Кандид, Сидуан и Медерик: влияние Вольтера на раннее творчество Э. Золя

А.М. Лебешева

Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu

Рубрика: Зарубежные литературы

Статья в выпуске: 3 (78), 2026 года.

Бесплатный доступ

Изучая влияние классиков на творчество Эмиля Золя (1840–1902), исследователи традиционно признают роль О. Бальзака, В. Гюго, Ж. Санд и других, в то время как участие Вольтера в формировании его литературных взглядов практически не рассматривается. Между тем это было отмечено еще в 1865 г. критиком «Отечественных записок» С.С. Дудышкиным в первом в русской публицистике отклике на дебют молодого Золя – сборник «Сказки Нинон» (1864). В нашей статье предпринята попытка анализа параллелей между философской повестью Вольтера «Кандид, или Оптимизм» и «главной повестью сборника» (Дудышкин) «Приключения большого Сидуана и маленького Медерика», до настоящего момента не получавшей достаточного освещения со стороны исследователей. Писатель переосмысляет философские идеи Вольтера, перенося их на реалии Франции времен Второй империи (1852–1870) и изображая Республику (1848–1852) в лице абстрактной Нинон, при этом расходясь с ним в интерпретации острых социальных вопросов. Золя подчеркивает, что для государственного устройства простой, занятый изнуряющим ручным трудом человек, важен так же, как и занятый трудом интеллектуальным. На примере неразлучных с детства силача Сидуана и начитанного Медерика он отмечает необходимость преодоления социальной пропасти между классами, их взаимной солидарности, без которой невозможно построить здорового общества. Проведенный нами анализ позволит расширить представление о раннем творчестве Эмиля Золя, рассмотреть на его примере процесс жанровой трансформации философской повести в XIX в., изучить романтическое начало будущего писателя-натуралиста, а также наметить еще одно направление для исследования Вольтера и его влияния на последующие поколения писателей.

Эмиль Золя \ Вольтер \ «Сказки Нинон» \ «Приключения большого Сидуана и маленького Медерика» \ «Кандид \ или Оптимизм» \ французская литература второй половины XIX в.

Короткий адрес: https://sciup.org/149152209

IDS: 149152209   |   DOI: 10.54770/20729316-2026-3-402

Candide, Sidouan and Mederic: Voltaire’s Influence on the Early Work of É. Zola

While studying the classic’s influence on work of Émile Zola’s (1840–1902) work, researchers traditionally acknowledge the role of A. Balzac, V. Hugo, J. Sand etc., yet Voltaire’s participation in shaping his literary views is rarely considered. It was, however, noted as early as 1865 by S.S. Dudyshkin, a critic for “The Otechestvennye Zapiski” Journal, in the first Russian review of the young Zola’s debut “Tales of Ninon” (1864). Our article aims to analyze the parallels between Voltaire’s philosophical novel “Candide, or Optimism”, and “the main novel of the collection” “The Adventures of Big Sidouan and Little Mederic”, which hasn’t received sufficient attention from researchers until now. The writer reinterprets Voltaire’s philosophical ideas, applying them to the reality of France during the Second Empire (1852–1870), showing the Rebulpic (1848–1852) as an abstract Ninon, while differing from him in his interpretation of pressing social issues. Zola emphasizes that the role of a common hardworking people, performing an exhausting manual labor, is as important to the state as the role of people performing an intellectual one. Using the example of strongmanSidouan and erudite Mederic, inseparable since childhood, he emphasizes the need to bridge the social gap between classes, their mutual solidarity, crucial for a healthy society. Our analysis will allow to expand the understanding of Emile Zola’s early work, examine the process of genre transformation of the philosophical novel in the 19th century, explore the romantic beginnings of the future naturalist writer, and introduce another branch of studying Voltaire and his influence on generations of writers.

Текст научной статьи Кандид, Сидуан и Медерик: влияние Вольтера на раннее творчество Э. Золя

Трудно назвать французского писателя XIX в., литературную деятельность которого не затронули бы отголоски идей Вольтера (1694–1778). Его личность, определившая дух просветительской эпохи, в течение многих лет вызывала полярно противоположные оценки: от «главного действующего лица» [Гюго 1956, 59] XVIII столетия до «журналиста и ничего более» [Гонкур 1964, 412].

Фигура Вольтера продолжает волновать умы и последующего поколения. «Назвать имя Вольтера – значит охарактеризовать восемнадцатый век, – писал В. Гюго в критической статье «О Вольтере». – В литературе Вольтер оставил после себя один из тех памятников, которые не сколько подавляют своей грандиозностью, сколько поражают размерами <…> мы далеки от мысли отрицать гений этого необыкновенного человека» [Гюго 1956, 59–61].

Что касается Эмиля Золя (1840–1902) и поиска истоков формирования его творческой мысли, то такие исследователи, как, к примеру, М.К. Клеман [Клеман 1932], А.И. Гербстман [Гербстман 1964], И.А. Лилеева [Лилеева 1955], традиционно отмечают влияние, которое на автора «Жерминаль» [Zola 1885] оказали французы В. Гюго, А. Мюссе, Стендаль, Ж. Санд и О. Бальзак; согласно А.И. Пузикову, в этот список следует включить англичанина У. Шекспира (см. об этом: [Пузиков 1969, 30]).

Важно понимать, что в вопросе влияния других литераторов на Золя речь чаще всего идет если не о зрелом писателе, то по меньшей мере о уже заявившем о себе авторе «Терезы Ракен» [Zola 1868], «Исповеди Клода» [Zola 1893] и первых романов из цикла «Ругон-Маккары». Действительно, в таком случае острое вольтеровское перо и его утонченную иронию трудно обнаружить среди шума парижских рынков и фригийских колпачков революции со страниц романов главного провозвестника натурализма.

Между тем меньше внимания уделяется первому сборнику Золя «Сказки Нинон» [Zola 1864], однако именно в нем еще прослеживаются следы вольтеровского наследия. Упоминания об этом можно найти у первого в русской прессе рецензента Эмиля Золя критика С.С. Дудышкина [Дудышкин 1865], а много позднее – у В.П. Балашова [Балашов 1960].

Отзыв Дудышкина, напечатанный в 158 томе «Отечественных записок» за январь–февраль 1865 г., мы подробно проанализировали, исследуя первые отклики на Эмиля Золя в русской журналистике второй половины XIX в. (cм. об этом: [Лебешева 2025]). На личности этого критика стоит остановиться подробнее, учитывая, что она осталась за пределами интереса многих современных исследователей.

Степан Семенович Дудышкин (1820/21–1866) на протяжении почти 15 лет (с 1852 г.) выступал ведущим критиком «Отечественных записок», позже – фактическим редактором наравне с А.А. Краевским, а среди его друзей и близких знакомых были такие громкие в литературной среде имена, как А.Ф. Писемский, И.С. Тургенев, И.А. Гончаров и другие (cм. об этом: [Русские писатели 1992, 194]). Его ранние статьи «Сочинения Фонвизина» [Дудышкин 1847], опубликованные в «Отечественных записках», получили оценку В.Г. Белинского, обратившего вынимание на его «знание дела» [Белинский 1848, 42] и умение избегать таких распространенных для критиков недостатков, как многословность и рассуждения «некстати о предметах, вовсе чужеродных разбираемой книге» [Белинский 1848, 43].

Однако имя Дудышкина никогда не стояло наравне с В.Н. Майковым, А.А. Григорьевым, Д.И. Писаревым и другими, не говоря, конечно, о самом В.Г. Белинском. Даже удачные его публицистические работы были встречены умеренно, с пометкой «вполне», а не «блестяще» или «талантливо»: он «вполне владеет своей мыслею», «вполне знакомит читателя с предметом, о котором пишет» [Белинский 1848, 43].

Его дальнейшая публицистическая деятельность и вовсе упрочила за ним имидж весьма посредственного критика среди как его современников, так и более поздних исследователей. Как отметила профессор Г.В. Зыкова в статье «Зачем был нужен Степан Семенович Дудышкин», «репутация Дудышкина похожа на репутацию всей журналистики конца 1840-х – начала 1850-х гг. Это время для нас как бы выпало из истории если не литературы, то критики уж точно, это “мрачно семилетие”» [Зыкова 2004, 73].

Можно сказать, что во многом виной этому стала его статья «Пушкин – народный поэт» [Дудышкин 1860], взволновавшая литературную общественность резким подходом к творчеству великого поэта и обвинением его в так называемой «ненародности». «Мы все называем Пушкина народным писателем, а между тем сколько до сих пор известно, – писал Дудышкин на страницах «Отечественных записок», – ни один собиратель народных песен и сказок не встретил в народе пушкинского стиха. Народу до сих пор чужд Пушкин» [Дудышкин 1860, 58].

Трудно сказать, хотел ли Дудышкин найти новую оптику для переосмысления пушкинского наследия или надеялся эпатировать круг читателей, тем самым сделав себе имя радикального, смелого критика и обозначив уход «Отечественных записок» от парадигмы Белинского. Но нет ничего удивительного в том, что впоследствии Ф.М. Достоевский ссылался на это сочинение Дудыш-кина не иначе как «чудовищная статья о Пушкине» [Достоевский 1861, 167], отмечая при этом, что после ухода Белинского «наступила в “Отечественных записках” такая засуха, что страх вспомнить об этом времени» [Достоевский 1861, 166], а русская критика второй половины XIX в. – «пошлеет и мельчает» [Достоевский 1861, 165]. А.А. Григорьев, не скрывая насмешки, едко писал, что в размышлениях «почтенного критика “Отечественных записок”» [Григорьев 1861, 104] о народности мало что можно назвать истинным. Позднее критик С.А. Венгеров и вовсе относил Дудышкина к «людям, заимствующим свои идеи у других» [Венгеров 1886, 591], а его публицистическую деятельность характеризовал «сектантской тупостью» и «партийной недобросовестностью» [Венгеров 1886, 592].

Несмотря на неприязненное к нему отношение со стороны других критиков, поздний публицистический вклад Дудышкина нельзя назвать совершенно малоуспешным. Известно, что именно Степан Семенович первым откликнулся на творчество начинающего тогда Л.Н. Толстого [Дудышкин 1852], отметив, что «нельзя не поздравить русскую литературу с появлением нового замечательного таланта» [Дудышкин 1852, 85]. В рассматриваемой нами рецензии на «Сказки Нинон» им же был подчеркнут «самобытный талант» Эмиля Золя [Дудышкин 1865, 226] (cм. об этом: [Лебешева 2025, 96]).

Критическая зоркость или удачное стечение обстоятельств, но С.С. Дудышкину удавалось опередить других публицистов, когда речь заходит об отклике на появление новых писателей в толстых журналах. Для начинающего писателя удачей станет возможность выбиться из безликого ряда ничем не примечательных имен, а признание его таланта со стороны рецензента случается еще реже. И ввиду этого во всей своей неоднозначности фигура критика стала ключевой для нашего исследования. Неоспоримо, что бóльшую роль в популяризация Золя в России сыграли М.М. Стасюлевич, И.С. Тургенев и журнал «Вестник Европы», но именно С.С. Дудышкин стоял в самом начале этого пути.

Итак, «Contes à Ninon», в журнале переведенные как «Рассказы для Нинон», – это первая ступень, обозначившая восхождение молодого писателя к литературной славе. Тогда, задолго до основания натуральной школы, Золя еще пользовался оптикой романтизма, показывая действительность Второй империи через призму грез, волшебства и аллегорий. Об этом пишет и В.П. Балашов: «Первоначально сборник сказок был задуман в духе романтического противопоставления мечты уродливой реальности» [Балашов 1960, 599].

Именно это заключительное произведение Дудышкин называет «главной повестью сборника» [Дудышкин 1865, 226] и отмечает, что оно «напоминает отчасти философские повести Вольтера; в ней много намеков на общественные уродливости нашего века и много злой, но изящной сатиры» [Дудышкин 1865, 226].

Исследуя первую русскоязычную рецензию на творчество Золя, нельзя не уточнить, что отношение русской интеллигенции к французскому философу было непостоянным и могло полярно перемениться в зависимости от политических веяний: ко второй половине XVIII в. Вольтер успел стать «символом передовой интеллектуальной культуры Запада» [Майданский 2019, 94], а его идеи – лечь в основу «модного вольтерьянства» [Нечкина 1948, 68], пускай по своей сути и поверхностного; Великая Французская революция же вынудила «перепуганную аристократию отрекаться от своего кумира и поспешно выносить бюсты Вольтера из дворцовых зал и кабинетов на чердак» [Нечкина 1948, 76], а «“вольтерьянство” закрепилось в речи как бранное слово» [Май-данский 2019, 95].

Отпечаток «вольтеризма» уходящей эпохи можно проследить и в критическом отделе «Отечественных записок». В рецензии 1864 г. короткая, но емкая отсылка к Вольтеру не только подчеркивает неподвластность времени философских размышлений об обществе, морали и природе человека, но и указывает на укрепление демократический веяний и идей в публицистике.

На русском языке (без указания переводчика) «Приключения большого Сидуана и маленького Медерика» опубликовали впервые в журнале В.И. Сахаровой «Библиотека для чтения» (1875–1885) в февральском номере за 1875 г. Для подлеющего сравнительного анализа с «Кандидом, или Оптимизмом» Вольтера был выбрана поздняя редакция перевода Ф. Сологуба с изменениями, внесенными Э.Л. Линецкой при подготовке соответствующего тома серии «Библиотека всемирной литературы» [Вольтер 1971]. Относительно оригинала 1909 г. (Первая публикация с опечатками и ошибками в передаче тех или иных выражений) и составленным Ф.Д. Батюшковым том БВЛ 1919 г. (Где в основном правилась грамматика и орфография) именно версия Линец-кой считается эталонной для последующих изданий (см. об этом: [Заборов 2011, 88, 90]).

Главные герои «Приключений…» – друзья с самого рождения, несмотря на гиперболизированную разницу в росте (Первый был высотой с тополь, второй – со спаржу). Сама аллегория великана-Сидуана, простодушного, глупого, но сильного и смелого, и крошки Медерика, слабого, способного забраться в ухо своего товарища и шептать ему нужные указания, означает неоднородность единого народа – рабочего класса и интеллигенции. «Они были оба умны и сильны, так как они никогда не покидали друг друга» [Золя 1875, 6], – еще в предисловии к повести обозначил свою мысль Золя, напрямую связанную с социокультурной и общественно-политической ситуацией во Франции 1860-х гг.

Интересно отметить, что при переводе рассуждений некоего ученого об удивительной природе дружбы Сидуана и Медерика был упущен один небольшой, но весьма значительный для этой самой мысли нюанс. «Они одно и то же существо в двух видах; такого, если я не ошибаюсь, определение этих двух друзей» [Золя 1875, 5]. В оригинале это звучит следующим образом: «Ils sont un même être en deux êtres différents; et c’est, si je ne me trompe, la définition des amis parfaits» [Zola 1864, 177], где последнюю часть можно дословно перевести как «определение идеальных друзей», не имея в виду некий частный пример. То есть, уже в самом начале повести по представлениям Золя идеал, к которому обществу Франции необходимо стремиться, заключается в гармонии между интеллигенцией и рабочим классом и в признании того, что фундаментальные различия между людьми попросту невозможны.

Как таковая сюжетная линия в «Приключениях…» отходит на второй план, становясь лишь фоном, что характерно для классической философской повести. Законы вымышленного мира, кажущегося, но не являющегося знакомой нам Францией, не соответствуют реальным, а все фантастическое и абсурдное подчинено первостепенной задаче – испытанию и иллюстрированию философской идеи, вплетенной Золя в повествование.

Сама отправная точка приключений двух друзей служит для подчеркивания непреодолимой пропасти между классовым сознанием и их потребностями. «Я думаю о нашем будущем и нахожу, что мы им слишком пренебрегаем. Жизнь, мой милый, состоит не в том, чтобы есть вкусный картофель и одеваться в великолепные меха. Надо составить себе имя в свете, устроить положение <…> дело в том, что нам надо как можно скорее покинуть эту страну, слишком для нас тесную» [Золя 1875, 12], – так объясняет Медерик Сидуа-ну, тем самым положив начало их символическому путешествию.

С одной стороны, внешняя форма «Приключений…» действительно может напомнить взыскательным читателям философские повести Вольтера, а если точнее – «Кандида, или Оптимизм». Герои, претерпев ряд злоключений, оказываются в волшебной стране, а после, вернувшись домой, приходят к выводу, что нет ничего лучше возделывания родной земли. Однако при более подробном изучении становится ясно, что это единственное общее, что есть между этими двумя повестями.

Утопия у Вольтера предстала в образе Эльдорадо, лишенного, впрочем, колорита Южной Америки, где, согласно легендам, затерялась эта мифическая страна. По дорогам, где драгоценные камни разбросаны подобно грязи, ездят вполне узнаваемые европейские экипажи, царь живет во дворце, при котором трудятся математики, физики и инженеры, а дети ходят в сельскую школу, и от обычных провинциальных детишек их отличает только золотая ветошь вместо одежды. Разве что, как выяснили Кандид и его слуга Какамбо, в этой дивной стране нет ни парламента, ни суда, ни тюрем – они просто не нужны этим счастливым людям.

Это вполне реальное государство, куда можно попасть, преодолев кольцо неприступных гор. Герои следуют руслу реки, которая, как известно, «всегда ведет к какому-то обитаемому месту» [Вольтер 1971, 443].

В качестве аллегории для несбыточной мечты об идеальном государстве Золя выбрал Царство Счастливых. В отличие от Вольтера, попасть туда сложнее: по словам безумного поэта, «Царство Счастливых, сударь, везде и нигде. Те, которые ищут его, как земного царства, с городами и деревнями, проведут целую жизнь рядом с ним, никогда не открыв его. При всей своей обширности, оно занимает очень мало места. <…> – Я говорю вам, что все равно, в какую сторону. Дайте я вас проведу. Прежде всего закройте глаза <…> Опустите ногу <…> Так! Теперь, господа, вы в Царстве » [Золя 1875, 107] .

Вольтер предлагает вполне логичное объяснение, отчего в Эльдорадо до сих пор не ступала нога европейского человека; Золя же сразу дает понять, что лишь слабоумные будут полагать, будто счастье находится в каком-то отдельном от нашего обычного мира месте, абстрактном, но путем хитроумных манипуляций достижимом.

Между тем главное различие двух этих утопий гораздо глубже, нежели разница в расположении на карте. Вольтер населил Эльдорадо людьми достойнейшими из достойных, у которых один бог и нет противоречий. «– О, чудовища! – воскликнул Кандид. – Такие ужасы творят сыны народа, который пляшет и поет! Поскорее бы мне выбраться из страны, где обезьяны ведут себя, как тигры. Я видел медведей на моей родине, – людей я встречал только в Эльдорадо» [Вольтер 1971, 466]. Во внешнем мире за вершинами высочайших скал живут в лучшем случае отдаленные подобия людей, в худшем же – это злобные и кровожадные звери.

Жителям Эльдорадо чуждо разнообразие мнений: «…все мы придерживаемся одинаковых взглядов и не понимаем, что такое ваши монахи» [Вольтер 1971, 447]. Это преподносится как благо, и «обезьянам» со всего остального мира определенно есть чему поучиться.

Что же касается Царства Счастливых, то все в нем наоборот: там свое существование влекут «какие-то странные животные» [Золя 1875, 109], «люди, переставшие быть людьми» [Золя 1875, 70]. Личные качества и особенности неважны – «из этой справедливой мысли произошло скромное общество, немного монотонное с первого взгляда, не обладающее знаменитыми отдельными личностями, но восхитительное в общем, не питающее никакой ненависти, составляющее настоящий народ, в истинном значении этого слова» [Золя 1875, 70].

Особое место в этом Царстве занимает Образцова школа, созданная сердобольной королевой Примеверой для местных животных, понимающих человеческую речь. Кормятся они лишь молоком, «пищей очень нравственной, легко сваримой и смягчающей нравы» [Золя 1875, 111], в котором Золя упрятал аллегорию для контроля общественного мнения, попыток государства отгородить его от массовых волнений. За три месяца такой диеты зверье начало голодать, а одно лишь упоминание молока вызывает у них приступ тошноты.

В попытке сменить этот продукт на что-то одинаково полезное,жи-вотные пытаются держать совет в Образцовой школе, и Лев предлагает мясо.

Овца, которая, очевидно, и станет первым кушаньем, опасаясь за свою жизнь и положение в общине («Оспаривание мнения сильных есть большой риск, особенно когда они говорят во имя братства» [Золя 1875, 113]) настаивает на травяной пище. Там, где действительно нужно достичь согласия и мира, неприученные к диалогу животные поднимают гвалт, а затем устраивают настоящую бойню, вцепившись друг другу в глотки.

Перед Сидуаном и Медериком развернулась мрачная сцена: «Образцовая Школа получила в результате самое полное единство, какое только можно себе представить, состоящее в том, чтобы соединиться душой и телом с ближним» [Золя 1875, 117]. Обезумевшие от голода и попыток вести себя цивилизованно, сильные животные безжалостно сожрали слабых.

Таким образом, при внешнем сходстве формы философской притчи и использовании иронии не как приема, но как инструмента для раскрытия идейного смысла повести мы видим, что Золя, как автору XIX в., далекому от утопий Просвещения, претят многие идеи Вольтера, в частности общественное единство и равенство умов в том смысле, в каком тот преподнес это в «Кандиде». Утопия невозможна, и это к лучшему. Каждый член общества важен своей уникальностью, и вовсе не нужно ждать, когда «породы перестанут существовать и у всех животных будут одни мысли, одни вкусы и одни интересы» [Золя 1875, 110].

Интересно, что писатель и в дальнейшем своем творчестве будет прибегать к сравнению глупых, пустых, безвольных людей, живущих низменными страстями и инстинктами, со зверьми, как, например, в романе «Тереза Ракен».

Иными словами, для Вольтера его утопия – это практически в буквальном смысле рай («Дьявол вмешивается во все дела этого мира, <…> бросив взгляд на этот земной шар, или, вернее, на этот шарик, я пришел к выводу, что господь уступил его какому-то зловредному существу; впрочем, я исключаю Эльдорадо» [Вольтер 1971, 455]). Золя сразу уточняет: «…Царство Счастливых не было раем с медовыми и молочными реками, но это была страна нежного света и святого спокойствия» [Золя 1875, 108]. В этом принципиальное различие двух философских повестей.

По дороге к городу Суринам Кандид и Какамбо встретили чернокожего раба, изувеченного своим хозяином. «…голландские жрецы, которые обратили меня в свою веру, твердят мне каждое воскресенье, что все мы – потомки Адама, белые и черные. – поделился он с путниками. – Я не силен в генеалогии, но если проповедники говорят правду, мы и впрямь все сродни друг другу. Но подумайте сами, можно ли так ужасно обращаться с собственными родственниками?» [Вольтер 1971, 451]

Обличая несправедливость рабовладельческого режима, Вольтер апеллировал как к философии, так и к библейскому учению. Он подчеркнул, что различия в цвете кожи не могут служить основанием для дискриминации хотя бы потому, что все люди принадлежат к единому роду, идущему от Адама с самой зари человечества. В таком контексте этому суждению можно дать две возможные интерпретации. Первая состоит в том, что принадлежность к той или иной расе не может играть никакой существенной роли, поскольку все люди происходят от общего предка, а значит, и в самой своей сути равны.

Вторая – это что сам первый человек, созданный по подобию Божьему, вовсе не обязательно имел светлый оттенок кожи.

Золя же шагнул еще дальше в этих размышлениях. Во время их приключений Медерик рассказывал Сидуану (или, как это указано в названии главы, «популяризировал») о географии, астрономии, философии и других науках, не обходя стороной антропологию. Несмотря на грубоватую трактовку научной концепции существования основных рас («Главных человеческих племен четыре: черное, красное, желтое и белое. Конечно, существуют и промежуточные оттенки» [Золя 1875, 88]), в дальнейших рассуждениях Медерика было не просто зерно мысли Вольтера, но прямое ее развитие, настолько провокативное, что приведенный далее фрагмент из оригинальной публикации был полностью вычеркнут из русского перевода. Издатели не могли не понимать, что духовная цензура не пропустит подобное в печать.

«Есть один вопрос, единственный, что я хотел бы сегодня подробно рассмотреть, который первым встает перед человеком, желающим достойно говорить о науке. Этот вопрос таков: был ли Адам белым, желтым, красным или черным? Если я утверждаю, что он был белым, ведь я и сам белый, я не смогу объяснить удивительные перемены цвета, произошедшие у моих братьев. Несомненно, они сами создали своего праотца по образу и подобию, и, размышляя обо мне, они так же озадачены, как и я. Стоит признаться, это вопрос непростой. Зарабатывающие на жизнь высокой наукой сочли бы это различным влиянием климата и пищи, сотней чудесных витиеватых причин, которые трудно предвидеть и понять. Я же, с другой стороны, просто занимаюсь популяризацией науки, и ты поймешь меня без труда. Мой дорогой, если сегодня мы видим людей четырех цветов: черного, красного, желтого и белого, то это потому, что Бог в первый день создал четырех Адамов: одного белого, одного желтого, одного красного и одного черного» [Zola 1864, 273–274] (перевод мой – А.Л. ].

Нет ничего удивительного, что этот отрывок «Приключений…» с дерзким переосмыслением Ветхого Завета не дошел до русского читателя. Сама идея, что единовременно был создан не один первый человек по имени Адам, а целых четыре, скорее похожа на усмешку над сторонниками идеи превосходства одного оттенка кожи. Золя и здесь использовал абсурд первостепенно для того, чтобы подсветить жизненную истину: вероятнее того, что в райском саду жило четыре совершенно разных Адама, будет принятие общечеловеческого равенства без споров о первостепенности одной расы.

Высшую и безусловную ценность человеческой свободы Вольтер и Золя показали не только с философской и этической точек зрения: в своих повестях они использовали призму теологии, подчеркивая, что в каждом человеке, вне зависимости от цвета кожи, происхождения и рода деятельности, заключена божественная искра.

Также стоит внимательнее присмотреться к концовкам произведений. И у Золя, и у Вольтера герои так или иначе приходят к тому, что лучше всего заниматься простым крестьянским трудом, вспахивая землю и возделывая сад. Однако и здесь кроется еще одно важное отличие между воззрениями этих двух писателей.

В повести Вольтера добродушный старик-фермер, встречающий свою старость в окружении своих счастливых детей и вкусной еды

(своего рода крохотная утопия), делится мудростью с Кандидом: «…при-знаться, никогда не знал имен никаких визирей и муфтиев. И о происшествии, о котором вы мне говорите, не имею понятия. Я полагаю, что вообще люди, которые вмешиваются в общественные дела, погибают иной раз самым жалким образом и что они этого заслуживают. Но я-то нисколько не интересуюсь тем, что делается в Константинополе; хватит с меня и того, что я посылаю туда на продажу плоды из сада, который возделываю» [Вольтер 1971, 488].

Выходит, что простому народу нечего совать нос в общественную жизнь страны и не стоит заглядывать куда-то дальше края своего вспаханного поля. Вольтер, весьма типичный представить буржуазного сословия своего времени, довольно четко дает об этом понять.

Обратимся же к Золя: в его «Приключениях…» овца, которая, пересилив себя, попыталась как-то повлиять на мнение «сильного», все так же оказалась съеденной: даже если вопрос касается твоей жизни – ты, будучи «слабым», не имеешь право высказаться на этот счет. Конечно же, в настоящем цивилизованном обществе, а не в утопичной Образцовой школе, такого, по мнению Золя, не может быть.

Интересно, как отражают друг друга завершающие диалоги обоих произведений.

В «Кандиде…» после разговора с фермером Панглос и Мартен делились своими размышлениями:

Когда человек был поселен в саду Эдема, это было ut operaretur eum, – дабы и он работал. Вот вам доказательство того, что человек родился не для покоя.

– Будем работать без рассуждений, – сказал Мартен, – это единственное средство сделать жизнь сносною [Вольтер 1971, 489].

Заключительный вывод в финале повести делает сам Кандид: «…надо возделывать наш сад» [Вольтер 1971, 489].

У Золя же с первого взгляда похожая мысль выражена так:

– <…> Скажи мне, брат Медерик, где мудрость?

– Мой милый, – отвечал Медерик, – возьми за́ступ [Золя 1875, 127].

Разница заключается в том, что труд Золя описывает как самое лучшее, что может делать человек своими руками: «… будущие земледельцы станут изумляться, проходя по этим полям. Видя их вечное плодородие, они будут говорить: тут работал некогда король Сидуан. Я предсказал тебе, мой милый, что твои руки будут королевскими руками, руками работника, самыми редкими и лучшими, какие только существуют» [Золя 1875, 123–124]. И если поддаваться той самой «звериной натуре» ради низменных потребностей, то любой человек так же, как настоящий король, может оставить после себя целое наследие. Несмотря на воспевание Вольтером свободы и просвещения, такую риторику нельзя встретить в его творчестве.

Заключение

Итак, идеи Вольтера, во многом сформировавшие интеллектуальную парадигму XVIII в., безусловно, требовали переосмысления с учетом реалий XIX столетия. Именно это и сделал Золя в своей философской повести: заимствовав традиционную фабулу и приключенческий мотив, начинающий писатель показывал, как французское общество десятилетиями продолжало сталкиваться с одними и тем же вызовами: разрушительными и по сути своей бессмысленными войнами, неуправляемыми силами природы, социальными проблемами и так далее.

Судьба Золя впоследствии была неразрывно связана с Вольтером, и их имена часто обозначались друг подле друга. Так, участие обоих писателей в судебных процессах часто подчеркивалось разными исследователями. Об этом писали и современники Золя, как, например, в февральском номере журнала «Мир Божий» за 1898 г.: «Вмешательство Золя в дело Дрейфуса, наделавшее столько шума, естественно должно было напомнить о другом знаменитом вмешательстве – о вмешательстве Вольтера в дело Калласа» [Фаль-р 1898, 42]. В 1897 г. на страницах газеты «Новое время» А.С. Суворин колко отметил, как «…лавры Вольтера не дают спать Эмилю Золя» [Суворин 1897, 2]. Написано это было в контексте обсуждения знаменитого дела Дрейфуса, и автора «Маленьких писем» не устраивала позиция писателя, призывавшего молодежь не «учиться и не пускаться ни в какие политические манифестации» [Суворин 1897, 2], а, наоборот, выступать за защиту капитана.

Удивительным совпадением стало и то, как Золя даже сотрудничал с газетой под названием «Le Voltaire» («Вольтер») (см. об этом: [Пузиков 1969, 268]) – республиканским изданием, выпускавшимся Орельеном Шоллем в Париже с 1878 по 1930 гг. [См. об этом: Le Voltaire 1878, 1].

Однако литературные параллели проводились между двумя писателями нечасто. Наш анализ показал, что это может представлять собой отдельное направление для исследования ранних работ Эмиля Золя для более комплексной рецепции его творческого наследия, а также позволит рассмотреть на его примере процесс жанровой трансформации философской повести в XIX в. Помимо этого, нами было подчеркнуто место критика во многом несправедливо забытого С.С. Дудышкина в литературном процессе XIX в. Многое о нем было уже описано некоторыми исследователями, но нами было выделено не только его предложение сопоставить творчество молодого писателя с Вольтером, но и значение для популяризации Эмиля Золя в России в целом.

Впрочем, как писал И.И. Эренбург, важно помнить одно: «Да, Золя не Вольтер, и все мы не Вольтеры, но бывают в жизни такие стечения обстоятельств, когда упрек, что мы не Вольтеры, уместен менее всего» [Эренбург 1996, 219].