Кавказ как топос русской литературы: типология литературных путешествий (по страницам отечественной поэзии и беллетристики ХХ - ХХI веков)

Став в первой половине ХIХ в. главным литературным топосом русского романтизма, будучи востребован в этом качестве и в ХХ сто-летии ¹ Кавказ до наших дней остаётся Меккой русских поэтов, писателей и читателей - обладателей литературоцентричного сознания и менталитета.

Наша задача - определить главные интенции литературного восприятия Кавказа, обозначив основные типологические модели литературных путешествий на Кавказ русских поэтов и писателей ХХ–ХХI вв.

Задуманные и предпринятые литературные путешествия могут быть подразделены на четыре основных типа: экскурсия, паломничество, бегство, возврат.

Модель «экскурсии» на Кавказ заложил В. В. Маяковский («Тамара и Демон», 1924), блистательно выступив в роли праздно любопытствующего столичного поэта-пролетария уровня Ивана Бездомного: От этого Терека в поэтах истерика. / Я Терек не видел. / Большая потерийка. / Из омнибуса / вразвалку / сошёл, / поплевывал / в Терек с берега, / совал ему / в пену / палку. / Чего же хорошего? / Полный развал! / Шумит, / как Есенин в участке. / Как будто бы / Терек / сорганизовал, / проездом в Боржом, / Луначарский» [16, т. 3, с. 68].

Тенденция оказалась плодотворной. Молодая «поэтесса» Катя Карпович («На минеральных живительных водах», 2013) примеряет на себя роль современной княжны Мери: «Под Пятигорском, где мамочкам отдых, / дочкам стаканчик, старинный романчик, / долго ищу я, балда, поэтесса, тень человека с кривыми ногами / и, получив в грудь отрыжку железа, / воду железную пью стаканами» [10].

Измельчание налицо. Базаровская само-ирония Маяковского скрывала его романтическую сущность, неожиданно и неизбежно пробуждающуюся здесь, среди теснин и хребтов: «Хочу отвернуть заносчивый нос / и чувствую: стану на грани я. / Овладевает мною гипноз / воды и пены играние…» [16, т. 3, с. 68].

Катя Карпович праздное любопытство не изображает. Именно оно и заставляет ее обозревать местные достопримечательности, главная из которых – поручик с печальными глазами (для нее – с кривыми ногами) – ну-ка, где он тут? Тень не материализуется - недостаёт для этого ни голоса, ни страсти, ни масштаба личности «экскурсантки». Да и потребности, собственно, нет. К перевоплотившемуся в «нового Демона» Маяковскому «Лермонтов сходит, презрев времена»; героине К. Карпович, которой «всё уж понятно в юные лета» [10], поэт не является.

Возможно, это и к лучшему.«Экскурсан-ты» идут потоком, и массово растиражированная сюжетная коллизия Маяковского о нисхождении в современный мир Лермонтова теряет оригинальность и убедительность. «Прилежно говорят экскурсоводы / о зависти, о ссоре роковой, / О творческом пути певца свободы, / Оборванном злодейскою рукой…» «Но глядя на венок из бронзы тяжелой, / На лиру, победившую века, / Всё чудилась мне белая фуражка, / Забытая на склоне Машука» (А. Коваленков. «Лермонтов в Пятигорске», 1954) [11, с. 24]. «Рассказу гида живо все внимают. / А я всё жду – начнутся чудеса… / Спокойно Лермонтов сойдет к нам с пьедестала / и сам стихи начнет для нас читать» (И. Бжиская. «У памятника Лермонтову», Пятигорск, 2002) [2].

Вослед и «в пику» Маяковскому пишет в 1924 г. стихотворение «На Кавказе» С. Есенин. Мотивация собственного появления здесь изначально иная, хотя не вполне ясна самому лирическому герою: «А ныне я в твою безгладь / пришел, не ведая причины: / Родной ли прах здесь обрыдать / Иль подсмотреть свой час кончины» [7, с. 142]. Смутная потребность приводит его сюда, где «Пушкин в чувственном огне / Слагал душой своей опальной: / «Не пой, красавица, при мне / Ты песен Грузии печальной»; где лечил свою тоску и «был пулей друга успокоен» Лермонтов; где «спит под плач зурны и тари» Грибоедов. Его приезд сюда – смесь паломничества и бегства от «зол и бед» столичной жизни. Желание очиститься и обрести новое поэтическое дыхание и голос движет им. Он просит Кавказ: «Ты научи мой русских стих / Кизиловым струиться соком. / Чтоб, воротясь опять в Москву, я мог прекрас- нейшей поэмой / Забыть ненужную тоску / И не дружить вовек с богемой»[7, с. 144].

Подобно Есенину, за год с небольшим до добровольного ухода пишет стихотворение о Кавказе Борис Рыжий. «Господи, только не сразу / финку мне всаживай в грудь. / Дай дотянуть до Кавказу. / Дай сочинить что-нибудь» [21, с. 375–376].Вспоминает он, в отличие от Есенина, предшественника «маргинального», чьё имя, в отличие от Лермонтова, Пушкина, Грибоедова, Марлинского, не стало литературной эмблемой Кавказа: «Яков Петрович Полонский / пишет стихи про Кавказ» («Тонкой дымя папиросой», 1999). А в подтексте ещё два имени, краса и гордость грузинской поэзии – Николоз Бараташвили и Галактион Табидзе («Цвет небесный, синий цвет полюбил я с малых лет» (Н. Бараташвили) [5, с. 186]; «Мчатся кони, кони, кони на Вселенском ипподроме, / Мчатся синие фантомы по разомкнутым кругам» (Г. Табидзе) [23, с. 192]);«Тон-кие черные кони / в синие прут облака» (Б. Рыжий) [21, с. 375–376].

Кавказ не спас, не обезболил. Но и просили поэты не о жизни - о творчестве. Эта просьба была исполнена. С. Есенин, как и стремился, создал в 1925 г. поэму «с большой эпическою темой» «Анна Снегина». Б. Рыжий в 1994 г. получил «Антибукера», а в 2000-м выпустил свой единственный прижизненный сборник «И всё такое…».

Ведомая «Тоской по Лермонтову» (стихотворение 1964 г.), совершает литературное паломничество в Грузию Б. Ахмадулина. Она пытается духовным зрением увидеть, «где он стоял? Вот здесь, где монастырь / Еще живет всей свежестью размаха, / Где малый камень с легкостью вместил / великую тоску того монаха...» [1, с. 408]. В отличие от Есенина, ее мольба очищена от собственных творческих притязаний, обращена только к Лермонтову: «Стой на горе! Не уходи туда, / Где только-то! – Через четыре года / Сомкнется над тобою навсегда / Пустая, совершенная свобода! / Стой на горе! Я по своим следам / Найду тебя под солнцем, возле Мцхета. / Возьму тебя всем зреньем, не отдам, / И ты спасён уже, и вечно это» [1, 409].

Перекликаются с ахмадулинским «поиском глаза» строки «паломнического» сти- хотворения Вл. Смирнова «Светлая тень Лермонтова», 2010-е гг.: «Здесь он стоял в сиянье голубом, / Душа собой вершину продолжала…»; «Я исходил подножье Машука…» [22].

Здесь даже дышится по-особому: «этот горский, этот лермонтовский воздух / Наподобие господнего подарка» (О. Ермолаева, 1997) [6]. «Тут надышаться всласть никак нельзя – / Так поэтичен воздух Пятигорска» (В. Смирнов) [22].

Но не всегда попытка проехать по «святым местам», повторяя маршрут Лермонтова, приводит к желаемому духовному просветлению. В стихотворении С. Бодруновой «Я ехал на перекладных из Тифлиса» (2005), она превращается в дорогу разочарований. В себе, в исторической и современной действительности, чью пошлость и неприглядность так резко оттеняет создававшаяся здесь большая литература. «Пусть пишет Печорин – / Бумаги в дороге размокли, размякли, / И жалкие люди ютятся по саклям, Живут и не ведают слова «не так ли», / Зигзагов позерства, фатальных пентаклей...», «Один над стремниной, ни конный, ни пеший, / Ублюдок режима, осколок имперский, / Рассказчик, узнавший из авторских версий, / Что кто-то умрет, возвращаясь из Персий… / Куда? – Неизвестно куда». [3]. Лермонтовский трагизм усугубляется пушкинским - о нём напоминает не только реминисценция из стихотворения «Кавказ», но и аллюзия на финал «Осени»: «Плывет… Куда ж нам плыть?» [20, т. 3, с. 248] ² .

Потребность бегства на Кавказ как иллюзорную надежду на освобождение сформулировал для себя и «диссидентов» последующих имперских эпох сам Лермонтов: «Быть может, за стеной Кавказа сокроюсь от твоих пашей…» [14, с. 213]. Этот импульс лег в основу сюжета лучшего историко-фантазийного романа Б. Ш. Окуджавы «Путешествие дилетантов» (1978), показавшего, между прочим, типологическое сходство николаевского и советского тоталитаризма в их отношении к интеллигенту-одиночке – герою и изгою времени.

Главный герой романа, князь Сергей Мятлев, потрясенный гибелью двух друзей-поэтов – ссыльного вольнодумца в стычке с горцами (А. А. Бестужев-Марлинский) и «злого и насмешливого гения» на дуэли (М. Ю. Лермонтов), «выпадает» из светского круга – общества – государства, лишающего его права и надежды на автономное существование. Невыносимость несвободы, ее несовместимость с жизнью вынуждают Мятлева и его возлюбленную Лавинию бежать по маршруту, указанному друзьями: поручиком Амираном Ами-лахвари (авторским двойником) и тем, другим – погибшим «насмешливым гением». Они надеются «укрыться» в краю лермонтовском, окуджавовском, благословенном, где «друзей созову, на любовь своё сердце настрою, а иначе зачем на земле этой вечной живу» (Б. Окуджава. «Грузинская песня», 1967) [17]. Именно эту надежду Д. Быков называет верной приметой дилетантизма. «Дилетант – это тот, кто надеется сбежать от государственного гнета в Кавказский рай, в личное счастье, в имение; вообще дилетант – тот, кто надеется!» [4]. Иллюзия в очередной раз разбивается: за стеной Кавказа физически укрыться нельзя. Единственная возможность для «усталого раба» – иной побег: «в обитель дальнюю трудов и чистых нег» [20, т. 3, с. 258].

Часто такой обителью становится… Кавказ. Не реальный – литературный. Где «Берег – письменный стол. Море – чернильница» (В. Каменский. «Прибой в Сухуме», 1922) [9, с. 125].

Наличие двух Кавказов – для «нас» и для «них» – осознают в стихах Б. Ахмадулина и С. Бодрунова. Первая – с мудрой и жертвенной снисходительностью поэта. «Неужто всё – для этих, загорелых / и ни одной не прочитавших книги?..», «Я упасу их от моей печали, / от грамоты моей высокопарной… / О Море-Небо! Ниспошли им легкость. / Дай мне беды, а им – добра и чуда» (Б. Ахмадулина. «Гагра. Кафе «Рица», 1979) [1, с. 435–436], вторая – с жесткой неприязнью и к «низким истинам» жизни и «возвышающему обману» литературы («Какая картина!.. дневная картинка: / Грузинка в начале, в конце осетинка, / кокетка, красотка, крестьянка, кретинка, / и контрабандистка, и полублядинка…» (С. Бодрунова. «Я ехал на перекладных из Тифлиса», 2005) [3].

Литературный Кавказ становится частью культурной памяти русского писателя и читателя, его «страной воспоминаний». И обостряется с возрастом потребность возврата туда.

«Читательский» вариант возвращения на Кавказ – это ностальгическое путешествие в собственные детство и юность, когда впервые взахлёб были прочитаны «Мои любимые писатели – Г. А. Печорин, И. П. Белкин» (Вера Павлова, «Молчанья золотоискатели», 2009) [18], и воскресить эти ощущения – дорогого стоит. «На улицах туман. / Послушать бы «Тамань» / По радио! / Чтоб лермонтовский дар, / Как в детстве, как тогда, – / Порадовал…»; «Что может быть сильней страны воспоминаний?!» (Н. Матвеева. «Тамань», 1995) [15].

Для классического русского читателя классическая русская литература, даже в самых печальных её эпизодах, – радость и утешение, согласно бессмертному пушкинскому рецепту: Как мысли черные к тебе придут, откупори шампанского бутылку иль перечти «Женитьбу Фигаро» [20, т. 5, с. 313–314]. А. Кушнер: «И когда мне бывает тоскливо, с полки / Не бутылку шампанского (нет бутылки), / Не «Женитьбу» беру «Фигаро», а долгий / Этот путь вспоминаю и полдень пылкий»: «Поднималась арба в туче белой пыли, / и живому поэту погибший фору / В восемь лет баснословных давал, – в рогожу, / Очевидно, завернут или в холстину?» («До свиданья, Кавказ, мы тебя любили») [13, с. 129]. «Откуда вы?» – спросил я их. «Из Тегерана». – «Что вы везете?» – «Грибоеда». – Это было тело убитого Грибоедова, которое препровождали в Тифлис» [20, т. 6, с. 451].И всё это: «Пост казачий, / раскинутые палатки, /Горы, словно их плавили и гранили, / Горький дым, запах смерти и воздух сладкий, / И столичный журнал, где его бранили» [13, с. 129], – становится драгоценным личным воспоминанием.

«Писательский» вариант возвращения на Кавказ предполагает самореализацию в двух ролях: автора и героя. Первую модель воплощает Борис Акунин, написавший под псев- донимом-анаграммой А. О. Брусникин роман «Герой иного времени» (2010). Мотивацию создания подобного рода произведений в своё время озвучил М. Зощенко в предисловии к своей «Шестой повести Белкина»: «В классической литературе было несколько излюбленных сюжетов, на которые мне чрезвычайно хотелось бы написать. И я не переставал жалеть, что не я придумал их». Он же разъясняет принцип работы со знаменитыми сюжетами: «У живописцев в отношении копии дело обстоит проще. Там достаточно «списать» картину, чтобы многое понять. Но копия в литературе значительно сложнее. Простая переписка ровным счетом ничего не покажет. Необходимо взять сколько-нибудь равноценный сюжет и, воспользовавшись формой мастера, изложить тему в его манере… сделать сносную копию с отличного произведения не есть ученическое дело, а есть мастерство, и весьма нелегкое» [8, т. 6, с. 15].

Однако, по нашему убеждению, роман «Герой иного времени» написан не для демонстрации мастерства и даже не для подтверждения того, что сюжеты и характеры классической литературы жизнеспособны и неисчерпаемы, но ради удовольствия от самого процесса письма - погружения в любимый мир Лермонтова, Марлинского, Толстого, оживления их героев – кавказских пленных, ссыльных, ратных, горцев... В духе классической мистификации повествование представляет собой фрагменты «Записок старого кавказца» отставного офицера Г. Ф. Мангарова, якобы изданных в Санкт-Петербурге в 1905 г. Он стремится походить на любимого литературного героя Печорина, но понимает, что всего лишь Грушницкий по сравнению с героем подлинным – персонажем предыдущей эпохи, декабристом Олегом Никитиным.

Возвращение в роли героя предполагает подстановку СЕБЯ на место литературного персонажа какого-либо классического кавказского сюжета. Подобное замещение виртуозно проделывает Маяковский в «Тамаре и Демоне»: «Любви я заждался, / мне 30 лет. / Полюбим друг друга. / Попросту. / Да так, / чтоб скала / распостели-лась в пух. / От черта скраду и от бога я! / Ну что тебе Демон? / Фантазия! Дух! / К тому ж староват –мифология» [16, т. 3, с. 68]. Да и где ему, добавим, тягаться с настойчивым по-мужски и по-пролетарски Маяковским.

Раздражающая ёрническая интонация подобной поэтической «подстановки» характерна и для Д. Пригова: «В полдневный зной в долине Дагестана/ С свинцом в груди лежал недвижим я / Я! Я лежал – Пригов Дмитрий Александрович / Кровавая еще дымилась рана / По капле кровь сочилась – не его! не его! – моя! (Д. Пригов. «Долина Дагестана», 1989) [19]. Интересна полемика об этом стихотворении в апрельском номере журнала «Литература» за 2014 год. Профессор Т. Г Кучина видит в нём готовность «поэта-графомана» «собственной кровью заплатить за место на литературном Олимпе, потеснив классика» [12, с. 56]. Резко возражает редактор С. Волков, нашедший в приговских стихах «свойство настоящей лирики: она присваивается читателем и становится повествованием о нём…», испытывающий от них «настоящий, а не постмодернистский озноб» [12, с. 57].

Настоящий озноб – и от стихотворного посвящения Б. Рыжего уральскому поэту-земляку О. Дозморову. Как сон – «Свердловск, набитый ласковым ворьем / и туповатыми ментами. / Гнилая Пермь. Исетский водоем…». А наяву: «Мы здорово отстали от полка. / Сокрыл туман последнюю звезду. / Из мрака бездна вырастает. / Храпят гнедые, чуя пустоту. / И ветер ментики срывает. / И сердце набирает высоту» («Памяти Полонского», 1998) [21, с. 214–215].

Возвращение поэта на высоты Кавказа есть окончательный возврат в своё метафизическое пространство: «Небо поэтов» - «первое от земли небо, вторая земля» (М. Цветаева) [24, т. 5, с. 362]. Место сужденной ему земной смерти и вечной жизни. «Руки крестом, / крестом / на вершине… / Луна. / Подо мною / Льдистый Машук» (В. Маяковский. «Про это», 1923) [15, т. 2, с. 248]. «Артериальной теплой кровью я захлебнусь под Ма-шуком» (Б. Рыжий. «У современного героя», 1999) [21, с. 248].

Эта пульсирующая кровь питает литературную почву Кавказа, делая её плодоносной.