Кафе без еды, фастфуд как медиа, временный парк: поствиртуальность и город 3.0 в России

Во второй половине XX столетия в зарубежной науке появилась новая область на стыке урбанистики и коммуникативистики – городские коммуникативные исследования (urban communication studies). Основными предпосылками к формированию этой комплексной дисциплины, изучающей различные аспекты человеческой коммуникации в городской среде, были научно-технический прогресс, рост урбанизации и телекоммуникационная революция 1950–1960-х годов. На сегодняшний день наиболее развитым направлением городской коммуникативис-тики является исследование влияния медиатехнологий на городскую среду и социальную интеракцию ее обитателей. Много- численность работ, посвященных этой проблематике, позволяет выделить их в отдельную субдисциплину в рамках более широкого круга городских коммуникативных исследований. В качестве названия этой субдисциплины можно предложить термин «ме-диаурбанистика»2, который и будет использоваться в данной статье.

Анализ литературы по этой теме позволяет выделить три этапа развития медиаурбанистики, которые хронологически соответствуют трем последовательно сменявшим друг друга парадигмам: предвиртуальность (1950–1970-е гг.), виртуальность (1990-е – начало 2000-х гг.) и поствиртуальность (вторая половина 2000-х гг.).

• I.    Предвиртуальность: 1950–1970-е годы. В этот период появляются первые углубленные исследования влияния медиатехнологий на городскую жизнь. Хотя в этих работах еще не использовалось понятие виртуальности, медиаурбанистам первой волны удалось наметить те фокусные точки, из которых впоследствии выросла проблематика исследований 1990-х – начала 2000-х годов. В частности, ученые 1950–1970-х гг. рассматривали роль медиатехнологий в таких процессах, как увеличение коммуникативных перегрузок горожан [18; 37; 51]; развитие современной городской цивилизации [33; 36], изменение восприятия категорий пространства и времени [14], освобождение социальных связей от географической привязки [54], кризис неопосредованной (то есть такой, в которой не участвуют СМИ и технические устройства) межличностной коммуникации в публичном пространстве, развитие при-ватизма и пассивности [23; 46].

В следующем десятилетии развитие медиаурбанистики несколько замедлилось: заметно сократилось количество публикаций соответствующей тематики, в США закрылись два крупных профильных исследовательских центра. По всей вероятности, это затишье было связано с тем, что кризис публичной сферы, отмеченный еще учеными 1970-х гг., к 1980-м только усугубился. Кроме того, к этому времени окончательно угас тот мощный импульс глобальных социокультурных изменений 1950– 1960-х гг., под влиянием которого и возникла медиаурбанистика. Следующим стимулом такой же силы стала только компьютерная революция 1990-х – начала 2000-х годов.

• II.    Виртуальность: 1990-е – начало 2000-х годов. Широкое распространение персональных компьютеров и домашнего Интернета в этот период привело к заметной радикализации концепций упадка публичной сферы и кризису традиционной городской коммуникации. Тренд приватизма предельно усиливается [20; 43], улица перестает быть местом встречи и общения [26], публичная коммуникация перемещается в закрытые пространства – кафе, моллы, спортивные и развлекательные центры [35]. Но, безусловно, главной темой медиаурбанистики 1990-х – начала 2000-х становится разрыв реального и виртуального городского пространства. Появляет-

• ся множество работ, посвященных аспатиаль-ности современного города [22; 55], то есть ослаблению роли физического городского пространства по сравнению с виртуальным (от англ. non-spatiality, букв. «непространствен-ность»). Возникают синонимичные концепции «кибергорода» [13; 26; 38], «цифрового города» [31], «информационного города» [15], «эфемерного города» [39]. Согласно определению К. Бойер, «кибергород превращает реальность времени и пространства в воображаемую матрицу компьютерных сетей, связывающих электронным способом отдаленные точки земного шара, коммуницирующих нелинейно при помощи огромных объемов информации, хранящихся в виде кодов» [13, с. 115].

Еще одной отличительной чертой медиаурбанистики 1990-х – начала 2000-х является принятая по умолчанию установка, согласно которой живая межличностная коммуникация в городской среде навсегда ушла в прошлое, став в лучшем случае предметом ностальгии или источником метафор для описания нового типа городского пространства. В качестве примера можно привести две характерные цитаты. Авторы первой из них, Г. Гум-перт и С. Дракер, говорят о традиционной уличной коммуникации как об «уходящей натуре»: «Полнокровная социальная жизнь в окружении оживленных улиц, рынков, парков, бульваров и скверов всегда была определяющей характеристикой городской культуры. Но современные медиатехнологии, от телефона до компьютера и кабельного телевидения, вытесняют коммуникацию из городской среды в пространство организаций и малых социальных групп» [26, с. 250]. Вторая цитата – отрывок из книги У. Митчелла «City of Bits» («Город из битов»), где метафора идеального городского парка используется для описания образцовой модели комфортной и дружественной среды в веб-пространстве: «Интерфейс публичных киберпространств должен быть похож на хороший парк или сквер, куда приятно зайти и где хочется провести время. Заумный, сложный, непонятный простому пользователю интерфейс – такой же барьер, как лестница без пандуса для посетителя парка в инвалидной коляске. Люди должны ощущать комфорт и безопасность, отсутствие враждебности, агрессии, угрозы нападения» [38, с. 128].

Таким образом, оппозиция реальное/вир-туальное в литературе этого периода однозначно трактовалась как радикальное противоречие, разрешить которое удалось только во второй половине 2000-х годов.

• III.    Поствиртуальность: со второй половины 2000-х годов.

Третий этап развития медиаурбанистики связан с распространением беспроводных технологий, мобильных устройств и так называемых локативных медиа, способных определять местоположение пользователя в пространстве. Во второй половине 2000-х гг. появилось огромное количество работ, исследующих влияние мобильных телефонов, аудиоплейеров, технологий wi-fi и GPRS на коммуникацию в публичном городском пространстве [21; 27; 28; 32; 42]. Одной из самых популярных тем научных и общественно-политических дискуссий стала концепция «умного города» [29; 47; 52]. В некоторых источниках вместо этого названия используется формулировка «убиквитарный город» (англ. – ubiquitous city и ubiquitous computing – полная, повсеместная компьютеризация городской среды) [12; 48; 50]. Результатом проникновения новых медиатехнологий в физическую городскую среду стала смена парадигмы медиаурбанистики: если в 1990-х – начале 2000-х гг. реальный город противопоставлялся виртуальному, то сейчас такой бинарный подход подвергается критике [17]. В работах последних лет городское пространство описывается как гибридное и многослойное:

«Гибридные пространства возникают, когда виртуальные сообщества, ранее существовавшие в пределах киберпространства, благодаря использованию мобильных технологий перемещаются в физические пространства» [49, c. 261];

«Умные устройства позволяют людям присутствовать в нескольких местах одновременно, в то же время передвигаясь по физическому городскому пространству и при этом перемещаясь между несколькими технологи-чески-опосредованными социальными ситуациями» [45, c. 439];

«Физическое и виртуальное в городском контексте нельзя понимать как отдельные сферы, они должны быть концептуализированы в связке друг с другом» [44, c. 524];

«Использование портативных медиаустройств создает смешанные пространства на пересечении онлайн- и оффлайн-миров» [53, c. 559].

Концепции кибергорода/цифрового/ин-формационного города, как и вся парадигма чистой виртуальности, постепенно уходят в прошлое. Новой нормативной моделью современного города становится «tertium quid city» (лат. tertium quid – нечто третье, среднее, промежуточное; «город третьего типа»). Этот термин, предложенный в 2005 г. исследователями городской коммуникации Г. Гумпертом и С. Дракер, означает такой тип города, где физическая и электронная среда дополняют друг друга, а новые медиатехнологии гармонично сочетаются с традиционными формами межличностной коммуникации [25, c. 21]. Согласно образному определению Гумперта и Дракер, это сочетание дает возможность «одновременно наслаждаться цифровым ландшафтом и магией тротуара» [19, c. 436]. Поскольку латинизм «tertium quid» в русском языке используется редко, для обозначения этой урбанистической модели можно предложить более релевантный термин «город 3.0» – по аналогии с актуальным на сегодняшний день понятием «web 3.0», которое в одной из трактовок [40] означает взаимодействие Интернета с физическим пространством.

В мировой практике есть множество успешных примеров реализации этой концепции (скандинавские и южнокорейские проекты по созданию «умных городов», финский город Оулу, британский Монмут, позиционирующийся как «первый город, подключенный к Википедии», и т. д.). Поскольку эти кейсы хорошо известны в профессиональном сообществе урбанистов, в данной статье речь пойдет о том, как проявляется поствиртуальная тенденция в российских городах. Но прежде чем перейти к конкретным примерам, необходимо сделать одно пояснение. Если вернуться к определениям поствиртуального города, можно обнаружить в них два аспекта. С одной стороны, «город 3.0» отличается тем, что медиатехнологии в нем как бы пропитывают физическое пространство. С другой стороны, это такой город, в котором созданы комфортные условия для живой, неопосредованной, «офлайновой» коммуникации горожан, то есть, по метафоре Гумперта и Дракер, «магия тро- туара» в таком городе не является второстепенным условием, своеобразным экзотиконостальгическим приложением к «цифровому ландшафту». В то время как первый признак поствиртуальности только начинает реализовываться на практике в российских городах 3, второй критерий проявляется весьма интенсивно и разнообразно, причем упомянутую в нем комфортную среду в большинстве случаев горожане создают для себя сами. В современной России модель «город 3.0» воплощается в таких процессах, как развитие третьих мест и появление новых городских коммуникативных практик.

• 1)    Развитие третьих мест. Термин «третье место» был введен в 1989 г. социологом города Р. Олденбургом как противоположность двум другим типам пространства – домашнему и рабочему. К третьим местам Олденбург относит пространства, предлагающие уют вне дома и новые интересные контакты вне работы, – кафе, пабы, кофейни, парки и т. д. Согласно его теории, третье место должно быть открытым, доступным, нейтральным, демократичным и комфортным, основным занятием здесь является общение [41]. В последние 2–3 года в российских городах наблюдается настоящий бум третьих мест. Наиболее популярными форматами таких пространств стали коворкинги (комфортные пространства для удаленной работы вне офиса) и антикафе (в качестве альтернативных названий этого формата иногда используются термины «тайм-кафе», «свободное пространство», «креативное пространство» и т. п.). В отличие от коворкингов, идея которых была заимствована из западной практики, антикафе представляют собой чисто российское изобретение, не имеющее точных аналогов в зарубежных городских культурах [6, c. 353]. Как следует из приставки «анти», в такие места приходят не за едой, а за общением и всевозможными видами «умного досуга», к которым можно отнести настольные игры, просмотр фильмов, лекции, мастер-классы, воркшопы, концерты, выставки. Обязательные атрибуты антикафе – свободный доступ к wi-fi, бесплатные чай, кофе и вода (иногда – легкие закуски), запрет на курение и употребление алкоголя ⁴. Таким образом, посетители оплачивают только про-

• веденное в антикафе время. В некоторых местах такого типа совмещаются функции антикафе и коворкинга.

К перечню популярных российских форматов третьего места также стоит добавить ревитализованные 5 парки и библиотеки, хотя связанные с ними организационные и финансовые затраты пока не позволяют считать их по-настоящему распространенной практикой. Пожалуй, самый яркий пример ревитализован-ного парка – обновленный в 2011 г. ЦПКиО им. Горького в Москве [4]; подобные проекты были впоследствии реализованы и во многих других московских парках. Столичные библиотеки (Российская государственная библиотека для молодежи, библиотека «Проспект», Библиотека им. Ф.М. Достоевского и др.) также становятся полноценными третьими местами: благодаря усилиям Московского городского библиотечного центра в них появляется wi-fi, радикально меняется атмосфера и интерьер, расширяется набор их функций [2; 3; 11]. Этот опыт постепенно начинают перенимать и в других российских городах – разумеется, с некоторыми отличиями в бюджете и масштабах реконструкции, но, тем не менее, тенденция к переосмыслению роли библиотеки в современном российском городе очевидна.

• 2)    Новые городские коммуникативные практики. Во второй половине 2000-х гг. в российских городах возникло множество новых коммуникативных практик разной степени популярности [6; 7]. Некоторые из них получили весьма широкое распространение (буккроссинг, фримаркеты, активные городские игры), другие оказались уникальными феноменами (протестные митинги, «Большой белый круг», контрольные прогулки и лагеря «Оккупай» в 2011–2012 гг.), третьи пока остаются локальными явлениями, что, однако, не делает их менее интересными с точки зрения медиаурбанистики. Характерный пример такой практики – обмен пересказами, организуемый московским сообществом «Курилка Гутенберга» [8]. Участники этого проекта регулярно проводят неформальные встречи, на которых каждый желающий может пересказать любую научно-популярную книгу по собственному выбору или принять участие в свободном обсуждении. От обыч-

• ных книжных клубов «Курилка Гутенберга» отличается идеологически: проект был задуман как эксперимент с форматами коммуникации, а само его название (И. Гутенберг – изобретатель книгопечатного станка) и миссия («массовое изгнание из рая уединенного чтения в чистилище публичного пересказа») отсылают к идеям известного медиатеоретика М. Маклюэна.

В 2013–2014 гг. список новых практик городской коммуникации пополнили фудмар-кеты и квартирные квесты. Фудмаркет (альтернативные названия такого типа мероприятий – «фестиваль уличной еды», «ярмарка уличной еды», «городской маркет еды», «фестиваль pop-up кафе») – это самоорганизован-ная импровизированная уличная ярмарка качественного фастфуда. Это явление, в 2013 г. ставшее одним из самых модных московских развлечений, возникло как альтернатива массовой продукции сетевых закусочных и дорогим ресторанам авторской кухни. Примечательно, что организаторами и участниками российских фудмаркетов в большинстве случаев являются не профессиональные повара, а кулинары-любители – как правило, представители творческих профессий (журналисты, рекламщики, дизайнеры). Анализ многочисленных интервью с активистами этого движения показывает, что его основная идея – это не только и не столько вкусная еда, сколько создание комфортного коммуникативного пространства в большом городе:

«История про маркеты – это история про общечеловеческий досуг. Ты берешь мужа, собаку, коляску, идешь встречаться с друзьями и весело проводить время. Москвичи хотят жить как нормальные люди» [5].

«Люди стали динамичнее и любопытнее, конечно, на что и Интернет повлиял, и открытые границы. И теперь люди не готовы тратить такое большое количество времени на рассиживание в ресторанах. Они хотят классной еды от классного человека, с которым можно перекинуться парой фраз, поднять себе настроение и быть в курсе событий, а также встретить там буквально в дверях таких же, как и они сами, продвинутых динамичных людей» [там же].

«Не жалейте время на разговоры и объяснения. Улыбайтесь. Высказывайте ком- плименты своим клиентам и желайте им удачного дня. У нас под конец дня устали не ноги, а голосовые связки» [9].

Если фудмаркеты пока остаются скорее столичным феноменом, то пришедшая в Москву в конце 2013 г. зарубежная традиция квартирных квестов (другие названия – эскейп-игры, эскейп-румы, офлайн-квесты) моментально стала популярной и в других российских городах. Квартирные квесты, представляющие собой поствиртуальную версию традиционного субжанра компьютерных игр «выход из комнаты» (англ. escape game и room escape ), можно назвать вторым поколением активных городских игр, первой разновидностью которых были командные уличные квесты начала и середины 2000-х годов. Такие игры предполагали перемещение в городском пространстве и совместное решение задач, связанных с логикой, ориентированием и коммуникативными навыками (самые известные примеры – придуманный в Белоруссии «Эн-каунтер» и российская игра «Дозор»). У квартирных и уличных квестов много общего: и те, и другие позиционируются в качестве альтернативы виртуальным играм, построены на одних и тех же эффектах (интеллектуальное напряжение, эмоциональная разрядка, сплочение, возможность найти новых друзей). Главное их отличие заключается в том, что участники квартирного квеста должны выбраться из закрытого помещения, оборудованного в соответствии со сценарием игры («Советская квартира», «Лифт», «Отделение милиции», «Матрица», «Спасти Джона Леннона» и т. п.). Поэтому термин «офлайн-квест» применительно к эскейп-румам представляется не вполне корректным – это скорее более общее родовое понятие, объединяющее квартирные игры с уличными.

Сравнительный анализ примеров, иллюстрирующих поствиртуальную волну в современной российской городской культуре, обнаруживает следующую закономерность: несмотря на то что эти новые места и практики идеологически ориентированы на возрождение неопосредованной, «офлайновой» коммуникации, все они так или иначе построены на гибридных отношениях реальности и виртуальности, то есть вполне соответствуют критериям нормативной модели «город 3.0».

В третьих местах бесплатный wi-fi работает как важный средообразующий фактор; участники обменов пересказами и фудмар-кетов находят друг друга и координируют совместную деятельность при помощи социальных медиа; уличные квесты невозможны без использования геолокационных сервисов и мобильного Интернета, а организаторы квартирных квестов обязательно контролируют ход игры при помощи веб-камер (кроме того, в некоторых эскейп-румах задействованы шлемы виртуальной реальности, как, например, в санкт-петербургском квесте «Киберпанк» от компании Lostroom). С другой стороны, нельзя сказать, что вышеперечисленные проявления поствиртуальности являются доминантой современной российской городской культуры. Пока это всего лишь локальные (хотя и многочисленные) пространственно-временные анклавы, подобные тому, что урбанист Дж. Хоу называл «альтернативными городами в рамках уже существующего города» [30, c. 2], а философы М. де Серто и А. Лефевр – «дырами в решете принятого в городе порядка» [16, c. 96], свободными для использования лакунами городской системы [34].

В заключение рассмотрим еще один интересный пример такого анклава – омский проект «Городской пикник», который сложно однозначно квалифицировать как пространство или практику. Омский городской пикник (далее – ОГП) – это бесплатное массовое мероприятие на открытом воздухе, которое раз в год организуется группой гражданских активистов без какого-либо участия властей. ОГП происходит на территории частной базы отдыха недалеко от центра города, средства на аренду и некоторые другие статьи расходов (подготовка газонов, сцена, оформление площадки, охрана, биотуалеты, вывоз мусора и др.) собираются при помощи краудфандинга в социальных медиа. Проект существует с 2012 г., на сегодняшний день прошло уже три таких мероприятия. Основные принципы ОГП – добровольность, самоорганизация и личная инициатива, самоокупаемость, отсутствие возрастных ограничений, запрет на алкоголь, табак и политику [10].

Программа пикника включает выставки, перфомансы, концерты, игротеки, танцеваль- ные и детские площадки, лекции и мастер-классы, буккроссинг и фримаркет. Кроме того, авторам проекта удалось привлечь нескольких коммерческих спонсоров, которые, среди прочего, предоставили полное wi-fi-покрытие территории. В результате ОГП превратился в эталонное гибридное пространство, где возможна как онлайновая коммуникация посредством беспроводного интернет-соединения, так и офлайновое общение, причем не только в обычном живом формате, но и при помощи специальной экспериментальной доски под названием «Социальная сеть», на которую посетители пикника могут наклеивать стикеры с любыми надписями (автор идеи – художник С. Баранов). Вот несколько примеров этих «бумажных твитов»:

@Black123Hole / Человек c футболкой MUSE!! Найди меня в тви!

Конь в пальто – это герой!!!

Сальникова Анна упала в яму!

Ооочень классная лекция про кино. Нолюди не дружат с микрофоном [44].

Хотя организаторы называют ОГП «первым городским праздником, организованным городским сообществом, без администраций и корпораций, <…> на котором общими силами на один день в городе создается приятное, интересное и красивое общественное пространство» [10], на самом деле он представляет собой нечто большее, чем просто праздник. По сути, это парк-симулякр, парк-эфемерида, временный однодневный парк, возникший в депрессивной атмосфере социокультурного кризиса и упадка городской среды 6. Омск, который в 1967 г. получил статус города-сада, сейчас не имеет ни одного по-настоящему благоустроенного, отвечающего современным требованиям парка; другие типы третьих мест здесь пока не приживаются (несколько попыток открыть антикафе не увенчались успехом из-за отсутствия стабильного спроса на такого рода развлечения), а новые практики городской коммуникации (фри-маркеты, буккроссинг, офлайн-квесты и т. п.) реализуются слишком дискретно и эпизодично. С учетом такой ситуации ОГП представляется весьма удачным и показательным примером воплощения концепции «город 3.0» в условиях современного российского промышленного миллионника.