Коллизии российского ревеня: Очерк из истории торговли, медицины и дипломатии

The Collisions of Russian Rhubarb:

An Essay on the History of Trade, Medicine, and Diplomacy

Импульсом к написанию данной статьи послужило знакомство с документами из фондов Государственного архива Тульской области. В 1799 г. из Петербурга в Тулу прислали фунт семян ревеня со строжайшим наказом врачебной управе организовать выращивание этого растения во всех уездных городах и в самом губернском городе. Административную поддержку этой затее должен был обеспечивать губернатор. Делопроизводственная переписка (1799-1825) ярко живописует упорные попытки власти посредством административных методов развести в Тульской губернии ревень. Впрочем, они же свидетельствуют и о полном фиаско этих устремлений1. Такое внимание к ревеню вызывает удивление; примечательно, что в первом собрании ПСЗРИ (1649-1825 гг.) содержится более 50 законов, касающихся ревеня. Для сравнения заметим, за этот же период было принято только три закона, в которых говорилось о картофеле2.

В отечественной науке ревень изучают с точки зрения ботаники и фармакологии; историки, если и упоминают ревень, то исключительно в контексте русско-китайской торговли. Он представлял одну из важных статей торговли с империей Цин. В зарубежной историографии дело обстоит иначе. Только библиография работ о ревене, составленная в 1988 г. и объединявшая исследования в области медицины, ботаники, аграрной инженерии и истории, насчитывала более 350 страниц3. Пристальное внимание к истории этого растения в англоязычной историографии объясняется просто. В XVII-XVIII вв. англичане столь ревностно стремились раскрыть тайну «настоящего лекарственного ревеня», что в ходе экспериментов по доместикации ненароком размножили кулинарный ревень и прочно ввели его в повседневную жизнь и культуру питания. В англоязычных странах и сейчас в кулинарных книгах содержится масса рецептов пирогов с ревенем, пудингов, ревенного сиропа, ревенного вина и т.п.

Примером такого симбиоза интереса к истории повседневности и кулинарии являются, например, работы историка Мэри Прайор. Под ее редакцией вышла обобщающая монография «Женщины в английском обществе, 1500-1800», и она же составила знаменитый сборник традиционных рецептов английской кухни, название которого можно условно перевести как «Ревенная снедь»4. Признанным специалистом касательно истории ревеня в англоязычной историографии является американский историк Клиффорд Фауст, который в своих работах много внимания уделяет и российским сюжетам истории ревеня5.

Азиатская историография строится на других нарративах. Основу концептуального подхода в изучении ревеня здесь составляет идея китайских историков о том, что главные изобретения мировой истории были совершены китайцами, а пронырливые европейцы бесчестно присваивали себе достижения китайской цивилизации. В этом перечне «присвоенного» законное место занимает и ревень. Проблема азиатской историографии состоит в том, что она в значительной степени зациклена сама на себе, в поле общемировой историографии эти работы переходят лишь в случае перевода на английский язык6.

В Европе корень ревеня был известен со времен античности и считался чудодейственным лекарством. Он был большой редкостью и ценился очень высоко; в XVI в. в Париже ревень стоил в 10 раз дороже корицы7. В первую очередь ревень применяли при лечении разнообразных недугов желудочно-кишечного тракта. Шекспиру не нужно было пояснять зрителю фармакопею, когда шотландец Макбет со сцены произносил: «Какой ревень очистит наш желудок от этих англичан?». Публика прекрасно знала, как действует ревень.

Удивительно, но ревень использовался одновременно против запоров и диареи – всё определяла правильная дозировка. В 1760 г. комиссия врачей в Петербурге, оценивая качество присланного из Сибири ревеня, объясняла, что «хотя главнейшее действие ревеня слабительное, при том же живот крепит, и резь в животе унимает, также причину поносов очищает»8. Шотландский врач Вильям Бухан в своём популярном в XVIII в. «Домашнем лечебнике» рекомендовал ревень при самых различных заболеваниях: от воспалений и малокровия до туберкулёза и болезней желчного пузыря9.

При такой популярности и востребованности естественным был вопрос – как сделать лекарство более доступным и дешевым? Долгие века европейцы имели очень туманное представление о месте его произрастания. Ясно было лишь, что место это где-то на востоке, ибо привозили ревень купцы, которые вели караваны по Великому шелковому пути. Только Марко Поло в XIII в. указал, что ревень растет в горах области Тангут и «купцы, накупив его тут, развозят по всему свету»10. Для европейцев это было очень расплывчатое указание – где-то в горах, примерно между Монголией и Тибетом. Да и ходу туда самим европейцам не было; вся прибыль оставалась в руках восточных купцов, которые играли роль посредников. Было даже неизвестно, является ли этот волшебный корень диким растением или китайцы сумели его «одомашнить» и разводят где-то на высокогорных плантациях. Дальнейшая стратегия была понятна, подразделялась она на несколько задач.

• 1.    Раздобыть посадочный материал и развести ревень у себя под боком.

• 2.    Попытаться отыскать «настоящий ревень» где-нибудь в более доступных местах.

• 3.    Если первые два пункта не приведут к успеху, то нужно взять торговлю ревенем в свои руки и тем самым отобрать прибыль у других посредников.

• 4.    Добиться баланса в отношении количества/качества/цены этого корня и, подмяв под себя рынок, обеспечить Европу ревенем, а себя – максимальной прибылью.

Усилия прикладывались по всем четырем направлениям, причем как европейцами, так и русскими. Российские администраторы, путешественники и естествоиспытатели не упускали из виду эту проблему, всегда памятуя о неослабном интересе к ревеню. В середине XVII в. ревень отыскали и даже начали заготавливать на реке Исеть, в Верхотурской воеводской избе шла переписка по этому поводу¹¹. В конце XVII в. из Москвы приказывали Нерчинскому воеводе искать в сибирских степях копытчатый ревень¹². 552

А капитан-командор А.И. Чириков уже в XVIII в. пересылал в Петербург образцы корня ревеня; растение было найдено им в верховьях Оби и Ангары13. Академик Паллас сообщал, что ревень рапонтик1 найден в горах вокруг Красноярска14. Однако все найденные образцы ревеня по своему лекарственному воздействию сильно уступали тому, который привозили из глубин Китая.

В 1736 г., например, Коммерц-коллегия, отправив купца Сви-ньина на закупку ревеня и снабдив его подробной инструкцией, прямо признавала, что не знает, где именно этот ревень растет. Купцу поручалось разведать, «в чьем владении такой копытчатый ревень подлинно родится и можно ль туда доехать». Свиньину приказали добраться до этого места и собрать всю информацию о восточных купцах, которые вели торговлю ревенем – кто, сколько, по какой цене и на какие рынки ревень вывозит. Конечная цель формулировалась четко: «Самое главное дело, чтоб оный ревень… содержать в одних российских руках». Купец должен был тайно купить семена ревеня, хоть бы и «за великую плату», да разузнать об агротехнике растения, как его вообще выращивать15. Судя по этой инструкции, в Петербурге не слишком хорошо представляли, какой завесой тайны и секретности окружала империя Цин свои внутренние дела перед всеми иностранцами.

С большими трудами время от времени кому-то удавалось разжиться семенами ревеня. Однако никто не мог гарантировать, что именно вырастет из этих семян. Российский посол Рагузинский поручил доверенным людям купить в Пекине ревенных семян, однако по факту получил семена гречихи16. Англичанин Джон Ивлин (16201706) в английскую историю вошел благодаря своим многотомным дневникам, этим он напоминает русского мемуариста Андрея Болотова. В середине XVII в. этот землевладелец и садовод тоже пытался вырастить у себя в имении экзотическую китайскую диковинку17.

Разными способами русские и европейцы стремились раздобыть семена «настоящего ревеня». При Елизавете Петровне шотландцы, используя дружеские и родственные связи, уговаривали Джеймса Монси (Якова Монсия), служившего в Петербурге лейб-медиком и занимавшего пост директора Медицинской канцелярии, тайком переслать из России в Шотландию семена ревеня. В Европе считали, что по причине своих исключительных торговых связей с Китаем России наверняка удалось раздобыть семена вожделенного растения. Монси переправил семена в Шотландию, а после переворота 1762 г. и сам вернулся на родину. В 1769 г. Королевское общество поощрения искусств, мануфактур и торговли наградило его золотой медалью за то, что «благодаря его усилиям Британия обрела это растение»18. А в России в это же время Сенат и Медицинская коллегия опять требовали, чтобы посылаемые из России в Китай люди разведывали все о ревене, и старались «от сего растения достать и семя», чтобы развести его «в пристойных местах Российского государства»19. Выходит, те семена, которые умыкнул Монси, не давали на выходе корень того качества, которое ассоциировалось с «настоящим ревенем».

В России тоже испытывали различные виды ревеня, но все-та-ки признавали, что все они – «рапонтик», «черенковый ревень», «каменный ревень» – по своему лекарственному воздействию не идут ни в какое сравнение с ревенем «настоящим», который у нас называли копытчатым20. Шведский торговец, посетивший Москву при Алексее Михайловиче, давал такое описание корня: «Тот ревень хорош, который кругл, плотен и без трещин, снаружи исчерна-кра-сен, а внутри – искрасна-желт… когда раздерется, то дает краску, похожую на шафран»21. Академик Паллас же признавал, что корень рапонтика в центральной части всегда гнилой и желто-серый, и объяснял этот факт повышенной влажностью и климатом Сибири22.

Медицинская коллегия настаивала, чтобы Сенат при посылке людей в Китай приказывал им разведывать искусно все о ревене – где и как он растет, как размножается, какую почву любит. Нужно – утверждала коллегия – тайно раздобыть семена ревеня, чтобы произвести опыты по разведению его в России23.

Однако все эти усилия по поиску «своего ревеня» или по введению его в культуру заканчивались разочарованием. Выяснилось, во-первых, что у ревеня существуют десятки видов, и что все ново-найденные виды сильно уступают «настоящему ревеню» в лекарственной эффективности. Именно поэтому в российских источниках мы видим разделение в терминологии. Настоящий ревень – тот, который идет по самой высокой цене и который следует закупать у китайцев, – называется копытчатым. Остальные виды, которые в российских источниках называются каменным, черенковым, ра-понтиком – это лишь бледная тень китайского ревеня. Заготавливали их с неохотой, по принципу «за неимением гербовой пишем на простой». Закупку этих корней правительство стремилось всячески ограничивать24.

Вторым неприятным фактором оказалось ботаническое поведение ревеня. Он очень легко подвергался гибридизации, и при семенном размножении столь обильно демонстрировал расщепление, что говорить о лекарственном стандарте не приходилось. При такой степени изменчивости единственным выходом было вегетативное размножение – нужно было взять живой корень «настоящего ревеня» и размножать растение методом вегетативного деления. Надежды на вожделенные коммерческие ревенные плантации таяли как утренний туман. Однако самое главное заключалось в другом: как можно было выяснить, действительно ли в ваших руках оказался живой корень настоящего ревеня? Или это корень какого-нибудь китайского лопуха? Ведь в руки европейских или русских купцов корни ревеня попадали исключительно в сушеном виде, а разглашение любых коммерческо-производственных и торговых секретов в Цинской империи каралось смертной казнью. Только в 1867 г. в Европу впервые доставили живой корень ревеня в качестве образца для знаменитого французского ботаника25. Главное, никто не мог понять до конца: в Европе вырастает какой-то суррогат в силу того, что ушлые китайцы обманывают с семенами и посадочным материалом, или потому, что ревень требует особых условий выращивания и на европейской почве он «вырождается»?

Один французский специалист во второй половине XIX в. доказывал, что «настоящему ревеню» нужно обеспечить условия, идентичные горным долинам Западного Китая: определенная высота над уровнем моря, средняя температура летом +17˚, и средняя температура зимой +1,2˚ Цельсия26. При таком раскладе надежды на «одомашнивание» лекарственного ревеня в Европе рушились. На первый план выходили усилия по захвату и контролю товарных потоков.

Сухопутный же транзит китайских товаров в Европу в это время начинает контролировать Россия, с выгодой для себя используя исключительное географическое положение. Именно этим фактором объясняется столь пристальное внимание российского законодательства к ревеню: то частным торговцам под страхом смертной казни запрещалось торговать им, то такая частная торговля облагалась большими пошлинами, то вводилась государственная монополия на экспорт и т.п.27.

В XVII-XVIII вв. Россия была единственной из неазиатских стран, у которой сложились уникальные взаимоотношения с Китаем. Можно долго вести философско-исторические споры о цивилизационной сущности России, однако для империи Цин русские, безусловно, были «европейцами», а значит и «варварами». Система китаецентризма, которая тысячелетиями складывалась в Поднебесной как система политического мировоззрения, воспринимала представителей Кореи, Японии, Вьетнама как данников и вассалов. Это были «полу-варвары», входившие в культурную сферу китайского мира (усвоившие китайский язык, письменность и конфуцианские традиции).

А вот за морями жили «полные варвары», европейцы, никоим образом не затронутые этой культурой. С ними империя Цин придерживалась жесткой политики культурной и торговой изоляции, не подписывая с «варварами» договоров, не допуская к себе иностранных посольств и купцов. Только учитывая эти особенности культурно-политического устройства Китая, мы можем в должной мере оценить такие феномены русско-китайских отношений, как Нерчинский договор, духовная миссия в Пекине и Кяхтинская торговля. Все это были маркеры хотя бы формально признаваемого китайской стороной равного статуса. Российский автор XVIII в. с уверенностью писал: «Как сибирские пределы смежны с китайскими, следовательно российский двор более долженствует иметь сообщения с китайским, нежели какой-либо другой из европейских»28.

Это были весомые бреши в китайском изоляционизме, которых Россия добилась на полтора века раньше европейцев, не прибегая к опиумным войнам. Вероятно, здесь сыграли роль три фактора. Во-первых, русские «варвары» не были заморскими. Это морскую торговлю можно было легко ограничить одним портовым городом –

Кантоном; и диктовать там голландцам и англичанам свои жесткие условия. Сухопутную же границу в тысячи километров длиной перекрыть было гораздо труднее. Прагматизм китайских правителей заставлял их учитывать этот фактор и идти на уступки, всячески заботясь при этом о сохранении лица Поднебесной империи. Русского посольства в Пекине не было (как и прочих европейских посольств), но православные священники, присланные из России, были зачислены на службу китайского императора (вот это как раз по части сохранения лица), получили резиденцию в столице и фактически исполняли роль постоянного дипломатического представительства.

В результате полтора столетия Россия занимала уникальное место среди внешнеторговых партнеров Китая. Кяхтинская торговля была серьезным прорывом, по условиям коммерции и объему товарооборота Россия занимала самые выигрышные позиции среди всех европейских держав. А одной из важнейших статей этой торговли стал ревень. Пушнина и ревень были объявлены «заповедными товарами», на них распространялась государственная монополия.

Россия стремилась установить контроль над экспортом и транзитом ревеня. Растение закупали в Кяхте, на границе с Китаем, а после доставки в Петербург отправляли в Англию. Стоимость пуда сушёных корней ревеня с доставкой в Петербург составляла 37 рублей, тогда как в Европе они продавались от 168 до 289 рублей за пуд30.

Внутри страны казна продавала ревень в середине XVIII в. в среднем по 100 руб. за пуд31. Такая прибыль побуждала государство сохранять монополию на торговлю этим продуктом. Ревень, который шел транзитом через Россию, продавался в Европе по повышенной цене, отличался высоким качеством и именовался там «русским ревенем». Этому способствовала практика серьезного отбора при покупке ревеня в Кяхте, которая в комплексе называлась в источниках «браком». Фактически это была целая процедура осмотра, разрезания корней, разделения их по сортам, упаковки каждого сорта в отдельные ящики за официальной печатью, удаления всего негодного сырья. Корни низкого качества взвешивались и публично, комиссионно (российский аптекарь и браковщики вместе с представителями продавцов) сжигались32.

Эта казенная монополия на торговлю ревенем порождала массу проблем. В годы хорошей рыночной конъюнктуры требовалось всячески ограничить внутреннее потребление. Так, в 1738 г. был принят указ, разрешивший отпускать ревень в частные аптеки не более 10 фунтов в год по цене 6 руб. за фунт, т.к. в Европе, согласно тамошним прейскурантам, ревень продается по 10 руб. за фунт. Партикулярным лицам (здесь имелись в виду в первую очередь иностранцы, собиравшиеся уезжать за границу) фунтами ревень велено было вообще не отпускать33. А при неблагоприятных условиях на европейском рынке нужно было каким-то образом избавляться от запасов внутри страны. Тогда Коммерц-коллегия принималась требовать от медиков «обстоятельного описания применения ревеня, дабы оное можно было в публику выдать и в газетах припечатать, опровергая всякое проис-ходимое о том народное сомнительство, дабы сей ревень тем скорее с рук сбыть», и продавать его без рецептов и ограничений любому желающему по два рубля с полтиною за фунт34. Медики же всячески противились такому «санитарному просвещению», выдвигая в качестве резонов вред самолечения и потенциальный расцвет шарлатанов от медицины. Ведь после «припечатывания в газетах» любой человек, не обращаясь к лекарю, без рецепта, свободно купит в аптеке порошок ревеня, да и будет лечить себя сам35. Кроме того, постоянной головной болью был контрабандный провоз и нелегальная торговля ревенем. За это нарушителям грозила конфискация, штрафы и даже смертная казнь, однако тайная продажа ревеня все равно продолжалась36.

В источниках XVIII в. недаром встречается термин «секретный корень ревень». Выгоды от казенной монополии были столь велики, что любую информацию о реальном количестве заготовленного ревеня предписывалось хранить как государственную тайну37. Значимость ревеня показывают архивные дела Сената. Высший орган власти рассматривал, например, дела о незаконном ревене у боярского сына Степана Львовича Черкасова и татарской девки Анифы Табыковой38. В Секретной экспедиции Сената допрашивали колодника о якобы найденных на реке Тургай: золотой и серебряной руде, драгоценных камнях и… ревене39. Сенат же решал вопрос об отпуске мехов и пуда ревеня российскому резиденту в Константинополе статскому советнику Неплюеву40. Очевидно, ревень рассматривался как эффективный инструмент дипломатического влияния и подходящий предмет для подношений при дворе султана. Секретная экспедиция Сената собирала сведения об объемах торговли ревенем в Голландии и в Англии, о прейскурантах на этот товар в Европе41.

И на этом фоне мы видим два факта конца XVIII века. Во-первых, в 1782 г. Екатерина II отменила государственную монополию на торговлю ревенем внутри и вне страны42. Во-вторых, в 1785 г. китайская сторона ввела торговые санкции. Это не было новостью, в течение XVIII столетия Цинская империя не раз прибегала к закрытию Кяхтинского торга в качестве меры давления. Примечательно другое, в 1789 г. император Цяньлун наложил жесткое эмбарго на ревень, который, по мнению китайцев, являлся «жизненно важным товаром для России». Пекин диктовал, что ревень не должен попасть в Россию никоим образом – ни опосредованно, через пограничные провинции, ни через контрабанду43. Перипетии этой холодной торговой войны достаточно хорошо отражены в научной литературе44. Почему же правительство Екатерины пренебрегло выгодами казенной монополии и отпустило ревень в свободное плавание? И почему китайское правительство было уверено, что «ревенная блокада» поставит Россию на колени?

На первый вопрос ответ очевиден: эта монополия уже порождала больше проблем, чем выгод. Дело в том, что Ост-Индская компания, которая начала закупать ревень через Индию, постепенно наращивала поставки ревеня в Европу, пусть похуже качеством, но зато гораздо дешевле45. В результате конкуренция привела к сни- жению цен на европейских рынках и уменьшению доходов Российской империи. Государственная монополия утратила свой смысл, тем более что любые монополии противоречили политике просвещённого абсолютизма Екатерины. В 1761 г. выяснилось, что частные аптеки в Прибалтике уже предпочитают закупать ревень из Гамбурга и Амстердама. Пришлось запретить ввоз ревеня из Европы, а в Ревель и Ригу отпускать казенный ревень по пониженной цене46.

Китайское же эмбарго на ревень имело свои резоны. Современный китайский ученый, занимающийся историей медицины, раскрыл причины промахов и ошибок китайского правительства в истории с эмбарго47. В китайской и европейской фармакопее ревень воспринимался по-разному. Разница эта, возможно, была обусловлена разными способами переработки ревеня и приготовления из него лекарственных препаратов. В Европе это было мягкое средство, чудесным образом помогавшее нормализовать все проблемы с пищеварением. В традиционной китайской медицине он считался сильнодействующим и даже опасным лекарством. Китайские врачи прописывали его в крайних случаях, сравнивая воздействие ревеня с укусом змеи или скорпиона.

Для китайского правительства было странно, что русские в течение десятилетий закупают в Кяхте по тысяче пудов ревеня. Ну зачем и куда можно было столько потреблять этого опасного корня? В 1789 г. китайская сторона задержала несколько партий контрабандного ревеня. Возможно, это были частные торговцы, воодушевленные отменой казенной монополии в России. Китайские же чиновники восприняли эти контрабандные караваны как свидетельство того, что недостаток ревеня представляет для русских огромную проблему.

Император приказал выяснить, какое действие эмбарго может оказать на внутреннее положение в российской империи. В секретном докладе сообщалось, что русские едят в значительном количестве рыбу, употребляют в пищу молочные продукты и совсем не имеют риса. В рыбе содержится много токсинов, в силу такой диеты ревень им нужен в качестве противоядия. Закупая ревень в огромных количествах, русская власть, якобы, через государственных чиновников распределяет его среди населения, дабы умерить его страдания и болезни. В Петербурге, вероятно, сильно поразились бы, если бы ознакомились с подобной интерпретацией роли ревеня в русской истории.

Когда в 1792 г. в результате взаимных уступок торговля в Кяхте была восстановлена, позиция России была обусловлена исключительно коммерческим интересом. Китайская же сторона была уверена, что огромная и сильная Россия капитулировала перед «генералом Ревенем». На самом деле, знакомство с протоколами Государственного Совета показывает, что в России стремились успокоить подозрительность Китая в отношении военной угрозы, но о ревене даже не вспоминали48. Реакция российского правительства насчет эмбарго на ревень скорее соответствовала русской пословице – «Семь лет мак не родил, и голоду не было». Обращаясь к китайцам, Петербург трезво указывал: «Предполагали мы, да и теперь предполагаем, что кяхтинский торг сколько нам, столько и им нужен,… однако ж когда китайцы дают вид, будто сей торг для нас одних выгоден и как будто мы открытие его даже выпрашиваем, то и мы со своей стороны о возобновлении его новых домогательств производить не намерены»49.

Единственным событием в России, которое можно считать следствием ревенного эмбарго, является указ Екатерины II, данный в 1789 г. директору Медицинской коллегии барону Фитингофу50. Основной смысл этого указа – хорошо бы развести ревень в местах, где он может расти. Инициатива Медицинской коллегии была одобрена императрицей, а те люди, что добьются в этом деле успеха, будут, говорилось в указе, удостоены награждения. Впрочем, указ этот выглядит, скорее, как ласковое похлопывание по плечу барона Фитингофа, нежели категорический императив со стороны центральной власти по разведению ревеня. Никаких указов из Петербурга не полетело в губернии, никакого финансирования выделено не было, ответственность ни на кого не была возложена. К тому же понятно, что после возобновления Кяхтинской торговли проблем с ревенем уже не было. Для внутреннего потребления его было вполне достаточно, а транзитная торговля с Европой уже теряла свою привлекательность.

Почему Тульская губерния получила в 1799 г. из Петербурга фунт семян ревеня и приказание развести в уездных городах и в Туле плантации ревеня? На этот вопрос ясного ответа нет. Во всяком случае, поиски по справочным архивным материалам не дают основания полагать, чтобы другие губернии в это время или в предшествующие годы получали аналогичное предписание. Рискнем предположить, что затея с ревенем в Туле была следствием личных связей кого-то из тульских докторов с каким-нибудь членом Медицинской коллегии. Как раз в это время шла организация в губернских центрах врачебных управ по указу 1797 г. – условно говоря, это был некий «Облздравотдел», который в профессиональном медицинском отношении подчинялся Медицинской коллегии, а в части административной – губернатору51. Вполне могло быть, что кто-то из членов Медицинской коллегии, помня об обещании наград за разведение ревеня, в общении со своим тульским знакомым предложил проявить себя подобным образом и тем самым удостоиться благоволения начальства. Могли ли существовать такие неформальные связи между чинами Медицинской коллегии и провинциальными медиками? Думается, могли и существовали.

Штат врачебной управы должен был состоять из трех членов – инспектора, оператора и акушера. По замыслу законодателя эти вакансии должны были заполняться «докторами медицины». В медицинском сообществе это были аристократы, своего рода белая кость – те, кто получил степень доктора в европейском университете (как правило, в немецком). Врачи-практики – штаб-лекари и лекари – были рабочими лошадками; они получали профессиональное образование через практическое обучение в госпитальных школах России52. Практикующих докторов медицины в России к началу губернской реформы Екатерины было всего лишь 47 человек (за исключением лейб-медиков и членов Медицинской коллегии), а по новым штатам при проведении губернской реформы для замещения всех вакансий в уездных и губернских городах их требовалось более трехсот53. Чаще всего на докторские вакансии назначались лекари.

Понятно, что круг «докторов медицины» был в России очень узок, его представители, которые были выпускниками по большей части немецких университетов, были наслышаны друг о друге, ведь все «доктора» подтверждали свои дипломы через экзамен в Медицинской коллегии, и известие о допуске нового доктора к практике в России пропечатывалось в «Санкт-Петербургских ведомостях». В Тульской губернии в 1798-99 гг. было три доктора: Яков Петрович Клинт, Иван Иванович Оршаво-Чижеский и Карл Христиан Дейтрих54. У Оршаво-Чижевского за плечами был Лейденский университет, у Якова Клинта – Геттингенский, а Карл Дейтрих был принят на русскую службу в 1786 г. по высочайшему указу с установлением жалованья в 600 руб. в год (жалованье обычного врача в это время составляло 250-300 руб. в год).

Так или иначе, врачебная управа Тулы получила распоряжение развести в губернии плантации ревеня. Архивные документы, связанные с выполнением этого приказа, представляют увлекательную историю конфликтов между различными административными органами. Из Тулы указания о выращивании ревеня были отправлены в уезды, и штаб-лекари с энтузиазмом сообщали о получении семян и указаний. Вес семян они измеряли в аптекарских драхмах. Так, когда Ефремовский штаб-лекарь Иван Гопфе рапортовал, что получил три драхмы семян, это означало, что в его распоряжение поступило 12 граммов семян ревеня55.

Врачебная управа требовала, чтобы городские власти отвели участки под плантации в черте города, вспахали их, удобрили, огородили и произвели посевы под надзором медиков. Городские думы же уворачивались, уклонялись, отказывались отдавать выгоны под эти медицинские затеи. Медики выражали серьёзную обеспокоенность тем, что семена, присланные из государственной медицинской коллегии, могут утратить всхожесть из-за длительного хранения, и подчёркивали, что не намерены за это нести ответственность перед Петербургом.

Из архивных материалов видно, что проблема с выращиванием ревеня не решалась: то земельные участки не выделялись, то не обрабатывались, то ограждение не возводилось, а если и возводилось, то быстро приходило в негодность. В 1805 г. Министерство внутренних дел запросило отчёт о состоянии ревенных плантаций. Выяснилось, что в Алексине, Кашире и Ефремове участки лишь отведены, но не обработаны, а в недавно основанных городах – Черни, Крапивне и Богородицке – даже земли под плантации не выделены. Врачебная управа жаловалась на горожан и городские власти губернатору, тот в ответ отдавал грозные приказы, но и сам уже выражал недовольство медиками, которые без конца его беспокоили: по его мнению, неудачи с плантациями были связаны с недостаточной инициативой городских медицинских чиновников56.

Все эти перипетии пришлись на время службы в Туле Михаила Леонтьевича Гамалеи. Штаб-лекарь Гамалея, который с 1800 г. возглавлял Тульскую врачебную управу, принадлежал как раз к когорте упрямых и самоотверженных врачей-практиков, выслуживших дворянство из лекарских учеников госпитальных школ. Фамилия эта тесно связана с историей российской науки. Головной центр исследований в области эпидемиологии и микробиологии в современной России носит имя Николая Фёдоровича Гамалеи, внука тульского штаб-лекаря.

Попытки вырастить ревень не увенчались успехом ни в Туле, ни в уездных городах. Ограды быстро разрушались, скот вытаптывал посадки, шло и прямое расхищение корней. Врачебная управа уже начала обсуждать вопрос о найме постоянного сторожа и постройке для него избы прямо возле огорода с ревенем57.

Осенью 1806 г. старший лекарский ученик Швалев из Бого-родицка сообщил в Тульскую врачебную управу, что выкопал с ревенной плантации значительное количество сырых корней. В Туле это вызвало переполох и растерянность, лекарскому ученику сделали выговор за излишнюю инициативу. Из врачебной управы последовало распоряжение немедленно посадить корни обратно в землю и больше не допускать ничего подобного, поскольку ревень не достиг ещё нужной зрелости и не будет полезным58.

Ситуация оставалась неопределённой до 1825 г. В конце концов, губернское правление решило разделить землю под плантацией и передать её частным лицам. Михаил Гамалея пытался протестовать, но обстоятельства изменились. К этому моменту популярность ревеня начала стремительно снижаться, поскольку возможности извлечения сверхприбыли из транзитной торговли иссякли. Теперь уже приходилось закрывать внутренний рынок от конкуренции со стороны Европы. В 1822 г. ввоз ревеня был запрещен по всем таможням российской империи за исключением Кяхтинской⁵⁹. Практика казенных закупок в Кяхте, правда, продолжалась, однако это приводило к затовариванию в общегосударственном масштабе. В 1826 г. в России скопилось более 7000 пудов сушеных корней. Годовая же потребность армии, флота и казенных заведений составляла всего лишь 150 пудов. Вся эта лишняя масса товара зависла на складах. МВД даже было поручено изучить вопрос, «не представляется ли возможным войти в соревнование с Ост-Индской компанией»⁶⁰. Очевидно, что сухопутная, государственная, опутанная бюрократическими инструкциями и правилами торговля не могла успешно конкурировать с морской, беспринципной и хищной торговой акулой. Постепенно стоимость ревеня пошла вниз, казенная монополия на торговлю 564

им была упразднена, а в 1863 г. в Кяхте расформировали службу, которая почти два века занималась браковкой ревеня61.

Любопытно разобраться, почему усилия по культивированию ревеня в России, в том числе в Туле, не принесли ожидаемых результатов, хотя в конце XVIII века спрос на это лекарственное сырьё был весьма значительным. Можно ли утверждать, что жители Тулы проявляли невосприимчивость к новшествам и саботировали правительственную инициативу из-за консерватизма? По нашему мнению, причины неудачи кроются в двух аспектах.

Во-первых, подход к внедрению ревеня в сельскохозяйственную культуру был исключительно административным. Растение так и не вышло на тот уровень распространения, когда коммерческий интерес приходит на смену принудительным мерам. Для сравнения: картофель тоже сначала насаждался сверху, однако довольно скоро перешёл в категорию востребованного продукта. Разумеется, рынок для картофеля был значительно шире, да и стоимость его в XIX веке составляла всего 30–90 копеек за пуд, в то время как корни ревеня пытались продавать по цене в 300–400 рублей за пуд.

Во-вторых, выращивание ревеня в городских условиях сталкивалось с серьёзными препятствиями, обусловленными биологическими особенностями этой культуры. Растение достигало полной зрелости лишь на пятом году жизни, при этом оно было устойчиво к холодам и зимовало в грунте. В городской среде невозможно было надёжно защитить плантации от расхищения. В отличие от однолетних культур или фруктовых садов, где необходимость в охране возникала лишь на короткий период созревания, ревень требовал постоянной защиты на протяжении нескольких лет. Учитывая широкую известность его лекарственных свойств (домашние лечебники и «пропечатывание» в газетах сделали свое дело), всегда находились желающие добыть корни для личных нужд. Круглосуточная охрана «аптекарского огорода» в центре города на протяжении пяти лет была не только чрезвычайно затратной, но и практически неосуществимой. К тому же, как часто бывает с лекарственными препаратами, со временем ревень утратил свой статус чудодейственного средства. В медицинской практике для лечения заболеваний желудочно-кишечного тракта всё чаще использовали другие препараты: ипекакуану, хину, опиум, александрийский лист и прочие.