Кочевое население степного Заволжья скифского времени в контексте взаимодействия с номадами Южного Урала

DOI:

Характер взаимодействия кочевых племен, занимавших степи Поволжья и Южного Урала в первой половине – середине I тыс. до н. э., этническое и культурное единство населения двух этих регионов – вопросы актуальные на протяжении длительного периода существования отечественной сарматской археологии. В 20-е гг. XX в. Б.Н. Граков полагал, что Нижнее Поволжье и Южное Приуралье в это время занимали скифы, имевшие единую культуру и оставшиеся на этой территории при движении из Азии. В это же время П.Д. Рау пришел к выводу, что курганы VI– IV вв. до н. э. в степях Нижнего Поволжья оставлены савроматами Геродота [46, с. 12–

• 14] . В дальнейшем Б.Н. Граков поддержал гипотезу П.Д. Рау о расселении савроматов, отмечая существование в нижневолжских и приуральских степях единой культуры, которая по ряду признаков разделяется на зону Куйбышев – Чкалов – Орск и зону Степной – Саратов – Уральск [2, с. 103]. Длительное время после появления работы Б.Н. Гракова представление о единстве культуры (с делением на локальные варианты) кочевых племен степного Поволжья и Южного Урала в VI– IV вв. до н. э. в отечественной историографии было господствующим. В своде археологических источников «Савроматы Поволжья и Южного Приуралья» выделялась доно-волжская локальная группа – ее территория включала в себя степи между Доном и Вол-

  гой приблизительно до широты Куйбышева на севере и междуречья Кумы и Терека на юге, а также в Заволжье практически до г. Уральска. Еще одна группа, выделенная в этой работе, – самаро-уральская – занимала степи в бассейнах рек Самары и Урала в пределах Оренбургской, Актюбинской и Челябинской областей до Челябинска и верховьев Тобола на северо-востоке [45, с. 5]. В последующих работах К.Ф. Смирнова были внесены коррективы в представления о границе локальных вариантов. Следует отметить только те, которые нашли подтверждение. В качестве северо-западной границы самаро-уральского варианта теперь рассматривались низовья р. Самары вплоть до ее впадения в Волгу [48, с. 11– 12, рис. 1]. В 1980-е и 1990-е гг. М.А. Очир-Горяева опубликовала несколько работ, основной вывод которых состоял в том, что нижневолжские и южноуральские памятники следует относить к разным культурам [32, с. 91– 92; 34, с. 49; 35, с. 20]. Данный взгляд получил широкое распространение [3, с. 115; 41, с. 29; 51, с. 10].

Появление новых археологических данных приводило к необходимости проследить взаимодействие степного населения Заволжья и Южного Приуралья. Так появились предположения о миграции нижневолжских кочевников в южноуральские степи в VI–V вв. до нашей эры [8, с. 214; 44, с. 17–18; 48, с. 11]. В ряде работ отмечалось влияние культуры южноуральских племен на кочевников левобережья Нижней Волги [10, с. 139; 11, с. 112]. По мнению Б.Ф. Железчикова, это было связано с продвижением группы южноуральского населения в VI–V вв. до нашей эры [13, с. 143]. Памятники этого времени на Средней Волге позволили более уверенно говорить о миграции в средневолжские степи кочевнических групп с востока [22, с. 74; 27, с. 98]. В литературе отмечалось также продвижение раннепрохоровских групп населения в IV в. до н. э. в заволжские степи в пределах как нижнего, так и среднего течения Волги [17, с. 30; 18, с. 133; 19, с. 42; 22, с. 75; 27, с. 98; 28, с. 210].

Поскольку в настоящее время Нижнее Поволжье, с одной стороны, и степи Южного Урала и Среднего Поволжья, с другой, рассматриваются как два региона, населенные в VI–V вв. до н. э. кочевниками, имевшими близкие, но разные культуры, основное внимание уделяется исследованию этих регионов в отдельности. Взаимоотношению кочевников Нижнего Поволжья и Южного Урала в VI– IV вв. до н. э. уделяется достаточно пристальное внимание. В то же время в исследованиях фактически отсутствуют попытки выяснить характер взаимодействия скотоводческого населения заволжской степи в низовьях Волги и степи/лесостепи в ее среднем течении.

Целью данной статьи является сопоставление культурно-исторических процессов, происходивших в VI–IV вв. до н. э. в среде кочевников левобережья Нижней и Средней Волги и степи/лесостепи Средневолжья в связи с их взаимодействием со скотоводческими племенами Южного Урала.

Самарское Заволжье

Материалы савроматского времени, происходящие с территории Самарского Заволжья, неоднородны по своему облику. Некоторые из них свидетельствуют о влиянии западного «скифского» мира. В целом же среди сав-роматских материалов преобладают находки, указывающие на культурное единство кочевников Самарского Заволжья и населения степей Южного Урала, а также существование связей с кочевническими культурами, распространенными далее к востоку. Среди предметов материальной культуры, демонстрирующих это единство в VI–V вв. до н. э., следует указать встречающиеся в Самарском Заволжье каменные алтари, традиционно считающиеся элементом, характерным для культуры кочевников Южного Урала [47, с. 168]. Многие мечи и кинжалы, обнаруженные на территории Самарского Поволжья, по особенностям оформления близки оружию из восточных регионов Евразийских степей. К этим особенностям можно отнести навершия в виде головок хищных птиц/грифонов, повернутых клювами друг к другу; наличие специальной колодочки в основании зооморфных наверший, зооморфное оформление перекрестий, узкие бабочковидные перекрестья с приподнятыми вверх концами крыльев [12, рис. 3, 1, рис. 4, 9, 11; 27, с. 98]. На связи с культурными традициями кочевников южноуральских степей указывают многие вещи, происходящие, в част- ности, из могильника Березки I: бронзовый пса-лий с окончаниями в виде голов хищных птиц или грифонов [25, с. 308], выполненные в зверином стиле изображения на рукояти ножа [22, рис. 1, 4] и золотой обкладке деревянного сосуда, круглодонный глиняный сосудик [37, рис. 5, 2, 8]. Традициями керамического производства восточных районов Евразийских степей обусловлена, вероятно, форма высокого узкогорлого кувшинообразного сосуда из кургана 9 Новопаловского могильника, датированного V в. до нашей эры [28, рис. 3, 1, с. 198]. Аналогии этим находкам имеются среди предметов, происходящих из курганов Южного Урала [16, рис. 4, 11; 20, с. 208, табл. 40, 47, 48; 21, с. 54, 61, рис. 2, 7, 5, 3; 25, с. 308–313; 41, с. 86; 43, рис. 9, 23, с. 98; 46, рис. 10, 1ж, 1з, рис. 16, 2о, рис. 32, 1г]. О продвижении на территорию Самарского Заволжья групп кочевников из южноуральских степей не позднее рубежа V–IV вв. до н. э. свидетельствуют характеристики обрядовых действий, совершавшихся при возведении курганов, исследованных в могильнике Березки I [22, с. 71–75]. Для этих курганов характерны использование сырцового кирпича при возведении наземных погребальных построек, наличие шатровых перекрытий, значительная роль огня в погребальном обряде; совершение захоронений в простых и дромосных могилах, преимущественно южная ориентировка погребенных. Многие элементы погребальной обрядности ранних кочевников Самарского Поволжья, выявленные в курганах могильника Березки I, присущи кочевническим курганам Южного Урала [22, с. 74–75]. Самому яркому комплексу Самарского Заволжья – кургану 5 могильника Березки I – по своему облику наиболее близки курганы 16, 18, 19 могильника Кырык-Оба II, курган 6 Лебедевского II могильника, курган 1 могильника Илекшар I, содержащие подкурганные сооружения в виде глиняных мавзолеев и датированные концом VI – V в. до нашей эры [5–7]. В IV в. до н. э. в Самарском Поволжье появилось население, оставившее раннепрохоровские памятники приуральского облика, в том числе с характерной круглодонной тальковой посудой. Такие погребения выявлены в могильниках Красные Пески, Новопавловском, Красносамарском I [28], Утевском I и II [39, с. 174–

178], Карабаевка I [26, с. 335–346], Заплавное I [38]. В могильнике Гвардейцы I (кург. 25, погр. 1, 3) исследованы погребения IV в. до н. э., совершенные по обрядовым нормам, характерным для савроматской культуры [29, с. 147–149]. Таким образом, в IV в. до н. э. в средневолжских степях сосуществовали группы населения, одни из которых являлись носителями «сав-роматских» культурных традиций, другие – раннепрохоровских [22, с. 75].

Нижнее Поволжье

В 1990-е гг. вышло несколько работ, которые были посвящены публикации материалов из раскопок нескольких погребальных памятников Заволжья второй половины VI – V в. до н. э., свидетельствующих о влиянии культуры южноуральских кочевников и их восточных соседей [10, с. 127–141; 11, с. 99–116]. В число этих материалов следует включить комплекс уздечных принадлежностей из могильника у с. Хошеутово на левом берегу р. Ахтубы. Детали сбруи происходят из ямы, являвшейся тайником, и не исключено, что яма была связана с располагавшимся рядом погребением савроматского времени. Всего обнаружено не менее 11 уздечных наборов. Комплекс может быть датирован первой половиной или второй четвертью V до нашей эры [11, с. 100–101, 111–112]. Авторы публикации выделили серию предметов, указывающих на связи с культурой южноуральских племен, куда включили: псалии с окончаниями в виде изображений голов горного козла и верблюда; бляшки, украшенные изображением головы длинноклювой птицы; бляшки со щитком в виде распущенного птичьего хвоста; обоймы с клювовидным (когтевидным) выступом, фигурным боковым щитком или без него [11, с. 106–107, 111]. Следует отметить, что в некоторых курганах кочевников скифского времени на Южном Урале, так же как и в Хоше-утово, выявлены округлые в плане ямы-тайники или жертвенные места. В кургане 17 могильника Кырык-Оба II в такой яме был обнаружен череп лошади [9, с. 90, рис. 6, II], в кургане 18 этого же могильника – три уздечных набора [4, с. 58].

На связи с культурой кочевников Южного Урала указывают некоторые находки из погребений 6 и 23, исследованных при раскопках средневекового мавзолея у пос. Комсомольский Красноярского района Астраханской области [10, с. 127–141]. В погребении 6 была найдена золотая нашивная бляшка с изображением лежащей лошади [10, с. 130, рис. 2, 1]. Три золотых бляшки с аналогичным по композиции изображением хищного животного обнаружены в погребении 3 кургана 2 могильника Покровка II на Южном Урале [36, рис. 76, 12–14]. Аналогичные изображения лежащей лошади можно встретить на бляшках, происходящих из курганов Тувы, Алтая, Средней Азии, Казахстана и Северного Китая [20, табл. 16, с. 238]. Среди предметов из погребения 23, фиксирующих влияние культуры южноуральских кочевников, авторами публикации указаны бляхи в виде свернувшихся кольцом хищников, золотая серьга в виде усеченного конуса, железная прямоугольная с горизонтальной петлей на обратной стороне бляшка, украшенная в верхней части изображением птичьей головы и инкрустированная золотой фольгой [10, с. 130, 138, 139].

Указанные нижневолжские памятники содержат материалы, которые позволяют характеризовать отношения с южноуральскими номадами достаточно осторожно, отмечая влияние последних или фиксируя наличие культурного импульса, исходящего с территории степей Южного Урала. Поэтому важными представляются результаты исследования нескольких курганов могильника «Шляпа» и Майеровского III могильника [40].

Захоронение в кургане 2 могильника «Шляпа» совершено на уровне дневной поверхности. В центре погребальной площадки прослежена яма неправильной формы, которая являлась, скорее всего, дном грабительского вкопа. На уровне дневной поверхности была возведена погребальная постройка из стволов деревьев, жердей, веток, камыша и травы. В ее основе – столбовая конструкция, фиксирующаяся по столбовым ямкам, в заполнении которых обнаружены угли и пепел. Судя по расположению столбовых ям, погребальная постройка в плане имела форму эллипса. После завершения захоронения сооружение сожгли, что привело к кремации умершего или умерших (в кургане найдены кальцинированные фрагменты человеческо- го черепа). Число погребенных неизвестно, так как могила полностью разграблена. После сгорания постройки была возведена курганная насыпь. Радиоуглеродная дата (материал – древесный уголь) погребения приходится на VI в. до нашей эры [40, с. 323–324]. В кургане прослежен комплекс обрядовых характеристик, которые отличают группу памятников с захоронениями на уровне дневной поверхности. Эти памятники сконцентрированы в восточных районах южноуральских степей. Обрядовыми особенностями этих курганов является традиция совершать захоронения в постройках на уровне дневной поверхности, частое сожжение погребальных сооружений и кремация умерших. В некоторых курганах столбовые ямки опорной конструкции располагались по кругу или придавали погребальной площадке овальную в плане форму [24, с. 137–141]. По комплексу обрядовых характеристик курган 2 могильника «Шляпа» имеет наибольшее сходство с курганом 3 могильника Маровый шлях в Зауралье [50, с. 83–87]. Таким образом, есть все основания рассматривать курган 2 могильника «Шляпа» как памятник кочевников, мигрировавших в савроматское время в Заволжье из южноуральских степей.

Курган 5 Майеровского III могильника, датированный временем в пределах VI–V вв. до н. э., содержал коллективное захоронение в могильной яме, имевшей в плане прямоугольную форму и ориентированной длинной осью по линии З–В. Погребенные лежали головами на запад. Погребение совершено под индивидуальной насыпью [40, с. 324–326]. Традиция возведения индивидуальных насыпей над погребением – черта, более характерная для культуры южноуральских кочевников савроматского времени. В степях Нижнего Поволжья в количественном плане преобладают захоронения, впущенные в курганы предшествующего времени [14, с. 129; 35, с. 115]. Среди предметов погребального инвентаря следует отметить уздечные обоймы для перекрестных ремней с завершением в виде когтевидного (или клювовидного) выступа и боковым щитком. Такие обоймы в большом количестве встречаются в погребениях Южного Урала [30, с. 38–44, рис. 6]. Наиболее близкие аналогии обнаружены в погр. 4

кург. 1 могильника Илекшар [6, рис. 3, 4–5 ], погр. 3 кург. 1 могильника Сынтас I [15, рис. 2, 4–6 , рис. 3, 5, 6, 8], погр. 2 кург. 4 Чкаловского могильника [1, рис. 6, 12]. Автор публикации отметил также, что украшение наносного или налобного ремней в виде изображения головы животного сходно с аналогичной деталью узды из кург. 5 пос. Матвеевского под Актюбинском [40, рис. 7, 1 , с. 326]. Перечисленные особенности обряда и аналогии предметам инвентаря указывают на то, что кург. 5 Майе-ровского III могильника также может быть связан с миграцией южноуральских кочевников в Заволжье.

В IV в. до н. э. в районе Камыш-Самар-ских озер, на Узенях, у Могутинского и Сай-хинского лиманов, на левобережье Волги появились раннепрохоровские погребения, что свидетельствует о миграции определенной части приуральских кочевников в заволжские степи [17, с. 30; 18, с. 133]. Кочевники, мигрировавшие в Заволжье, судя по курганам-кладбищам с расположенными по кругу погребениями IV в. до н. э., смогли закрепиться на этой территории [19, с. 40, рис. 18]. В IV в. до н. э. скотоводы левобережья Волги перестали совершать захоронения по савроматским обрядовым традициям. При этом некоторые погребальные комплексы, оставленные ими, можно охарактеризовать как синкретичные, соединяющие в себе характеристики савро-матской и раннепрохоровской культур [49, с. 176]. Такая ситуация могла быть обусловлена постепенным вытеснением из Заволжья кочевников – носителей савроматской культуры [49, с. 176]. Вместе с тем это указывает на сосуществование и интеграцию традиций прохоровской и савроматской культур и, следовательно, объединение их носителей в рамках единого социума.

Сопоставление культурно-исторических процессов, связанных с миграциями кочевников из степей Южного Урала, показывает их сходство на всем протяжении степного и отчасти лесостепного Заволжья. Явные параллели могли быть обусловлены не только фактом миграции групп южноуральских кочевников. Письменные источники по истории скотоводческого населения Заволжья с XIII по XVIII в. (монголов, ногаев, калмыков) говорят о том, что степное население на этой тер- ритории имело систему сезонных перекоче-вок с весьма протяженными маршрутами передвижения в меридиональном направлении. Эти маршруты имели конечные пункты на юге в низовьях Волги и на побережье Каспийского моря, на местах зимовок, а на севере – на летних пастбищах в бассейне р. Самары или иногда р. Камы [23, с. 81–87; 31, с. 46–81]. Такими же по протяженности могли быть маршруты ранних кочевников в середине I тыс. до нашей эры. Поэтому сходство культурно-исторических процессов на Средней и Нижней Волге, возможно, было обусловлено не только переселениями из Южного Приуралья на запад, но и оформлением единой системы сезонных перекочевок (или включением в таковую переселившихся групп скотоводческого населения) на всем протяжении Заволжских степей, а также в междуречье Волги и Урала.

Заключение

В конце VI – V в. до н. э. и IV в. до н. э. на всем протяжении степных пространств левобережья Волги, как в ее среднем, так и в нижнем течении фиксируются сходные культурно-исторические процессы, происходившие в среде кочевых племен и обусловленные проникновением в Заволжье южноуральского степного населения. Конкретное направление проникновения мигрировавших групп с востока в заволжские степи определить в настоящее время достаточно сложно. Не исключено, что направлений движения в Заволжье могло быть несколько. Явные параллели в отмеченных культурно-исторических процессах, протекавших в степях Среднего и Нижнего Поволжья, могли быть обусловлены не только фактом продвижения южноуральских кочевников, но и существованием/оформлени-ем на всем протяжении заволжских степей, а также в междуречье Волги и Урала единой системы сезонных миграций с включением в таковую переселившихся групп скотоводческого населения.