Комментарий к стихотворению Н. Соколова "Памяти Достоевского"

Соколов Николай Матвеевич (18601908), поэт, публицист, литературовед, литературный критик и переводчик. Его стихотворение «Памяти Достоевского» обладает поэтическим своеобразием: особенностями выражения лирического субъекта, особенностями мелодики текста, вкраплениями разнообразных поэтических традиций.

Приведём текст произведения полностью:

Волков ли то воет голодная стая?

Шумит ли то моря прибой?

То встала пурга и от края до края

На степь полегла пеленой...

Рыдает и стонет гнетущее горе

В порывахъ бурана степей,

И стон вековой по проклятой недоле,

И гнев на неправду людей...

Но, чу!... Грозный говор пурги заглушая, Железа доносится звук,

Всё сердце бессильной тоской надрывая,

Как отзвук страданья и мук.

То в цепи звено о звено ударяет,

При каждом движеньи бренча, –

То волю колодник с тос

Стальную змею волоча...

Не эти ль, страдалец, унылые звуки Носились звеня, над тобой,

И их не забыл ты в минуту разлуки,

И к нам их принес ты с собой?...

Звук цепи в глаголы любви бесконечной

Ты, сильный душой, перелил;

Покорный велениям Истины Вечной,

Клеймо и железа простил.

Ты умер – и северный ветер с тоскою Шумит над могилой твоей

И мчится, суровый, над Русской землею В окраине южных морей,

Где волны рокочут, где небо синее,

Где лавр зеленея растёт,

Где, грёзы волшебные в сердце лелея, Поэт о блаженстве поёт[5].

28-го января 1882 года

Прежде всего, обращает на себя внимание уже поэтика заглавия. Архаичное окончание -аго предваряет авторскую мысль о величии души писателя.

Стихотворение примечательно тем, что лирическое движение, относящееся к картине каторги, передано через звук: вой волков, шум прибоя, стон горя, звук железа, бренчание цепей, шум ветра. Образы представлены весьма эскизно:  герой- рассказчик едва различает их, будто путая:

Волков ли то воет голодная стая?

Шумит ли то моря прибой?

Нам представляется, обилие звуковых образов здесь - не только индивидуальная черта авторского восприятия, но и способ лирического героя «замаскироваться». Так, Л.Я. Гинзбург утверждает, что «лирический субъект может быть зашифрован – пейзажем, предметом, другими персонажами, эпизодом, диалогом, сценой, размышлением, скреплением с частными участками жизни. Автор присутствует, но присутствует как лирическое отношение к вещам»[1, с. 54].

В этом произведении лирическому субъекту необходимо зашифровать себя, поскольку текст посвящён другому писателю, а, кроме того, это – посмертная лирика, и читатель должен проникнуться образом Достоевского в большей степени, нежели лирическими переживаниями субъекта. Поэтому автор здесь погружается в звучание – до самозабвения, как бы «превращается в слух», и даже смена действия передана через междометия: « Но, чу!.. грозный говор пурги заглушая…»

Звуковые образы, выстроенные в единый смысловой ряд, имеют двухплановую природу. Первый план – содержательный (сами образы), второй план – выразительный (фонетический). Так, звуки бренчания цепей здесь переданы через повторяющиеся фонемы: [з], [ц], [ч].

Образ же Достоевского появляется ближе к концу стихотворения – причём, автор обращается к нему как к умершему. И именно к концу текста к звуковым ощущениям прибавляются визуальные: «где волны рокочут, где небо синее»… Как мы видим, слуховые ощущения никуда не исчезают. Хронотоп земной постепенно становится хронотопом небесным, ВЕЧНОСТИ: только там становится доступна полнота ощущений. На Земле же они – более плоскостные и односферные.

В стихотворении реализуется традиция пушкинского «Пророка» (1826) [4, т. 2, с. 149], но не в отношении образов, а – в отношении выбранной схемы: в «Пророке» все чувства раскрываются постепенно, шаг за шагом: шестикрылый серафим касается зениц субъекта, затем ушей, «и их наполнил шум и звон», затем приник к его устам. В анализируемом текста схема обратная, но суть ее такова: постепенность . Духовное знание опасно постигать резко.

Мы полагаем, что Достоевский здесь – тоже пророк, продолжатель пушкинского, но уже на новом уровне развития. Он уже страдалец, он уже вобрал в себя то, что было велено пророку Пушкина; преображение уже произошло, поскольку он уже несёт в мир «глаголы любви бесконечной ».

Но пушкинская традиция проявляется и в сюжетном, и в образном планах: Достоевский – тот же узник, что и герой Пушкина (см. стихотворение «Узник»). В стихотворении Пушкина в финале изображены белеющие горы, морские края, ветер:

Мы вольные птицы; пора, брат, пора! Туда, где за тучей белеет гора, Туда, где синеют морские края, Туда, где гуляем лишь ветер… да я!

(1822)[4, т.1, 205].

Аналогичная картина – и у Соколова. Достоевский уходит в мир,

Где волны рокочут, где небо синее,

Где лавр зеленея растёт,

Где, грёзы волшебные в сердце лелея, Поэт о блаженстве поёт.

Но здесь актуализируются и мотивы, характерные     для     стихотворения

М.Ю.Лермонтова « Выхожу один я на до-рогу »(1841) [3, с. 194]. Зеленеющий над могилой дуб – и у Лермонтова, зеленеющий лавр – у Соколова, звуки голоса и песни, – всё это характеризует характерную для русской литературы тему покоя, сопряжения с вечностью, примирения с Богом. Так, Котельников говорит о том, что « Покой – реальная область и состояние, где мир соприкасается и сливается с Богом» [2, 4].

Благодаря приведённым аналогиям можем констатировать, что художественный метод приведённого текста Соколова – романтизм, так как мир здесь представлен двусферно. А образ Достоевского олицетворяет собой любовь и смирение.