Классификация политических ориентиров молодежи Северного Кавказа

Введение . Изучение политических ориентиров молодежи в транзитивных обществах представляет собой одну из фундаментальных задач современной политической социологии, поскольку именно данная демографическая когорта выступает ключевым индикатором будущих трансформаций государственного устройства и гражданского общества. В условиях глобальной турбулентности и кризиса традиционных идеологий научный интерес смещается от анализа устоявшихся институтов к исследованию латентных процессов формирования политической идентичности, особенно в регионах со сложной этноконфессиональной архитектурой и высоким конфликтогенным потенциалом. В данном контексте Северный Кавказ является уникальным геополитическим и социокультурным пространством, где процессы модернизации и цифровизации накладываются на устойчивые архаические и традиционные практики, создавая специфическую среду для политической социализации новых поколений (Эмиров, 2014).

Эмпирическая актуальность исследования обусловлена интенсивным перераспределением каналов информационного потребления молодежи и связанной с этим трансформацией механизмов политической социализации. По данным Всероссийского центра исследования общественного мнения (ВЦИОМ), молодежь проводит значительную часть времени в онлайне, а цифровые платформы становятся доминирующим пространством коммуникации и потребления контента, что означает смену не только каналов, но и когнитивных форматов усвоения социально-политической информации1 . Для Северо-Кавказского федерального округа (СКФО) как макрорегиона данная динамика принципиальна еще и потому, что политические ориентации формируются в условиях сочетания сильных локальных идентичностей, ограниченной публичной артикуляции и высокой роли неформальных цифровых фильтров повестки. В таких условиях аналитически недостаточно измерять установки одномерными шкалами и описывать молодежь через универсальные категории лояльности или радикализации. Представляется, что необходима реконструкция устойчивых режимов медиаполитического формирования ориентаций как промежуточного механизма между идентичностью, информационной средой и практиками участия.

В поле исследований Научно-исследовательского университета «Высшая школа экономики» (НИУ ВШЭ) цифровые медиапрактики молодежи анализируются как часть более широкой экосистемы социализации и молодежной политики. В частности, данная социальная группа рассматривается как неоднородная совокупность когорт, различающихся по социальному положению, запросам и по типу включенности в цифровую среду, а медиапотребление описывается как фактор, обеспечивающий не только информированность, но и восприимчивость к внешним информационным воздействиям и режимам доверия2.

Актуальность разработки научной классификации политических ориентиров молодежи данного макрорегиона обусловлена необходимостью преодоления существующего в академическом дискурсе редукционизма, при котором молодежь Северного Кавказа рассматривается преимущественно сквозь призму проблем безопасности, радикализации или религиозного экстремизма. Подобный подход, доминирующий в ряде исследований, оставляет в слепой зоне широкий спектр политических установок «молчаливого большинства», варьирующихся от патерналистских ожиданий и этатизма до патриотизма или абсентеизма.

Более того, на стыке социологии и политологии возникает потребность в осмыслении того, как гибридная институциональная среда, сочетающая формальные нормы федерального центра и неформальные регуляторы локальных сообществ, влияет на кристаллизацию политических предпочтений. Молодежь Северного Кавказа сегодня находится в эпицентре ценностного конфликта между императивами глобализации, транслируемыми через социальные медиа и императивами этнокультурной традиции. Все это порождает уникальные формы политического поведения и гражданской активности. Классификация подобных ориентиров позволяет не только выявить доминирующие идеологические векторы, но и зафиксировать маргинальные, зарождающиеся тренды, способные в среднесрочной перспективе стать драйверами политических изменений. Таким образом, данное исследование вносит вклад в развитие теории политической культуры в полиэтничных сообществах, предлагая методологический инструментарий для дифференциации молодежного социума, что имеет как фундаментальное теоретическое, так и прикладное значение для разработки стратегий государственной национальной политики и управления рисками в полиэтничных и многоконфессиональных регионах.

Как отмечает Ю.А. Зубок, в условиях неопределенности и риска именно молодежь аккумулирует новые формы саморегуляции жизнедеятельности, впоследствии становящиеся доминирующими социальными практиками (Зубок, 2020). Применительно к Северному Кавказу эта проблематика приобретает особую остроту. Регион представляет собой уникальное пространство, где процессы форсированной модернизации сталкиваются с устойчивыми традиционными институтами, порождая специфические гибридные формы социального порядка (Стародубровская и др., 2021).

Актуальность разработки научной классификации политических ориентиров молодежи данного макрорегиона обусловлена необходимостью преодоления существующего в академическом дискурсе тематического дисбаланса. Как справедливо указывают В.А. Авксентьев, Б.В. Аксюмов, и Г.Д. Гриценко, исследовательский фокус часто смещается в сторону анализа этнополитической напряженности и рисков радикализации, оставляя в тени широкий спектр конвенциональных политических установок и ценностных ориентаций большинства (Авксентьев и др., 2020).

Недостаточная изученность гражданской идентичности и электорального потенциала северокавказской молодежи вне контекста экстремизма затрудняет прогнозирование сценариев интеграции региона в общероссийское правовое и политическое пространство. Современные исследования подчеркивают важность анализа неосознаваемых, латентных уровней политического восприятия (Иманалиев, Патиев, 2024). Однако эмпирические данные по Северо-Кавказскому федеральному округу часто остаются фрагментарными или ситуативными. Настоящая статья призвана восполнить этот пробел, предлагая комплексную типологию политических предпочтений, основанную на анализе того, как глобальные информационные тренды преломляются через призму локальной этноконфессиональной специфики, описанной Л.М. Дробижевой (2008). Целью работы является эмпирическая верификация теоретических моделей политического поведения молодежи Северного Кавказа с помощью масштабного социологического замера, позволяющего выявить не только доминирующие идеологические векторы, но и зарождающиеся формы гражданской активности.

Несмотря на масштабный научный дискурс вокруг проблем цифровой социализации и медиапотребления молодежи, сохраняется эвристический дефицит в отношении механизмов формирования медиаполитических ориентаций. Особую актуальность данная лакуна приобретает в региональном контексте, где локальная идентичность и специфика институциональной среды детерминируют уникальные траектории политической социализации. Данное исследование направлено на восполнение этого пробела посредством разработки кластерной типологии медиапотребления и политического интереса, подкрепленной статистической валидацией межгрупповых различий и содержательным анализом контентных стратегий каналов.

Эмпирическую базу исследования, проведенного в период с июня по сентябрь 2025 г., составили результаты репрезентативного социологического опроса молодежи Северо-Кавказского федерального округа в возрасте 18–35 лет (N = 2356), реализованного в семи субъектах СКФО с использованием онлайн-платформы «Анкетолог» (метод CAWI). Процедура формирования выборки предполагала квотирование по ключевым социально-демографическим параметрам, обеспечивающим сопоставимость массива с генеральной совокупностью молодежи макрорегиона. Для обеспечения аналитической сопоставимости внутри возрастного интервала 18–35 лет дополнительно использовалась когортные группировки респондентов 18–20, 21–24, 25–29 и 30– 35 лет, что позволило проверить устойчивость получаемых типологических различий и отделить эффекты цифровой социализации от возрастных сдвигов.

Отбор респондентов осуществлялся с обеспечением региональной представленности по семи субъектам СКФО и контролем соотношения базовых социально-демографических характеристик. Для повышения сопоставимости межрегиональных оценок применялась процедура выравнивания весов по субъектам. В инструментарии исследования фиксировались: статус занятости, тип места проживания, семейное положение и наличие детей, что использовалось как контрольный блок при интерпретации медиапотребления и политических ориентиров.

Операционализация последних строилась как многоуровневая система взаимозависимых индикаторов, фиксирующая не только декларативные установки, но и режимы включенности в политическую повестку через медиапотребление, доверие к источникам и практики (или отсутствие практик) участия. В качестве базовых переменных использовались показатели интереса к политике, частотность потребления политически релевантного контента, структура медиаканалов и платформ (включая социальные медиа и видеохостинги), параметры доверия к источникам информации, а также индикаторы гражданской активности и готовности к публичной артикуляции позиции. В анализ также включались блоки ценностно-идентичностных признаков, позволяющие соотнести медиаполитические профили с типами коллективной самоидентификации и нормативными ожиданиями. До кластеризации шкальные и порядковые переменные приводились к сопоставимому масштабу: применялась стандартизация (z-преобразование) и проверка распределений, что снижало риск доминирования отдельных признаков за счет различий в единицах измерения.

Выделение типологических групп осуществлялось методами ненаблюдаемой классификации с опорой на кластерный анализ. В качестве вычислительного ядра применялся алгоритм k-средних, ориентированный на выявление компактных и интерпретируемых групп на основании многомерного сходства профилей респондентов. Выбор числа кластеров основывался на сочетании формальных критериев и содержательной интерпретируемости.

Доказательность различий между выделенными группами обеспечивалась блоком статистической валидации. Для категориальных переменных применялись критерии χ² с расчетом мер силы связи (V Крамера), что позволяло отличать статистически значимые различия от эффектов, обусловленных объемом выборки. Для порядковых и шкальных переменных использовались непараметрические тесты (Краскела - Уоллиса), а также дисперсионный анализ при выполнении предпосылок применимости, с последующими попарными сравнениями и поправками на множественные проверки. Отдельно оценивалась роль возраста как фактора, потенциально модифицирующего медиапотребление и политический интерес. В частности, проводилось сопоставление распределений кластеров по возрастным когортам, а также оценивались различия распределения типов медиаполитического поведения по возрастным когортам; для проверки использован х2 и V Крамера.

Результаты исследования . Методологическая конструкция классификации политических ориентиров в рамках настоящего исследования выходит за пределы линейных одномерных шкал и представляет собой систему взаимозависимых индикаторов. Данная авторская модель синтезирует институционально-нормативные установки, модальность гражданско-патриотической идентичности и практики политического участия, верифицирующиеся впоследствии через анализ цифровых следов. Такой подход, базирующийся на триангуляции данных внутреннего и внешнего контуров валидизации, позволяет реконструировать политические предпочтения молодежи не как статичную данность, а как динамическую структуру, проявляющуюся через систему «слабых сигналов» в цифровой среде.

Интерес к политической сфере у респондентов носит умеренно выраженный характер. Так, суммарная доля респондентов, декларирующих ту или иную степень интереса, составляет 57,5 %, в то время как 42,5 % участников исследования демонстрируют дистанцирование от политической повестки. Подобное распределение ответов дает основания пересмотреть подход к концептуализации политических ориентиров молодежи региона. Мы наблюдаем не постоянную когнитивную вовлеченность в политический процесс, а, скорее, ситуативный интерес. Политические установки респондентов находятся в «спящем режиме» и актуализируются преимущественно под воздействием внешних медийных стимулов. Это наблюдение полностью согласуется с современными теориями политической психологии, описывающими восприятие политики цифровым поколением как феномен отложенного спроса, возникающего в ответ на конкретные информационные триггеры (Свистунов, 2025).

Анализ ценностно-идентичностного блока выявляет высокую степень нормативной консолидации молодежи Северного Кавказа вокруг патриотической самоидентификации, проявляющейся в том, что абсолютное большинство респондентов (88,9 %) относят себя к патриотам. Однако деконструкция данного понятия демонстрирует сложную внутреннюю архитектуру, где патриотизм не является монолитным конструктом. Доминирующим смысловым регистром выступает аффективно-символическая привязанность. В частности, 73,3 % опрошенных интерпретируют патриотизм через категории любви к Родине и гордости за ее достижения. На этом фоне деятельностные трактовки, такие как «стремление сделать страну лучше» (28,2 %) или «готовность защищать Родину» (25,1 %), представлены значительно скромнее. Наименее выраженным оказался инструментальный аспект. Лишь 15,9 % опрошенных связывают патриотизм с непосредственной гражданской активностью и волонтерством.

Таким образом, в сознании молодежи макрорегиона патриотическая ориентация функционирует преимущественно как ценностная позиция, не предполагающая автоматической конвертации в институциональные практики участия (Кульбачевская, 2023).

Схожая тенденция прослеживается при анализе оснований национальной гордости. Символическое ядро идентичности формируется преимущественно за счет ретроспективных и природно-географических ресурсов, таких как свершения народа (43,3 %), историческое прошлое (42,4 %) и победа в Великой Отечественной войне (41,1 %), а также природные богатства (31,3 %). В то же время современные политические институты и процессы находятся на периферии ценностной матрицы и практически не выступают объектом гордости (7,5 %). Данные результаты коррелируют с выводами общероссийских исследований межпоколенной динамики ценностей, фиксируя устойчивость историко-культурного кода при размытости современных нормативных ориентиров (Толмачева и др., 2024).

В сфере гражданского участия наблюдается характерный разрыв между самоописанием и реальным поведенческим репертуаром. Несмотря на то, что 70,1 % респондентов декларируют активную гражданскую позицию, реализация этого потенциала происходит в основном в деполити-зированных, социально-гуманитарных нишах, к которым относятся экологические акции (39,4 %), волонтерство (32,3 %) и благотворительность (30,4 %). Политическая активность как таковая хотя и отмечается как значимая сфера интересов (32,5 %), на практике характеризуется высокой степенью латентности. Данную пассивность можно охарактеризовать как стратегию цифрового наблюдения. При относительно высоком уровне электорального участия (55,6 % голосуют на выборах) цифровая активность респондентов минимизирована. За контрольный период большинство из них не совершали публичных действий в виде постановки лайков (50,0 %), оставления комментариев (66,7 %) или выполнения репостов (72,2 %) общественно-политического контента. Примечательно, что при этом социальные сети и мессенджеры воспринимаются молодежью как главный канал влияния (61,1 %), существенно опережая по значимости официальный институт выборов (11,1 %). Выявленное противоречие подтверждает гипотезу о том, что политические предпочтения молодежи Северного Кавказа носят латентный характер. Они формируются в цифровой среде, но не проявляются через прямую декларацию, оставаясь на уровне слабых сигналов и скрытого потребления контента.

Анализ структуры групповой идентичности, проведенный через выявление референтных групп (границы «мы-сообщества»), демонстрирует сложную многоуровневую архитектуру самосознания молодежи Северного Кавказа (Кукубаева и др., 2021). Вопреки стереотипным представлениям о доминировании этничности в регионе, эмпирические данные фиксируют безусловный примат общегражданской идентичности. Так, 78,6 % респондентов в первую очередь соотносят себя с категорией «граждане России». Однако внутри этого макрополитического контура функционируют устойчивые вторичные основания. Региональная и локальная идентичности («жители Северного Кавказа») формируют срединный уровень самоописания, тогда как культурно-традиционалистские и, собственно, этноконфессиональные границы занимают периферийные, хотя и значимые позиции. Политико-идеологическая солидарность как основа объединения («люди схожих политических взглядов») пока остается слабо выраженной. Этот вариант ответа выбрали 10,7 % участников исследования.

Выявленная иерархия идентичностей обосновывает ключевой методологический тезис, согласно которому общероссийская гражданская рамка выступает для молодежи доминирующим контуром консолидации, внутри которого разворачивается конкуренция альтернативных оснований солидарности. Эта конфигурация границ «свой – чужой» позволяет эмпирически выделить четыре латентных типа политической ориентации, составляющих основу предлагаемой классификации:

• 1.    Гражданско-общероссийский тип, характеризующийся безусловным приоритетом государственной принадлежности и выраженной этатистской лояльностью.

• 2.    Регионально-кавказский тип представляет собой модель, в которой общероссийская идентичность органично преломляется через сильную локальную привязанность и макрорегио-нальный патриотизм.

• 3.    Культурно-традиционалистский тип, ориентированный на сохранении обычаев и укладов как главного критерия групповой общности.

• 4.    Этноконфессиональный тип, являющийся сегментом, в котором ключевыми маркерами социальной дистанции и политической субъектности выступает этническое происхождение и религиозная принадлежность.

Важнейшим механизмом, фиксирующим и воспроизводящим выявленные типы, выступает коммуникативная среда. Полученные данные убедительно доказывают, что идентичность и ценности не являются для молодежи сугубо приватными внутренними конструктами. Напротив, они активно выносятся в публичное поле. Так, 67,3 % респондентов регулярно обсуждают с близким окружением актуальные политические события, а 61,5 % участников исследования достаточно часто говорят о проблематике патриотизма.

Столь высокая интенсивность дискуссий свидетельствует о том, что политические ориентации не статичны (Антонова, 2023). Они непрерывно переосмысливаются и корректируются в процессе живого общения, оказываясь под прямым воздействием медийных фреймов и информационной повестки. Именно подобная социальная проницаемость убеждений обосновывает необходимость включения в модель исследования контент-анализа цифровых следов. Только через обращение к цифровому контуру можно верифицировать декларируемые установки и отследить, как именно они трансформируются в реальном дискурсивном пространстве.

В практической плоскости запрос на формирование патриотизма дифференцируется в зависимости от ожиданий респондентов от государства. Данные выявляют существенный разрыв между символическими и утилитарными запросами. Лидирующую позицию занимает ожидание социально-экономической поддержки. В частности, 39,4 % респондентов указывают на необходимость обеспечения рабочими местами и жильем, что конкурирует с запросом на медиально-организационные формы работы, такие как увеличение патриотического контента в средствах массовой информации (СМИ) (38,2 %) и проведение военно-патриотических мероприятий (36,1 %). Эта дихотомия позволяет концептуализировать два принципиально разных вектора политической идентичности. Первый – социально-гражданский – ориентирован на справедливость и качество жизни. Второй – мобилизационно-символический – опирается, в основном, на ритуальные и медийные практики. Подобное разграничение доказывает, что в молодежной среде Северного Кавказа патриотизм не является монолитной идеологемой, а распадается на конкурирующие нормативные модели, требующие дифференцированных подходов в государственной политике.

В исследовании различаются два уровня типологизации. Первый из них представляет классификацию политических ориентиров, реконструируемую по содержательным и дискурсивным признакам сообщений и фиксируемую в виде пяти классов с долями в корпусе. Второй – представляет типологию медиаполитического поведения, построенную по структуре медиапотребления и описывающую режимы включенности в политическую повестку и условия ее артикуляции. Типология медиаповедения используется как контекстный механизм, влияющий на вероятность артикуляции и медиапотребления политической информации, но не заменяет классификацию политических ориентиров.

В рамках предлагаемого междисциплинарного подхода классификация политических ориентиров молодежи Северного Кавказа строится на строгом разграничении двух аналитических контуров. Первый представляет собой ядро классификации, включающее набор установочных переменных, непосредственно формирующих кластеры политических предпочтений. Второй – состоит из объясняющих переменных. Эти факторы не участвуют в математическом конструировании классов, но необходимы для их социологической расшифровки. Они позволяют вписать выявленные профили в реальный социальный контекст, связывая абстрактные политические установки с жизненными стратегиями и повседневным опытом респондентов.

Процедура эмпирической типологизации политических ориентиров реализована посредством кластерного анализа, представляющего собой инструмент многомерной классификации, позволяющий структурировать гетерогенное пространство установок и практик молодежи СКФО. В методологическом плане данный подход дает возможность выделить относительно однородные группы респондентов исключительно на основе внутренней структуры данных, без опоры на априорно заданные теоретические классы.

Вычислительным ядром исследования выступил алгоритм k-средних, реализованный в евклидовом пространстве предварительно стандартизированных признаков. Выбор данного метода, базирующегося на минимизации внутрикластерной суммы квадратов отклонений, обусловлен его высокой устойчивостью на больших выборочных совокупностях и интерпретационной прозрачностью (Жилов, 2023). Полученные кластеры легко поддаются содержательному описанию через анализ центроидов и профильных долей признаков. Техническая реализация процедур, начиная от препроцессинга данных и перекодирования шкал до расчета финальных профилей, осуществлялась в программной среде Python. Для обеспечения принципа научной воспроизводимости и верифициру-емости результатов все этапы анализа осуществлены с фиксацией параметров генератора псевдослучайных чисел, гарантирующего стабильность полученного решения при повторных итерациях.

Визуализируем результат кластеризации и зафиксируем полученную классификацию политических ориентиров молодежи Северного Кавказа в социальных медиа в виде пяти устойчивых классов, различающихся по уровню лояльности к общественным институтам и степени артикуляции политических смыслов (рисунок 1).

О                               2                               4                               6                                8                               10

Рисунок 1. Кластерная классификация политических ориентиров молодежи Северного Кавказа в социальных медиа¹

• Figure 1.    Cluster Classification of Political Orientations of North Caucasus Youth in Social Media

• ¹    Все рисунки в статье составлены авторами.

Кластеры сформированы вокруг центроидов, что обеспечивает интерпретационную прозрачность решения k-средних и позволяет описывать каждый класс через профильные доли и средние значения признаков. Наибольшую долю формирует нейтральный класс (59 %), задающий массовую область слабой артикуляции при умеренной критичности. Лоялистский класс (20 %) концентрируется в зоне высокой артикуляции при низкой критичности и отражает конвенциональный сегмент нормативно согласованной репрезентации. Протестный сегмент (15 %) локализован в области высокой критичности при выраженной артикуляции, формируя основной критический сегмент. Альтернативный и радикальный классы представлены меньшими долями и фиксируют соответственно периферийные и предельные режимы медиаполитической ориентации, различающиеся по уровню артикуляции и степени делегитимирующей критичности.

В результате моделирования были выявлены три устойчивых типа медиаполитического поведения (рисунок 2).

I. Конвенционально-гибридное потребление ДОЛЯ; 25.3%

TV 83,4%; Соцсети 56,7%; Telegram 43,9%; Сайты 31,9%

III. Визуально-платформенная политическая активность Доля: 9,9%

YouTube 100,0%; Соцсети 44,6%; Telegram 37.5%; TV 20.7%

II. Медийная латентность и политическая периферия Доля: 64,8%

Соцсети 14.1%: Telegram 20.0%; Сайты 9,2%

Рисунок 2. Типы медиаполитического поведения молодежи Северного Кавказа

О

О

• Figure 2.    Types of Media-Political Behavior among Young People in the North Caucasus

Первый кластер можно обозначить как кластер «конвенционально-гибридного потребления», охватывающий четверть общей выборочной совокупности (25,3 % выборочной совокупности). Данная группа характеризуется средним уровнем интереса к политике (3,28 балла) и специфической структурой информационного потребления. Доминантой здесь выступает телевидение, охват которого достигает 83,4 %. Однако данный профиль нельзя назвать исключительно архаичным. Интерес к телевидению здесь сочетается с активным использованием цифровых каналов. В частности, социальные сети используют 56,7 % представителей кластера, Telegram – 43,9 %, а новостные интернет-ресурсы активно просматривают 31,9 % представителей данного кластера.

Подобная конфигурация потребления свидетельствует о том, что представители данного типа находятся в зоне действия институционального информационного потока, транслируемого через официальное вещание, но верифицируют повестку через цифровые платформы. Высокая доля телевидения в сочетании с избирательным использованием новых медиа маркирует данный сегмент как носителей лоялистской, системной модели политической социализации, где интерес к политике поддерживается регулярным, но контролируемым медиапотреблением.

Второй выделенный кластер, количественно доминирующий в выборке, был интерпретирован как «структурная медийная латентность и политическая периферия». Его расчетная доля при выравнивании весов баз составляет 64,8 %, что маркирует его как весьма условное, но «молчаливое большинство» исследуемой совокупности. Ключевой характеристикой данной группы выступает сниженный уровень интереса к политической повестке (среднее значение – 2,83 балла), являющийся минимальным среди всех трех профилей. Медийный портрет кластера отличается слабой фиксируемостью каналов коммуникации в рамках унифицированного набора переменных. Структура медиапотребления характеризуется выраженной фрагментарностью, охват политического контента в Telegram ограничивается показателем 20,0 %, социальными сетями – 14,1, а новостными ресурсами – 9,2 %. Полученные данные позволяют интерпретировать этот тип как зону умеренного абсентеизма, где политика не является значимым элементом повседневной рефлексии.

Третий профиль представляет собой полную противоположность предыдущему и определяется как «визуально-платформенная политическая активность». Это наиболее малочисленная (9,9 % выборки), но высокоресурсная группа, демонстрирующая максимальный уровень политического интереса (3,39 балла). Стержневым элементом здесь выступает видеохостинг YouTube, охват которого достигает 100 % в сопоставимом наборе признаков. Эта платформа функционирует как точка сборки альтернативной повестки, органично дополняемой социальными сетями (44,6 %) и политически-ориентированными telegram-каналами (37,5 %). При этом традиционные медиа играют здесь вторичную роль. Телевидение востребовано лишь у 20,7 % представителей кластера, что почти в четыре раза ниже показателей первого типа. Данная конфигурация указывает на формирование принципиально иной модели политизации, где интерес к общественным процессам поддерживается и воспроизводится исключительно через цифровые платформы и визуальный контент, минуя институциональные фильтры традиционного вещания.

Распределение трех устойчивых типов медиаполитического поведения по возрастным когортам статистически значимо различается и характеризуется умеренной силой связи (χ²(6) = 39,56; p < 0,001; V Крамера = 0,092; N = 2356).

Наиболее выраженная возрастная динамика фиксируется по типу «визуально-платформенная политическая активность», доля которого максимальна у младшей когорты 18–20 лет и последовательно снижается с возрастом. Обратный градиент демонстрирует кластер «конвенционально-гибридного потребления», ассоциированный с доминированием телевидения при цифровой верификации повестки. Его доля возрастает от 19,7 (18–20 лет) к 26,0 % (21–24 года), далее к 35,6 % (25–29 лет) и достигает 40,9 % в когорте 30–35 лет. Кластер «структурная медийная латентность и политическая периферия» сохраняет статус молчаливого большинства во всех возрастных группах, но демонстрирует тенденцию к снижению в старших когортах, а именно: 64,7 % – 18–20 лет, 65,3 – 21–24 года, 59,8 – 25–29 лет и 56,8 % – 30–35 лет.

Таким образом, возраст выступает значимым структурным параметром. Младшие возрастные когорты немного чаще включены в «визуально-платформенную политическую активность», старшие – существенно чаще демонстрируют «конвенционально-гибридное потребление», тогда как «структурная медийная латентность и политическая периферия» наиболее массово представлены в срединных возрастах и лишь частично ослабевают к 30-35 годам.

Типология медиаполитического поведения не является заменой классификации ориентиров и описывает режимы доступа к повестке, включая доминирующий режим медиапотребления.

Заключение . Резюмируя полученные результаты, можно констатировать, что в молодежной среде Северного Кавказа сложилась устойчивая трехуровневая модель медиаполитической дифференциации, выступающая несущей конструкцией для формирования собственно политических ориентаций. Выявленная структура не просто фиксирует различия в выборе каналов информации, но отражает фундаментальный раскол в способах конструирования социальной реальности. С одной стороны, мы наблюдаем консолидированный сегмент конвенционального потребления, в котором политическая картина формируется под воздействием институциональных фильтров традиционного телевещания, гибридизированного с социальными сетями. С другой стороны, ему противостоит «цифровой авангард» (третий кластер), состоящий из активного меньшинства, чья политическая социализация протекает в условиях алгоритмической селекции видеохостингов и цифровых экосистем, фактически исключающих государственные нарративы из зоны внимания.

Между этими двумя полюсами располагается массивное молчаливое большинство (второй кластер), характеризующееся медийной латентностью и политической периферийностью. Доминирование именно этой группы свидетельствует о том, что для значительной части северокавказской молодежи политика не является предметом целенаправленного поиска, а существует в фоновом режиме. Такая конфигурация создает ситуацию высокой неопределенности. Именно этот «спящий» сегмент обладает наибольшим мобилизационным потенциалом, поскольку отсутствие у него жестко фиксированных медиапредпочтений и артикулированного интереса делает его проницаемым для воздействия со стороны как традиционных институтов, так и альтернативных цифровых акторов в моменты кризисов или резонансных событий.

Таким образом, медиапространство региона предстает не как гомогенная среда, а как поле конкуренции между иерархической и платформенной моделями информирования. Исход борьбы за умы молодежи в данном медиапространстве будет определяться, прежде всего, способностью акторов работать с индифферентным большинством.

Классификация политических ориентиров молодежи Северного Кавказа в социальных медиа представлена пятью классами, различающимися по оси институциональной лояльности и степени артикуляции политических смыслов.

• 1.    Нейтральная или невыраженная ориентация (59 %) как наиболее массовый режим повседневной публичности со слабым проявлением политической позиции.

• 2.    Лоялистская ориентация (20 %) как конвенциональный сегмент нормативно согласованной репрезентации и поддержания институциональной легитимности.

• 3.    Протестная ориентация (15 %), в которой политическая проблематика оформляется через оценочность суждений и проблематизацию.

• 4.    Альтернативная ориентация (3 %) как периферийная зона дистанцирования и фрагментарной критики без устойчивой артикуляции.

• 5.    Радикальная ориентация (3 %) как предельный сегмент максимальной критичности и высокой артикуляции.

Также в рамках настоящего исследования мы выделили три устойчивых типа медиаполитического поведения. Первым является конвенционально гибридное потребление (25,3 %) с доминированием телевидения при избирательной цифровой верификации. Вторым типом является структурная медийная латентность и политическая периферия (64,8 %), репрезентируемая как режим фрагментарного и минимального охвата политического контента. Третьим является визуально платформенная политическая активность (9,9 %) как цифровой режим с опорой на зрительное восприятие и альтернативную повестку при низкой роли традиционного телевизионного вещания.

Проведенное исследование позволило осуществить комплексную эмпирическую реконструкцию политических ориентиров молодежи Северного Кавказа, преодолев устоявшиеся в научном дискурсе стереотипы, сводящие проблематику региона исключительно к вопросам безопасности и этноконфессиональной напряженности. Результаты анализа подтвердили исходную гипотезу о гибридном характере политической социализации в макрорегионе. Современная северокавказская молодежь интегрирована в общероссийское гражданское пространство, однако данная интеграция опосредуется сложной системой локальных идентичностей и специфическими паттернами медиапотребления.

Ключевым теоретическим и прикладным результатом работы стала деконструкция мифа о политической монолитности молодежи региона. Выявленная трехуровневая модель медиаполитической дифференциации демонстрирует фундаментальный раскол в механизмах формирования картины мира. С одной стороны, зафиксировано наличие лоялистского ядра (кластер конвенционального потребления), чьи установки воспроизводятся через симбиоз традиционных медиа и официальной повестки. С другой – найден и охарактеризован «цифровой авангард» молодежи, формирующий альтернативные смыслы в замкнутых экосистемах видеохостингов и социальных сетей.

Однако наиболее значимым открытием является масштаб зоны политической периферии. Доминирование кластера структурной медийной латентности (около 65 % выборки) свидетельствует о том, что политическое сознание большинства молодежи находится в состоянии отложенного спроса. Данная группа характеризующаяся умеренным абсентеизмом и фрагментарным вниманием к повестке, представляет собой зону высокой неопределенности и главного риска. Именно за умы этого «молчаливого большинства» в среднесрочной перспективе развернется основная конкуренция между институциональными акторами и альтернативными цифровыми проповедниками.

Таким образом, классификация политических ориентиров молодежи Северного Кавказа не может строиться путем противопоставления традиционализма модернизму. Она представляет собой многомерную матрицу, где гражданский патриотизм как базовая ценность преломляется через различные каналы коммуникации, создавая вариативные типы политического участия. Полученные выводы диктуют необходимость смены парадигмы в государственной молодежной политике в регионе. Очевиден переход от унифицированных мобилизационных практик к таргетированной работе с различными сегментами с особым акцентом на вовлечение индифферентного большинства через понятные ему социально-экономические и цифровые нарративы.