Калмыцкий эпос «Джангар» в немецком переложении Ф. Эрдмана (1857): состав, поэтика, мировоззрение

Бесплатный доступ

Статья посвящена первому комплексному анализу немецкого переложения калмыцкого эпоса «Джангар», выполненного Ф. Эрдманом и опубликованного в 1857 г. в «Zeitschrift der Deutschen Morgenländischen Gesellschaft» (на основе русского перевода А. Бобровникова 1854 г.). Актуальность исследования обусловлена тем, что публикация Ф. Эрдмана является первой в европейской науке попыткой представить калмыцкий эпос как целостное произведение, а не как набор разрозненных мотивов, и одновременно фиксирует состояние устной исполнительской традиции до ее академической канонизации в XX столетии. Целью работы выступает всесторонний анализ переложения Ф. Эрдмана как самостоятельного документа эпической трансляции, обладающего собственной стратегией, поэтикой и научным аппаратом. В исследовании реконструируется социокультурный контекст бытования эпоса в первой половине XIX в. и анализируется макрокомпозиция текста, включающая рамку, пир-каталог и динамические циклы жребия и похода. Рассматривается поэтика переложения: устойчивость эпических формул, числосимволика, образ коня как со-действующего лица, а также мировоззренческий синтез буддийских и архаических героических пластов. Особое внимание уделяется аппарату примечаний Ф. Эрдмана, который представляет собой первый в европейской науке опыт систематического этнографического и текстологического комментария к «Джангару», фиксирующий вариативность устной традиции до ее академической канонизации. Делается вывод о том, что немецкое переложение является не суррогатом оригинала, а самостоятельным памятником эпической трансляции и ценнейшим источником по истории отечественного и европейского монголоведения XIX в.

Калмыцкий эпос \ Джангар \ Ф. Эрдман \ А. Бобровников \ эпическая традиция \ фольклористика XIX в. \ монголоведение

Короткий адрес: https://sciup.org/149152226

IDS: 149152226   |   DOI: 10.54770/20729316-2026-3-593

The Kalmyk Epic “Jangar” in the German Rendering by F. Erdmann (1857): Composition, Poetics, Worldview

The article presents the first comprehensive analysis of the German adaptation of the Kalmyk epic Jangar, produced by F. Erdmann and published in 1857 in the “Zeitschrift der Deutschen Morgenländischen Gesellschaft” (based on A. Bobrovnikov’s Russian translation of 1854). The relevance of this study is determined by the fact that Erdmann’s publication represents the first attempt in European scholarship to present the Kalmyk epic as a coherent work rather than a collection of disparate motifs, while simultaneously documenting the state of the oral performative tradition prior to its academic canonization in the twentieth century. The aim of the article is a comprehensive analysis of Erdmann’s adaptation as an independent document of epic transmission, possessing its own strategy, poetics, and scholarly apparatus. The study reconstructs the socio-cultural context of the epic’s circulation in the first half of the 19th century and examines the macrocomposition of the text, which includes a framing device, a feast-catalogue, and the dynamic cycles of the lot and the campaign. The poetics of the adaptation are analyzed, including the stability of epic formulas, number symbolism, the image of the horse as a co-agent, and the worldview synthesis of Buddhist and archaic heroic strata. Particular attention is given to Erdmann’s apparatus of notes, which constitutes the first systematic ethnographic and textological commentary on Jangar in European scholarship, capturing the variability of the oral tradition before its academic canonization. The article concludes that the German adaptation is not a surrogate of the original but an independent monument of epic transmission and an invaluable source for the history of both Russian and European Mongolian studies in the nineteenth century.

Текст научной статьи Калмыцкий эпос «Джангар» в немецком переложении Ф. Эрдмана (1857): состав, поэтика, мировоззрение

Kalmyk epic; Jangar; F. Erdmann; A. Bobrovnikov; epic tradition; 19th-century folklore studies; Mongolian studies.

Эпос «Джангар» – один из главных памятников калмыцкого устного народного творчества – вошел в поле европейского научного рассмотрения еще в начале XIX в.: первые немецкие переводы его фрагментов были опубликованы Б. Бергманном [Bergmann 1804]. Однако подлинно академическая история джангароведения, основанная на полных текстах, открывается публикациями середины XIX в. и сразу на двух языках: в 1854 г. в «Вестнике Императорского Русского географического общества» был напечатан русский перевод эпоса [Бобровников 1854], а тремя годами позже в «Zeitschrift der Deutschen Morgenländischen Gesellschaft» появилось его немецкое переложение, подготовленное Ф. Эрдманом [Erdmann 1857]. Эти две публикации обозначили академический этап джангароведения, на котором калмыцкий эпос впервые предстал перед читателем как целостное эпическое произведение, а не как набор разрозненных мотивов. Последующие этапы – полевые записи, филологические издания и исследования XX–XXI вв. – сформировали уже канонический облик текста. Однако именно ранние фиксации, к которым относятся публикации А. Бобровникова и Ф. Эрдмана, обладают особой источниковой ценностью: они отражают состояние эпоса и позволяют судить о вариативности исполнительской традиции середины XIX в. Русский перевод А. Бобровникова прочно вошел в историографию как первая фиксация «Джангара». Немецкое переложение Ф. Эрдмана осталось за пределами русской гуманитарной рефлексии: в отечественных работах оно фигурирует в лучшем случае как библиографический факт, а в зарубежной монголоведческой литературе упоминается как первое европейское знакомство с эпосом – но никогда не становилось предметом специального анализа. Между тем по объему и детальности немецкое переложение Ф. Эрдмана не уступает русскому оригиналу, а его примечания содержат самостоятельный этнографический и текстологический материал.

Личность Ф. Эрдмана заслуживает отдельного внимания. Немец по происхождению, большую часть научной жизни провел в России: профессор Казанского университета, он читал историю восточных народов и выступал как историк монголов и казанских татар. Казань середины столетия была средоточием российского монголоведения – временем школы О.М. Ковалевского, когда формировалась и калмыковедная традиция. В орбите этой школы и появился русский перевод А. Бобровникова и немецкий текст Ф. Эрдмана.

Показательно, что публикацию эпоса Ф. Эрдман осмысливал как профессиональный долг:

Als Mitglied der Deutschen Morgenländischen Gesellschaft habe ich es für meine Pflicht gehalten, diesen Dschangar <…> deutsch mitzutheilen, um so zur weitern Verbreitung dieses seltenen und merkwürdigen Erzeugnisses in dem westlichen Europa den geeignetsten Weg einzuschlagen [Erdmann 1857, 708–709].

Ф. Эрдман не претендует на точность филологического перевода: его задача – «сообщить» содержание памятника европейскому читателю. Стиховая ткань оригинала (калмыцкий текст, по его словам, “obgleich nicht durchgängig regelrechtem Versmaaße geschrieben” [Erdmann 1857, 708]) заменена ритмизованной прозой; однако переложение сохраняет именно те пласты, которые конституируют эпос: формульный аппарат (устойчивые эпитеты, сравнения, числительные ряды), имена персонажей и топонимы, композицию эпизодов и даже концевую исполнительскую формулу “so endet das Lied” [Erdmann 1857, 730]. Не меньшую ценность представляет аппарат примечаний: Ф. Эрдман разъясняет калмыцкие реалии и – что важно для текстолога – регулярно приводит варианты «другой рукописи», фиксируя тем самым вариативность текста уже в 1850-е гг.

Таким образом, исследуемый источник обладает тройной ценностью: как ранняя, «доканоническая» фиксация сюжета и формульной ткани эпоса, как памятник ориенталистической мысли XIX в. и как этнографический комментарий к культуре калмыков.

Материал и источники

Материалом исследования служит статья Фридриха Франца Людвига Эрдмана (в русской службе – Федор Иванович; 1793–1862) «Kalmückischer Dschangar», опубликованная в 1857 г. в «Zeitschrift der Deutschen Morgenländischen Gesellschaft» [Erdmann 1857, 708–730). Статья представляет собой прозаическое переложение эпоса, выполненное, как подчеркивает сам автор, по русскому переводу А. Бобровникова [Erdmann 1857, 708].

Бытование эпической традиции

Статью «Kalmückischer Dschangar» предваряет предисловие, содержащее ряд уникальных свидетельств о бытовании эпической традиции в первой половине XIX в., которые по своей информативности не имеют аналогов в более ранних европейских источниках. Эти наблюдения позволяют реконструировать социокультурный контекст эпического исполнения в период, предшествовавший коренным трансформациям калмыцкого общества второй половины XIX в. Согласно этнографическому введению Ф. Эрдмана, исполнение «Джангара» составляло принадлежность праздной жизни калмыцкой знати:

Zu den Genüssen der wohlhabenden und reichen Kalmücken gehört auch der von dem Spiele auf der Balalaika oder Gusli begleitete Vortrag des Dschangargesanges. Die in diesem Gesange und Spiele geübten, Dschangarsänger genannten Kalmücken ziehen von Uluss zu Uluss, bieten ihre Dienste zum Spiele und Gesange an und erhalten dafür ansehnliche Geschenke [Erdmann 1857, 708].

Это замечание принципиально важно для понимания социальной функции эпоса: исполнение «Джангара» маркируется как атрибут элитарного досуга, как привилегия нойонов и зайсангов, а не как общедоступное развлечение.

Вместе с тем указание на то, что джангарчи странствовали от улуса к улусу (“von Uluss zu Uluss”), свидетельствует о том, что эпическая традиция не была замкнута исключительно в рамках аристократического двора. Улусная организация калмыцкого общества предполагала, что крупные празднества, свадьбы и ритуальные церемонии, сопровождавшиеся эпическим исполнением, устраивались на разных уровнях социальной иерархии. Эпос функционировал одновременно как придворное искусство и как общенародное достояние.

Особого внимания заслуживает указание Ф. Эрдмана на то, что исполнение «Джангара» сопровождалось игрой на «балалайке или гуслях» (“Balalaika oder Gusli”). Эта формулировка требует специального комментария, поскольку ни балалайка, ни гусли не являются инструментами калмыцкой музыкальной традиции. Подлинным инструментом ойратского и калмыцкого эпического исполнения являлась домбра (калм. домбр) – двухструнный щипковый инструмент. Термин «гусли», употребленный Ф. Эрдманом, взят из текста А. Бобровникова [Бобровников 1854, 100], что могло обозначать в данном контексте любой струнный инструмент или быть результатом неточной передачи калмыцкого термина.

Принципиально важно, что Ф. Эрдман фиксирует синкретический характер исполнения: слово и музыка неразрывно связаны. Это подтверждается позднейшими наблюдениями. Б.Я. Владимирцов в своих монголоведческих работах подчеркивал, что ойратский эпос немыслим вне музыкального исполнения: сама метрическая структура стиха обусловлена музыкальным ритмом [Владимирцов 2003, 339, 355].

Существенно, что Ф. Эрдман фиксирует импровизационную природу традиции: сравнив два имевшихся калмыцких списка – Багацохуровский, который он считает более надежным, и Хошутовский, «неполный и ошибочно написанный», он заключает, что “der Inhalt des Dschangars mehr oder minder von der Begeisterung der obengenannten kalmückischen Improvisatoren abhängt” [Erdmann 1857, 708]. Расхождения между версиями одного эпоса, записанными от разных исполнителей или в разное время, являются не дефектом текста, а его структурным свойством: каждый джангарчи оперировал набором устойчивых формул, типических сцен и нарративных блоков, которые комбинировались и варьировались в зависимости от конкретной ситуации исполнения, аудитории, времени суток, ритуального контекста и индивидуальных особенностей памяти и дарования сказителя. Это наблюдение ученого середины XIX в. предвосхищает позднейшее понимание эпоса как вариативной устной традиции.

Предисловие Ф. Эрдмана приобретает значение первичного полевого документа, фиксирующего состояние живой эпической традиции в тот период, когда она еще не подверглась разрушительному воздействию модернизационных процессов второй половины XIX – первой половины XX в. Наблюдения Ф. Эрдмана о странствующих исполнителях, о музыкальном сопровождении, о вариативности текста и о социальной функции эпоса составляют эмпирическую основу, на которой впоследствии были построены теоретические модели устной поэтики.

В то же время необходимо учитывать ограниченность перспективы Ф. Эрдмана: как представитель европейской академической культуры XIX в., он рассматривает калмыцкий эпос преимущественно как экзотический объект описания и не располагает методологическим аппаратом для его структурного анализа. Его суждения о «нечистоте языка» и о превосходстве монгольского «Гэсэра» и сказания «О походе Убаши-хун-тайджи против ойратов» (“Er zeichnet sich übrigens nicht durch Reinheit und Schönheit der Sprache aus und steht hinter dem mongolischen Gesser Chan und der kalmückischen poetischen Erzählung ‘Über den Feldzug des Ubaschi Chun Taidschi gegen die Oiraten’ zurück” [Erdmann 1857, 708]) отражают представления европейской филологии того времени, а не объективные эстетические характеристики текста. Тем не менее, сама фактографическая канва его наблюдений остается незаменимым источником для реконструкции эпической традиции калмыков в первой половине XIX в. и свидетельствует о том, что в его распоряжении находился уже вполне репрезентативный корпус монгольской словесности.

В своем предисловии Ф. Эрдман выдвигает гипотезу и о времени возникновения эпоса: “Der Dschangar, dessen Entstehung wahrscheinlich den Zeiten der Flucht der Kalmücken aus Russland angehört” [Erdmann 1857, 708]. Под «бегством» подразумевается массовый уход калмыков в Джунгарию под предводительством хана Убаши в январе 1771 г., когда около 170 000 человек (по разным оценкам) покинули пределы Российской империи. Эта датировка является спорной и, по современным представлениям, ошибочной по нескольким причинам: во-первых, эпическая традиция не создается одномоментно. Героический эпос формируется на протяжении столетий, аккумулируя архаические мифологические пласты, исторические предания и литературные обработки. Датировать возникновение всего цикла одним событием 1771 г. ошибочно. Во-вторых, в тексте «Джангара» содержатся элементы, указывающие на значительно более древний субстрат: буддийская мифология (например, упоминание 108 бодхисаттв, Майтреи, Ваджрасаттвы), восходящая к периоду распространения ламаизма среди ойратов (XVI–XVII вв.); образы коней-богатырей и многосоставного оружия, типологически совпадающие с древнетюркскими и раннемонгольскими эпическими формулами; космологическая модель с горой Сумеру и 33 тенгриями, общая для всего центральноазиатского эпического пространства. В-третьих, ойратская эпическая традиция документирована значительно ранее 1771 г. Упоминания об ойратских сказителях и певцах встречаются в китайских и монгольских источниках XV– XVI вв. Ойратские героические песни входили в ритуальную практику западно-монгольских племен задолго до их переселения в Поволжье.

Реконструкция макрокомпозиции текста Ф. Эрдмана

Немецкое переложение воспроизводит – о чем свидетельствует концевая исполнительская формула “So endet das Lied” [Erdmann 1857, 730] – не эпос в целом, а отдельную песню, относительно завершенный исполнительский текст. Его макрокомпозиция может быть представлена как последовательность отдельных блоков, заключенных в рамку: начальная «похвала» и финальное восхваление образуют кольцо, а срединная часть организована как пир богатырей, в который вкраплены два повествовательных цикла. Опишем эти блоки последовательно.

  • 1.    Рамка: похвала страны и восхваление героев. Текст открывается развернутой «похвалой страны»: род Юндук-Урса (Junduck Ursa), серебро-белая гора Арсалан-Алтай (Arssalan Altai) “gleich dem Nabel der Erde” (‘подобно пупу земли’), море Эрдени-Шарлак (Erdeni Scharlak), 8 000 рек и 400 000 Алтаев, 6 000 храмов Тибета, 80 000 учеников, “dort sprechen untereinander burrburr”) [Erdmann 1857, 709–710]. Утопические формулы – “seine Weltherrschaft wie einen Felsen verschanzt und befestigt, den Glauben der Budda wie die Sonne ausgebreitet” [Erdmann 1857, 710] – почти дословно возвращаются в конце, в финальном восхвалении героев: “er hat die Weltregierung wie einen Felsen befestigt; er hat den Glauben Budda’s wie die Sonne erhöht; es erstand unsterbliche Ewigkeit <…> und ein ewiger Sommer blühte heran!” [Erdmann 1857, 730]. Кольцевая рамка – важнейший композиционный принцип песни: начало и конец замыкают повествование в статичной картине идеального царства, и само повествование становится доказательством и подтверждением этого идеала.

  • 2.    Пир-каталог; вкрапленные похвалы. После клятвы дружины (“wer die Befehle des grossen Herrn übertritt, der erhält 6 000 Hiebe mit der Nagaika Otschir-gerel’s” [Erdmann 1857, 710–711]) разворачивается сцена пира: 6 012 «львов», собранных в 52 круга, трехракурсный портрет Богдо (“wenn man auf diesen, einem Traumgesichte ähnlichen Bogdo von hinten schaut, so biegt er sich wie eine Stange von Sandelholz, schaut man aber auf ihn von vorne, so scheint es als vielen 1000 hungrige Tiger über dich her” [Erdmann 1857, 711]), гиперболическая анатомия (“zwischen seinen muschelweissen Schultern befinden sich

    35 Ellenbogen, auf der Stirn ist bei ihm die Abbildung des Maitar’s” [Erdmann 1857, 711]). Затем следует статичный «осмотр» дружины, организованный пространственно: под левой рукой – супруга в сопровождении 500 девиц; справа – пастырь Махакалы (Macha Gala) Далай-Алтан-хан (Dalai-Altan-Chan), он же Ал-тан-Цееджи (Altan Zedaschi), знающий “alles auf 99 Jahre voraus”, и богатырь Улан Хонгор (Ulan Chongor); на левой стороне – Эрга-Гумбо (Erga-Gumbo) и Савр (Sabar); у ворот – Кай-Шилбан, “sich die Haut von der Zunge gerissen hat” [Erdmann 1857, 718]. В этот сюжет вкраплены самостоятельные жанровые формы: «похвала коню» – биография Арансулы (Aransula, правильно – Аран-зал) от жеребенка кобылы Тунгу до осмотра конезнатцами «четырех подвластных ханов» и «42 князей» [Erdmann 1857, 712–715]; «похвала супруге»; мотив сватовства – трехлетние поиски невесты, “ein silberflügeliger Sperling” (‘серебрянокрылый воробей’), нойон Бурхан-Цаган с алмазно-золотой горой и тремя редкостями (“diamant goldenen Berg und drei Seltenheiten”), семилетняя дочь Гуши-замбы [Erdmann 1857, 714–715]. Показательно, что мотив сватовства обрывается, не получив развития: исполнитель включает начало чужого сюжета, не развертывая его в данной песне. Эта «незавершенность» – не дефект текста, а маркер открытости традиции, след ее вариантной природы, о которой писал сам Ф. Эрдман [Erdmann 1857, 708].

  • 3.    Цикл жребия и стражи. Повествовательная динамизация начинается со жребия о страже на серебристо-белой горе Эркелук (Erkeluk) [Erdmann 1857, 720–721]. Трехкратное бросание жребия (Улан-Хонгор – Алтан-Чеед-жи – Савр) и речи-отводы актуализируют мотив «трудного жребия» и испытания верности: Савр, «тридцать три года» служащий в дружине и “noch nie wie eine Waise herabgesetzt worden”, подчиняется лишь после прямого приказа [Erdmann 1857, 720]. Стража описывается как цепь ритуализованных сцен: клятва и благословение лба белым талисманом; дурная примета при отъезде (объезд дворца “nach der Sonne entgegengesetzten Seite”) [Erdmann 1857, 721]); гиперболический пробег (сорок дней вместо семи месяцев); восхождение и оглядывание “mit den Augen eines vierjährigen schwarzen Auerhahns”); разведка взором (олени под сандалом – белое море – “die zwölfthürmige nebelgedeckte Stadt des Wütherichs, des gelben mangusischen Chans, der sieben Länder verheert hat”); лагерь с небесно-голубым шатром и огнем из сандаловых ветвей; вещий сон о расколовшемся хребте; троекратное ржание Курунга, от которого “das Weltall erdröhnte” [Erdmann 1857, 721]. Блок выполняет функцию подготовки конфликта: враг показан глазами героя, а сама стража на Эркелуке привязана к будущему полю битвы, обещанному в письме-вызове.

  • 4.    Цикл угона табуна и похода. Собственно конфликт вводится цепью сообщений: самоубийство пастуха Аксагал-Бадая (Akssagal-Badai) на серебристо-белой горе Эркелук, не вынесшего страха перед ханским гневом; разведка Кай-Шилбана, диалог с Богдо; гадание всеведущего Алтан-Чееджи, называющего врага – Замбал-хана (Sambal-Chan) с 700 000 героев, телохранителя Хаш-Хулу (Chasch-Chula) и шестерых богатырей, имеющих “hundert Klaftern lange sechsknotige Arkane”) [Erdmann 1857, 722–725]. Поход организован как последовательность устойчивых сцен: единоличный вызов Улан Хонгора и цепь обращений-похвал хана: “Du mein scharfer Speer! du mein gieriger, eine zehntausend Hammel zöhlende Heerde überfallender Wolf! du mein blitzschneller, weisser, auf die Beute geradezu herfallender Tцlpel! du meine goldene Säule inmitten meines Altai’s! du mein herangewachsener Sohn des Garuda!” [Erdmann 1857, 726]);

  • 5.    Финал: награда и открытый горизонт цикла. Возвращение обставлено ритуально: навстречу выходят 6 012 героев в желтошелковых панцирях, вернувшиеся снимают шлемы и “verneigten vor dem Throne des Chans dreimal ihr treffliches Haupt” (трижды склонили свои славные головы перед троном хана); следует похвала Джангара и награда:

переправа через черное море; спасение изнемогшего Савра старым саврасым жеребцом, откликнувшимся на его крик; высадка и бой с шестью богатырями у единственного брода (Наран-Улан с сандаловым арканом, молниеносный Арансула “drehte sich an einem Orte fünf und siebenzigmal um”) [Erdmann 1857, 728–729]; скачка-состязание двух коней с призом, где Курунг опережает Аран-сулу «на длину аркана», – сцена, закрывающая военный эпизод.

Ich gelobe, jedem von euch dreizehn Bitten zu gewähren и verzeihe jedem von euch drei todeswürdige Verbrechen, ich verleihe euch auf zehn Generationen die Gnade, die Schleppe meines gelbseidenen Panzers zu tragen [Erdmann 1857, 730].

Финальное восхваление замыкает кольцо, и формула “So endet das Lied” фиксирует границу исполнения. Существенно, однако, что повествование завершается не разрешением конфликта с врагами, а его отсрочкой: письмо-вызов назначает битву лишь «в будущем году». Данная песня, следовательно, – эпизод цикла, а вызов функционирует как формула перехода к следующей песне; открытость композиции еще раз свидетельствует об устной природе традиции, которую переложение Ф. Эрдмана, при всей его прозаиза-ции, сохраняет.

Описанная композиция позволяет рассматривать переложение как верное отражение структуры отдельного исполнения – со всеми приметами устной вариативности, включая обрывающийся мотив сватовства.

Поэтика текста: формула, число, знак

Прозаизация эпоса – замена стиха ритмизованной прозой – неизбежно влечет утрату части звукового строя (аллитерации, метра); однако текст сохраняет глубинные структуры эпического стиля: формульный аппарат, систему сравнений, числосимволику, этикетно-эпические формулы. Именно эти структуры делают работу Ф. Эрдмана ценным источником по поэтике «Джангара».

  • 1.    Формула и сравнение. Единицей стиля выступает устойчивая формула. Эпитет закреплен за объектом и образует своего рода цветовой код эпоса: “der silberweisse Berg”, “die gelbe Sonne”, “das kalte schwarze Meer”, “himmelblaues seidenes Zelt”, “hochrothes Feuer”, “gelbseidener Panzer”, “das dintenschwarze Blut”. Формульность же портрета проявляется в том, что тело героя и тело коня собираются из цепей сравнений: портрет Богдо трехракурсен, как описывалось выше; портрет Арансулы собран из зооморфных соответствий («львиная грудь» (“Löwenbrust”), «шея – как у черного барса» (“der Hals – der eines schwarzen Panthers”), «икры, как заячьи ноги» (“die Waden wie Hasenläufe), «уши трубные» (“die Ohren posaunenartig”), «копыта, как чаши» (“Hufe wie Tassen”) [Erdmann 1857, 713–715]). Сравнение иерархично и гиперболично: знамя «подобно семи солнцам» (“sieben Sonnen gleich”) [Erdmann 1857, 718], падение врага – «как гора» (“wie ein Berg”) [Erdmann 1857, 729],

    слезы хана – «подобные замкам» (“schlössen-ähnliche Thränen”) [Erdmann 1857, 725]. Особую выразительность имеют цепи обращений-похвал, где метафора становится формой адреса: “Du mein scharfer Speer! Du mein gieriger Wolf <…> Du meine goldene Säule inmitten meines Altai’s! Du mein herangewachsener Sohn des Garuda!” [Erdmann 1857, 726]; тот же прием замыкает песню (“meine schwarzgefleckten Tigern <…> meine schwarzen furchtbaren Ambosen <…> meinen beiden gezähmten Söhnen des Garuda” [Erdmann 1857, 730]). Сохраненные прозой параллелизм (“Am Tage ruhte er nicht, des Nachts legte er sich nicht schlafen” [Erdmann 1857, 721]) и анафора (“du mein…”) позволяют говорить о тексте как о верном передатчике синтаксического ритма эпического стиха.

  • 2.    Число как мера эпического мира. Числосимволика выполняет классифицирующую и ритмическую функции. Ряды выстроены по принципу сакральности и масштаба: 6 012 богатырей в 52 кругах; 9 000 голов табуна; 8 000 Алтаев; 6 000 храмов; 40 000 мангусов; 700 000 героев Замбал-хана; 33 небесных жителя; 66 башенок; 81-саженный хвост; 200-саженный лук; 100-саженные арканы [Erdmann 1857, 709–729]. Часть этих чисел – маркеры буддийской картины мира (108; 33 – небеса Хормусты; 8 000 – эпитет изобилия), часть – маркеры героического масштаба (6 012, 9 000, 700 000). Мерой времени служит формула “…mal vierundzwanzig Stunden”: “neunundvierzigmal vierundzwanzig Stunden” [Erdmann 1857, 717, 726, 728]; “siebenmal vierundzwanzig Stunden” [Erdmann 1857, 721]. Особый тип – «состязательное» число, выражающее превосходство эпического коня: Курунг проходит за 40 дней пространство, которое скакун одолевает “nur in sieben Monaten” [Erdmann 1857, 721]; Арансула средним аллюром достигает за десять месяцев того, куда “gewöhnliche Rosse 336 Monate gebrauchen” [Erdmann 1857, 723]; скачка покрывает десятимесячное расстояние “in der Hälfte des neunundvierzigsten Tages” [Erdmann 1857, 729]. Число здесь – не количество, а ранг: оно оценивает, а не считает.

  • 3.    Конь как со-действующее лицо. Конь в «Джангаре» – не атрибут, но актор. Табун возглавляет старый саврасый жеребец Долды (Dolda), “welcher seit seinem siebenten Jahre dem schrecklichen Maha gal geweiht ist” [Erdmann 1857, 713] – черта, показательно соединяющая культ коня с буддийским пластом. Биография Арансулы функционирует как вкрапленная «песнь о коне» [Erdmann 1857, 713–715]. Конь-спаситель: старый жеребец откликается на крик Савра (“Giebt es in der Welt einen Herrscher höher als Chu-Tschindamani?”) и подставляет гриву [Erdmann 1857, 727]. Конь-предупреди-тель: троекратное ржание Курунга, от которого «вселенная загремела», будит героя перед опасностью [Erdmann 1857, 721]. Конь-боец: Курунг “bemerkte den Angriff, spitzte seine Ohren <...> hielt seine Tässchen-ähnlichen Hufe zum Sprunge bereit” [Erdmann 1857, 728]; саврасый Хонгора получает “sein schwarzgrauer Fuchs erhielt bei dieser Gelegenheit 1000, er selbst aber 2000 Wunden” [Erdmann 1857, 725]. Наконец, бой закрывается агоном – скачкой Курунга и Арансулы с призом, где Курунг опережает соперника «на длину аркана» [Erdmann 1857, 729]: воинская доблесть переводится в игровое состязание, что соответствует архаической логике эпического агона.

  • 4.    Этикетно-эпические формулы и семантика знака. Повествование членится этикетными сценами: клятва (клятва дружины под нагайкой Очир-гэрэла) [Erdmann 1857, 710–711]; клятва Хонгора (“so möge ich in diesem Leben ehrlos sterben und in jenem Leben der unsterblichen Bestrafung des Erlik-Chan unterworfen werden”) [Erdmann 1857, 726]; клятва Савра перед отъездом

    [Erdmann 1857, 721]); благословение лба «чистым белым талисманом» [Erdmann 1857, 721, 726]; жребий как процедура сакрального выбора (“das zwölfspitzige goldene Loos”), трехкратное бросание, речи-отводы [Erdmann 1857, 720]); доклад как диалогический ритуал (вопросы Богдо – ответ Кай-Шилбана: “Ruhmvoller Fürst Bogdo, zu vergeruhen nehmen! Keine Heerde mehr...” [Erdmann 1857, 723]); гадание (Алтан-Чееджи “legte unter sein Genick ein seidenes Kissen, legte seine zehn Finger kreuzweise auf die Brust” [Erdmann 1857, 724]); награда (13 желаний, 3 прощенных преступления, шлейф панциря на десять поколений [Erdmann 1857, 730]). Не менее значима семантика знака, вписываемого в тело и в предмет: клеймо Савра на правой щеке пленных – знак позора «на пять поколений»; письмо, написанное на левой щеке «чернильно-черной кровью», – тело становится носителем сообщения; пробитые темени и головы, привязанные к подпругам [Erdmann 1857, 729]; дурная примета – объезд дворца «со стороны, противоположной солнцу» [Erdmann 1857, 721]. Само письмо-вызов – вкрапленная эпистолярная формула (поле – Эркелук, срок – «8-е число первого летнего месяца», альтернатива – «дань за сто лет» и прощение «на шесть лет» [Erdmann 1857, 729]), функционирующая, как показано выше, как мост к следующей песне цикла.

Мировоззренческие пласты эпоса в переложении Эрдмана

Картина мира, которую сохраняет немецкий текст, двуедина: буддийский пласт и пласт героической архаики не противостоят друг другу, но иерархически сопряжены.

  • 1.    Буддийский пласт. Уже зачин помещает повествование в буддийскую космографию: “Das Geschlecht heisst Junduck Ursa. Dort bringen viele Budd die Mittagszeit zu” [Erdmann 1857, 709]. Космическая топография выстроена вокруг оси мира – серебро-белой горы Арсалан-Алтай [Erdmann 1857, 709]; вокруг нее – море Эрдени-Шарлак, 8 000 рек, 6 000 храмов Тибета и 8 000 учеников, а вверху – “Reiche der Drei und Dreissig” Хормусты [Erdmann 1857, 709]. Пантеон и сакральные фигуры присутствуют в тексте плотным слоем: лама, «чистое перерождение Шакьямуни» [Erdmann 1857, 709]); Майдара-Майтрея на лбу Богдо [Erdmann 1857, 711]; дакини и Панча-ракша, вписанные в самое тело героя (“seinen Gürtel umklammert die Gewalt von 108 Dakini; auf seinem Halse lagert sich die Stärke von funfzehn Pantscha-Raktscha” [Erdmann 1857, 711]); Гаруда, чьими «сыновьями» именуются богатыри [Erdmann 1857, 726, 730]; Махакала, которому «с семи лет предан» табунный жеребец Долды [Erdmann 1857, 713]; Эрлик, карающий в иной жизни [Erdmann 1857, 726]; Бурхан-Ца-ган – «Белый бог», владеющий «алмазно-золотой горой и тремя редкостями» [Erdmann 1857, 714–715]. Доктрина заслуги и перерождения сформулирована почти вероучительно:

  • 2.    Героическая архаика. Под буддийским пластом устойчиво держится добуддийский героический мир. Его ядро – пир и дар: хан “verteilt <…> voll Huld zu einem bunten Hirschhorne Arka und zu einem schwarzen Felle Arsa” [Erdmann 1857, 7121]; водка выступает и наградой, и призом скачки [Erdmann 1857, 729–730]. Его этика – клятва и испытание: клятва дружины под нагайкой Очир-гэрэла [Erdmann 1857, 710–711]; клятва Хонгора карой Эрлика [726]; идеал выносливости (“Nie entschlüpft seinen Lippen ein Ach, wenn er auch hundert Jahre hindurch gemartert würde” [Erdmann 1857, 715]). Его вещный мир – культ оружия и лова: лук из «6 000 сандаловых деревьев» с «100 козьими рогами» [Erdmann 1857, 712], двенадцатихвостый сандаловый аркан с 4 000 богатырей на страже [Erdmann 1857, 712], меч с «32 алмазными остриями» [Erdmann 1857, 715], арканы как оружие обеих сторон [Erdmann 1857, 724, 728]. Его семиотика – знак, вписываемый в тело: клеймо позора и письмо кровью на щеках пленных [Erdmann 1857, 729]. Его сакральность – культ Алтая (“Giebt es einen majestдtischen Platz als das Altaigebirge?” [Erdmann 1857, 727]), вещие сны, ржание-предвестие, дурная примета объезда дворца «со стороны, противоположной солнцу» [Erdmann 1857, 721], и – что особенно показательно – архаические мантические практики: Эрга-Гумбо (Erga Gumbo) (“in 6 Ländern ein berühmter Schulterblatt Wahrsager” [Erdmann 1857, 716], а Алтан-Чееджи – всеведущий старец-прорицатель [Erdmann 1857, 715, 724], фигура, генетически восходящая к сказителю-гадателю. Героический идеал здесь – не праведность, а доблесть и верность: богатырь, вырывающий сандал с корнем и идущий пешим на «войско в 600 000 человек» [Erdmann 1857, 715, 723], и хан, награждающий за службу «тринадцатью желаниями» [Erdmann 1857, 730].

  • 4.    Образ врага. Семантика противника раскрывается через примечание Ф. Эрдмана: “Mangus – eigentlich ein fabelhaftes, wunderbares, böses Wesen <…> Hier hat man dieses Wort nicht von einem besondern Volke, sondern im Allgemeinen in dem Sinne: Ausländer, Barbar zu nehmen” [Erdmann 1857, 709]. Враг, таким образом, – не этноним, а категория инаковости: Замбал-хан, “der starke, wilde, gelbemangusische Chan”, “...hat sieben Reiche verwüstet” [Erdmann 1857, 721–722], есть антипод идеального хана: тот утверждает порядок (“Die weltliche Regierung <...> wie ein Fels”), этот – разрушает его. Вместе с тем враг изображен в том же героическом коде: его шесть богатырей “dem wüthenden Chongor ähnliche Helden” [Erdmann 1857, 724], у них те же арканы, те же кони, та же доблесть; поединок равен и честен. Числовой и цветовой код врага зеркален коду героя (700 000 против 6 012; “die zwölfthürmige nebelgedeckte Stadt” против “gelbbunten, einnem Gemälde ähnlichen Pallaste” [Erdmann 1857, 721]). Конфликт, следовательно, не этнический, а космологический: угон табуна – нарушение космического порядка, и поход за черное море, клеймо, письмо-вызов и награда – его восстановление. Именно поэтому финальное восхваление говорит не о победе над племенем, а о торжестве порядка как такового: “die Regierung ward unbezweifelt fest und ein ewiger Sommer blühte” [Erdmann 1857, 730].

…der, welcher an sie ungesehen glaubt, nach dem Tode immer in dem Reiche der Drei und Dreissig wiedergeboren wird, aber, wer sie gesehen, versteht und in seinem Herzen trägt, unbezweifelt in dem Reiche der Seltenheit der Budd höher als Brama wiedergeboren wird [Erdmann 1857, 709].

Звуковые символы отсылают к молитвенной практике: гудящие склоны Алтая звучат тоном «Мани», а в примечании Эрдман разъясняет: “Mani heisst: Seltenheit. So nennt man auch unter andern die bekannten buddistischen Laute: Om mani pad me chom” [Erdmann 1857, 709].

Восклицание Савра “Giebt es in der Welt einen Herrscher höher als Chu-Tschindamani?” [Erdmann 1857, 727] обращает буддийский символ в эпитет верховной власти; не случайно примечание Ф. Эрдмана переводит соответствующее слово как “Seltenheit, Talisman” [Erdmann 1857, 720]. Даже атрибутика героя буддийски кодирована: «очир» восходит, как отмечает сам Ф. Эрдман в примечании, к санскритскому ваджра, а тибетский обычай тонзуры проступает в портрете Богдо (“Sein kurzes, auf Tibetische Weise den Zopf umwallendes <…> Haar” [Erdmann 1857, 711]). Наконец, формулы начала и конца – “den Glauben der Budd wie die Sonne ausgebreitet” [Erdmann 1857, 710]; “er hat die Weltregierung wie einen Felsen befestigt; er hat den Glauben Budda’s wie die Sonne erhöht; es erstand unsterbliche Ewigkeit; die Regierung ward unbezweifelt fest und ein ewiger Sommer blühte heran” [Erdmann 1857, 730] – замыкают песню о буддийском идеальном царстве.

Важно, что пласты не конфликтуют: песня мыслит их как один порядок. Ключевая формула – политико-религиозная: Джангар «провозгласил себя владыкой четырех стран света <…> утвердил и укрепил свою мировую власть, как скалу, распространил веру будд, как солнце» [Erdmann 1857, 710]. Перед нами эпическое преломление буддийского идеала универсального правителя (чакравартина): хан-богатырь, победивший «ханов, подвластных четырем странам света» [Erdmann 1857, 710], одновременно оказывается распространителем веры. Белый талисман, которым благословляется лоб героя [Erdmann 1857, 721, 726], соединяет буддийское освящение и героическую охрану.

Махакала – хранитель учения – выступает покровителем табунного коневодства [Erdmann 1857, 713]: буддийское божество исполняет функцию, которую в архаической системе имел бы хозяин-покровитель стада. Эрлик, владыка подземного мира тенгрианского происхождения, включен в буддийскую эсхатологию клятвы [Erdmann 1857, 726]. Хормуста-Индра и Бурхан-Цаган сосуществуют в одном пантеоне с Гарудой и дакинями. Этот синтез – живая форма калмыцкой традиции XIX в., и переложение Ф. Эрдмана это наглядно передает.

Мировоззрение песни иерархично: буддийский пласт задает вертикаль (ось мира, небеса Хормусты, перерождение, утопия), героическая архаика – горизонталь этики и сюжета (клятва, пир, оружие, знак, агон); враг включен в тот же код как носитель хаоса. Немецкий текст Ф. Эрдмана, сохраняя формулы обеих систем, оказывается надежным свидетелем того синтеза, которым жила калмыцкая эпическая традиция середины XIX в.

Особую ценность представляет аппарат примечаний Ф. Эрдмана – первый в европейской науке опыт систематического комментария к «Джанга-ру». До него единственный известный европейский отклик на калмыцкий эпос принадлежал Б. Бергманну [Баянова 2026, 461–472], который не сделал какого-либо текстологического или терминологического анализа. Ф. Эрдман создает многослойный комментарий, в котором каждая сноска указывает на этнографическую компетенцию автора и его информаторов, текстологическую практику и этимологическую интуицию.

Ф. Эрдман последовательно объясняет реалии, не имеющие эквивалентов в немецком языке, и делает это с характерной для 1850-х гг. этнографической точностью. Например, олбо (olbo) – “ein mit dicker Watte oder roher Seide gefütterter Chalat, welcher zum Schutz gegen die Pfeile dient” [Erdmann 1857, 716]. Ф. Эрдман не просто дает перевод, а фиксирует функциональное назначение предмета, что превращает сноску в миниатюрную этнографическую справку о защитном вооружении калмыцких воинов.

Этнографические справки дает он и к таким словам, как аркан (Arkan), нагайка (Nagaika), örgö (Örgö) и т.д. Отдельного упоминания заслуживает примечание об арке и арзе [Erdmann 1857, 712]: Эрдман не только переводит термины, но и дает сезонно-хозяйственный комментарий:

Arka bedeutet Stutenmilch Brandtwein, Arsa zweimal destillirten Stutenmilch Brandtwein. Die Wanderhorden hören im Winter auf ihre Kühe und Stuten zu melken; eben deswegen betreiben sie auch dann die Destillirung des Stutenmilch Brandtweins nicht. Dschangar vertheilt aber Brandtwein zu allen vier Jahreszeiten, was eben seinen ungewöhnlichen Reichthum andeutet [Erdmann 1857, 711].

Религиоведческие примечания Эрдмана отражают состояние буддологической науки 1850-х гг. Ф. Эрдман опирается на сведения, доступные ему через А. Бобровникова, и собственные знания. Например, слово мани – определяется как «редкость» (“Seltenheit”), с указанием на мантру Ом мани пад ме хум [Erdmann 1857, 709]. Эрдман здесь следует калмыцкой традиции понимания mani не только как «драгоценности», но и как обозначения сакрального звука. Очир (Otschir) – возводится к санскритскому ваджра, с пояснением, что это “ein Säkelchen, das als Symbol der Gewalt des ältesten Lama dient. Die Abbildung desselben befestigt man auf den Zinnen der Tempel und fürstlichen Palläste” [Erdmann 1857, 710]. Этимологическая цепочка ваджра → очир → Otschir дана верно, хотя семантическое поле расширено за счет включения в него предмета ламаистского культа. При объяснении слова Майдар (Maitar) – дается развернутая справка о пятом, грядущем Будде:

Als Schakemuni auf die Erde herabstieg, liess er diesen Maitar zurück, der zur Zeit noch die Würde eines Bodissats im Himmel, in dem Reiche des Tuschi, bekleidet und in der Erwartung, zu seiner Zeit als Budd auf der Erde zu erscheinen, das Rad der Belehrung für die Himmelsbewohner dreht [Erdmann 1857, 711].

Некоторые толкования Эрдмана наивны с современной точки зрения. Так, отождествление Mangus с «татарами» отражает этнополитический контекст XIX в., тогда как в эпической традиции мангас / мангус – это прежде всего мифологический противник, демоническое существо, а не конкретный этнос. Однако Эрдман тут же делает существенную оговорку: “Hier hat man dieses Wort nicht von einem besondern Volke, sondern im Allgemeinen in dem Sinne: Ausländer, Barbar zu nehmen” [Erdmann 1857, 709] – что демонстрирует его способность различать мифологический и исторический уровни текста.

Текстологические примечания Эрдмана представляют наибольшую ценность для современного эпосоведения, поскольку они фиксируют вариантность, недоступную из основного текста. Эрдман работал с двумя рукописями – Багацохуровской и Хошутовской – и систематически отмечал расхождения.

Наиболее развернутые текстологические примечания даны при описании пира. Эрдман приводит из «другой рукописи» подробное описание пира, отсутствующее в основном тексте: Джангар посылает к богатому Сонгорубу сосуд, “welches, obgleich leer, 10,000 Mann nicht umdrehen können”; Сонгоруб разливает вино в бадью, “welchen 70 Menschen mit vereinter Kraft nicht aufheben können”; но Солонгон “ergreift ihn behend mit drei Fingern, dem grossen, dem Zeigefinger und dem kleinen” – и выпивает, не пролив ни капли. Далее следует натуралистическое описание опьянения:

Ob des Gesanges rissen sie sich die Haut von der Zunge, ob der Kniebeugungen rissen sie sich die Haut von den Knien <…> Von den Krümmungen bei den Kniebeugungen zerrissen die Schösse ihrer Gewänder. Von dem Aneinanderlegen der Füsse wurden die Fusssohlen abgenutzt <…> so entflammten sich ihre grossen Bäuche; ihre Herzen fingen an, neben dem Brustzwerchfell zu schlagen; ihre schwarzgefleckten, tassengrossen Augen verfinsterten sich [Erdmann 1857, 718].

Этот фрагмент – редчайший образец комического, телесного, «низового» регистра в эпосе, полностью отсутствующий в основном тексте. Эрдман не просто фиксирует вариант, но и сохраняет его стилистическую специфику.

Описывая Кай-Шилбана, Эрдман также дает описание его из «другой рукописи», где он характеризуется как “in 6 Ländern bekannte Lügner, der in 7 Ländern berühmte Dieb, der in 8 Ländern wohlbekannte” [Erdmann 1857, 716]. Далее:

Er spricht in der mongolischen Sprache so schön, dass er Alle verblüfft <…> raisonnirt über die fünf Wissenschaften bis zur Vernichtung <…> оbgleich Criminalverbrechen halber eingezogen und in 70 Weltgegenden vor Gericht gestellt, wickelt er sich doch ohne Schwur und Eid heraus [Erdmann 1857, 718].

В итоге получается, что это амбивалентный, трикстерский образ, резко контрастирующий с героическим каноном основного текста. Ф. Эрдман фиксирует его без оценочного комментария, предоставляя материал для будущего анализа.

Эти примечания делают публикацию Ф. Эрдмана не просто переводом, а сравнительным изданием – пусть и в зачаточной форме. Для 1857 г. это был методологически новаторский подход: параллельная фиксация вариантов основного текста и «другой рукописи» предвосхищает принципы критического издания, которые будут разработаны лишь в XX в. В примечаниях присутствует и этимологический слой: например, гипотеза о персидском происхождении имени Джангар. Имя Dschangar выводится Ф. Эрдманом из персидского Dschehangir [Erdmann 1857, 708]. Это первая в европейской науке этимологическая гипотеза о происхождении имени героя. Эрдман формулирует ее осторожно: “wahrscheinlich als eine Zusammenziehung des Persischen” [Erdmann 1857, 708]. Гипотеза войдет в последующую науку как стандартная и будет повторяться, уточняться и оспариваться на протяжении полутора столетий. Важно, что Эрдман не ограничивается констатацией, а прослеживает путь заимствования: персидский → тюркский (татарский, киргизский) → ойратский / калмыцкий. Это демонстрирует понимание контактной зоны, в которой формировался эпос.

Ф. Эрдман не просто публикует текст, но и позиционирует его в иерархии центральноазиатских эпосов. Он прямо сравнивает «Джангар» с двумя другими памятниками:

Er zeichnet sich übrigens nicht durch Reinheit und Schönheit der Sprache aus und steht hinter dem mongolischen Gesser-Chan und der kalmückischen poetischen Erzählung: “Ueber den Feldzug des Ubaschi-Chan-Taidschi gegen die Uiräten” zurück [Erdmann 1857, 708].

Это первое в европейской науке сравнительное суждение о качестве и месте «Джангара» среди других эпических текстов региона. Эрдман признает стилистическое несовершенство текста («не отличается чистотой и красотой языка»), но одновременно утверждает его уникальность: “als ein originelles Erzeugniss des kalmückischen Geistes und als ein lebensvolles Bild der Begriffe und Neigungen des kalmückischen Volkes für eine seltene Erscheinung zu halten” [Erdmann 1857, 708]. Таким образом, Ф. Эрдман вводит в науку двойную оценку: эстетически «Джангар» уступает «Гэсэру», но этнодокументально он незаменим.

Некоторые толкования наивны с современной точки зрения (отождествление мангусов с татарами, прямолинейная этимология без учета промежуточных звеньев), но все они документальны: они фиксируют не только калмыцкий эпос, но и взгляд европейского ученого середины XIX в., впервые столкнувшегося с этим текстом. В этом смысле примечания Ф. Эрдмана не менее ценны, чем сам переведенный текст: они показывают, как европейская наука конституировала «Джангар» как объект исследования.

Таким образом, настоящая статья представляет первый опыт целостного анализа немецкого переложения калмыцкого эпоса «Джангар», выполненного Ф. Эрдманом (1857). Переложение сохраняет макрокомпозицию отдельной песни: рамку («похвала страны» – финальное восхваление), пир-каталог богатырей и два динамических цикла (жребий и стража; угон табуна и поход за черное море), связанных эпической логикой «подготовка – актуализация – награда». Его поэтика – поэтика формулы: устойчивые эпитеты, сравнения, числовые ряды, этикетные сцены и знаки переживают прозаизацию и двойное посредничество. Мировоззрение песни иерархично: буддийский пласт задает вертикаль (ось мира, небеса, перерождение, утопия), героическая архаика – горизонталь этики и сюжета (клятва, пир, оружие, агон); враг включен в тот же код как носитель хаоса.

Переводоведческий анализ показывает: двойное посредничество исказило фонику и транслитерацию, но сохранило композицию, формулу и семантику; примечания Эрдмана представляют самостоятельный памятник монголоведения 1850-х гг., фиксирующий как калмыцкие реалии, так и состояние самой науки. Место публикации в истории джангарове-дения – особое: она открывает европейское знакомство с калмыцким эпосом и одновременно фиксирует состояние традиции до ее академической канонизации.

Анализ показывает: переложение Ф. Эрдмана – не подмена оригинала, а самостоятельный документ эпической трансляции, со своей стратегией (прозаизация при сохранении формулы; экзотизм при разъяснении) и со своим собственным научным слоем (примечания). Таким образом, переложение Ф. Эрдмана – полноценный источник по поэтике и мировоззрению эпоса, возвращение которого в научный оборот обогащает как историю калмыцкой словесности, так и историю ориенталистики XIX в.