняя школа: незаконченное среднее – 2, среднее – 8 чел., всего 10 чел., или 17,5%.

Обращает на себя внимание, что учившиеся 3 года и более обучались либо до революции, либо заканчивали обучение уже после революции.

С указанием «не окончил никаких» либо строка в анкете оставлена пустой – 4 чел., «самоучка» – 3 чел. (с вариантами: «самообразование за 5 классов», «в школе не учился, за 4 класс сельской школы путем самообразования»).

Тонкость в том, что образование некоторые указывали базовое, а некоторые – на момент заполнения анкеты во второй половине 1930-х гг. Явно для лучших показателей суммировали месяцы обучения, прибавляли месяцы: Так, например, Д.И. Шевалдин (1904 г.р.) прибавил 7 мес. обучения в 1934 г.26. Плюсовались также различные курсы, пройденные в 1920-х, 1930-х гг. Г. М. Трофимов указывал «среднее образование», уточняя, что это в сумме «сельское» образование 1908–1912 гг. и школа взрослых 1934–1935 гг.27. Г.Я. Филатов (1908 г.р.) учился в детстве 4 года; образование низшее, но прибавлял 6-й класс в 1938–1940 гг.28. Иной вариант: Н.М. Чурсин (1900 г.р.) – сельская школа 1930–1931 гг., «рабфак на дому» (?)29.

Оценка уровня образования: в графе знание языков – «слабо русский» (при этом в анкете указана национальность – русский), «грамотный», «самоучка», в графе «ученая степень» – «воинская».

Если попытаться дать обобщенный облик работника милиции, то получается следующая усредненная картина. Первоначальная работа: батрак, колхозник, затем служба в РККА. Некоторые перемены, порой достаточно неожиданные, не разъяснялись. Так, А.А. Шанько после армии с 1923 по 1929 г. работал сапожником-куста- рем в Минске, а с 1929 г. стал милиционером в Бугуруслане30. Для фронтовиков Первой мировой типичен приход в милицию после возвращения с фронта или из плена. Здесь выбор достаточно понятен: если батрак или иная наемная сила – значит, без земли и своего хозяйства. Стать милиционером было вариантом: заработная плата, стаж и профессиональный опыт не нужны, шел в зачет опыт службы в РККА.

Социально-демографические признаки работников милиции Оренбуржья второй половины 1930-х годов: дополнительное и профессиональное образование

Очередность должностей также схожая: младший милиционер, участковый, инспектор, уполномоченный (старший уполномоченный, оперуполномоченный), начальник райотдела РКМ (рабоче-крестьянской милиции). Инспектора давали после обучения в школе или на курсах – в целях повышения уровня профессиональной подготовки. Изучение учебных заведений, отмеченных в личных делах, а также сроков обучения в них позволяет сделать несколько наблюдений. Прежде всего, получение профессиональной подготовки было, без сомнения, обязательным условием. Не получившие таковой находились под угрозой увольнения. В качестве примера: П.И. Рябченко пришел в милицию после армии, с 1933 по 1938 г. был участковым инспектором в сельской местности, в дальнейшем уволен31.

С конца 1920-х гг. обучение шло преимущественно в Куйбышеве – центре Средне-Волжской области. Все, кто работал на территории округов, позднее вошедших в состав Оренбургской области (Оренбургский, Бузулукский, Бугурусланский), учились там в краевой школе среднего комсостава. После создания Оренбургской области была организована краевая школа среднего комсостава в Оренбурге. В этот период оренбуржцы также обучались в Ленинграде – в школе среднего комсостава (1932–1933) и школе старшего комсостава (1935–1938), а также в Москве – в заочной центральной школе милиции (1938–1940).

Все упомянутые выше авторы, касавшиеся вопроса милицейского образования, безусловно, писали о курсах милицейского профиля. Тем показательнее, что в некоторых биографиях упоминается об обучении в школах иного типа, что, тем не менее, все равно давало возможность карьерного роста: военно-краевая школа физического образования (1922–1924), профессионально-техническая школа в Куйбышеве (1923–1925), военная школа спорта в Ленин- граде (1921–1922) (с добавлением обучения в 18-й пехотной школе РККА в Оренбурге, 1923–1925). Это второй показательный момент. Выходит, определяющим было не обучение в профильной школе, но сам факт обучения. Отбор в подобные школы происходил на основе проверки идейной надежности, то же продолжалось и в процессе обучения.

Обнаруживается, что некоторым отсутствие обучения никак не мешало занимать высокие должности. Так, И.В. Чуркин (1899 г.р.) в милиции с 1932 г., в 1933–1934 гг. был начальником райотдела в Оренбургской области, с 1934 г. – заместитель начальника милиции Сталинградского края, в дальнейшем – заместитель начальника РКМ Курской области. При этом имел полученное до революции образование 4 класса, никаких профильных школ. По всей видимости, последнее для него не было необходимостью, поскольку должные гарантии его идейной надежности давали факты биографии: служба в войсках ЧОН в 1919–1920 гг. (борьба против Махно и Антонова), затем в губЧК, уполномоченный ОГПУ по уезду в 1922–1928 гг., начальник горотдела ГПУ (1930–1932)32. Об участии в борьбе с контрреволюцией в автобиографиях сообщалось обязательно. Так, И.М. Ярмоц особо отмечал, что 17–19 июля 1918 г. принимал участие в подавлении восстания в Ярославле как старший милиционер, за что в дальнейшем был рекомендован Ярославским горкомом партии в ОГПУ33.

Из общего числа можно выделить небольшое число тех, для кого работа в милиции оказалась эпизодом биографии. Вероятно, это были те, кто не справлялся с обязанностями; но таковые фиксировались только в 1920-х гг.: после увольнения в 1927 г. И.И. Швецов работал стрелочником на станции34; С.М. Ширанков – с 1929 г. кладовщиком в совхозе35; С.В. Яковлев – с 1922 г. стал батраком, но в дальнейшем являлся председателем колхоза36.

Проводимая в стране до середины 1930-х гг. кадровая политика, помимо прочего, допускала ускоренное разрешение кадрового вопроса: на освободившуюся по какой-либо причине номенклатурную должность срочно перебрасывали человека с иной номенклатурной. При этом круг профессиональных обязанностей явно не учитывался: например, редактора районной газеты направляли секретарем райкома партии. Аргументации подобных решений не производилось; поэтому мы можем только поделиться наблюдением, что в большинстве случаев для переводимого на новую должность работника это было, вероятнее всего, повышением. Из рассматриваемой группы работников милиции в райком партии было переведено 2 чел, в райком комсомола – 1, в директора завода – 1, в НКВД – 2, прокурором – 3 чел., судьей – 12 (всего 37%).

О качествах, которые в реальности требовались от работников, можно узнать из прилагаемых к делам характеристик. Разумеется, отдельные оценки различались, но параметры оценок были едины. Вот в качестве иллюстрации одна характеристика: «Член ВКП(б) с 1939 года, политически развит, идеологически устойчив, к выполнению партпоручений, общественных заданий относится добросовестно, повышает общеобразовательный и политический уровень и изучает краткий курс истории ВКП(б), дисциплинированный, усидчив, за истекший 1939 год по агентурным разработкам и донесениям арестовал 22 чел., формуляров и агентурных дел 11, сам работать может, мало требователен к подчиненным, недостаточно осуществляет руководство линейным Отделением по борьбе с уголовно-преступным эле-ментом»37.

Репрессии 1937-го года в судьбах работников милиции Оренбуржья

Картина будет неполной без упоминания о репрессиях 1937 года. В составе изученного контингента репрессированных нет. Напротив, есть факты награждений: Г.Т. Щекину в 1937 г. «за четкое проведение особого оперативного задания» была объявлена благодарность и выдано денежное вознаграждение38; М.И. Шмарину «за четкое исполнение задания объявлена благодарность»39.

Обращают на себя внимание случаи назначения начальниками райотделов – причины не разъяснялись; вероятно, это было вызвано необходимостью занятия освободившейся высшей должности. Стоит обратить внимание на даты: Н.М. Чурсин в 1934–1938 г. был уполномоченным, стал начальником райотдела40; аналогично А.Я. Цупко41; служивший в паспортном столе В.П. Решинский с августа 1937 г. становится его начальником42; П.И. Рябченко, несколько лет бывший участковым инспектором в сельской местности, в 1938 г. становится уполномоченным уголовного розыска, а на следующий год – начальником райотдела43; точно так же из уполномоченного начальником райотдела стал И.М. Саманков44; М.К. Тимофеев, три года бывший начальником паспортного стола, с января по август 1938 г. – уполномоченный, а с августа – начальник райотдела45; Г.Н. Юнцов через несколько месяцев после учебы в марте 1938 г. сразу возглавил рай-отдел46.

Некоторые поднимались по служебной лестнице еще успешнее: так, А.И. Хивинцев был участковым инспектором, с 13 ноября 1937 г. по 15 февраля 1938 г. – начальником райотдела, а затем назначен заместителем начальника особой инспекции в областном центре47; сходным образом М. С. Савров, служивший в милиции с 1919 г., к 1937 г. стал только уполномоченным уголовного розыска, но затем на четыре месяца (апрель – август 1937 г.) – оперуполномоченным при управлении РКМ, а затем начальником 1 отд. Дорожнотдела48. Не менее эффектен взлет у Г.А. Филатова: восемь лет был участковым, в мае 1937 г. перемещен в аппарат областного управления БХСС, с 1939 г. – начальник агентурного отделения ОБХСС РКМ. В 1940 г. окончил заочно центральную школу милиции в Москве, в 1947 г. стал заместителем начальника областного управления по политчасти49.

Итогом изучения личных дел работников милиции указанного региона и временного периода является установление факта, что основными характеристиками коллективного портрета работника милиции можно считать невысокий образовательный уровень и небольшой профессиональный опыт. Это компенсировалось партийной принадлежностью, игравшей в советской системе ключевую роль при назначении на должности.

Показатели профессионализма среднестатистического работника милиции области оказались ниже аналогичных показателей по стране. Объясняется это прежде всего кадровым голодом: созданная из трех округов бывшего Средне-Волжского края новая область была в итоге поделена на 52 района, и необходимо было создать как минимум 52 аппарата районной милиции, не считая городских и областного. Возможности быстро решить вопрос подготовки работников не было. Констатация отсутствия должной подготовки у кадров, пришедших в милицию во второй половине 1930-х гг., подводит к выводу, что имевшийся у них уровень образования считался достаточным для исполнения служебных обязанностей.

При определении работников в номенклатуру определяющими являлись два момента: профессиональная подготовка и идейная надежность. Последняя была решающим фактором, извиняющим недочеты первого. Поэтому работники милиции использовались как кадровый резерв для выдвижения на более высокие и более ответственные должности в прокуратуре, судах, партийных и комсомольских органах.