Коммуниканты в речевой организации эпистолярия

ВЕСТНИК 2017

Частное письмо, будучи перволичным повествованием, обращенным к определенному лицу, связано с категориями автора и читателя, этих двух полюсов коммуникативной деятельности. «Традиционно модель диалога представлена в виде: S → текст → О, где S – автор-отправитель сообщения (текста), а О – читатель-получатель этого сообщения. Такой подход лишь в общих чертах отражает однонаправленность текстовой коммуникации в понятиях кто, что, кому» [1, с. 252]. Однонаправленность текстовой коммуникации свойственна произведениям разного литературного рода, вида и жанра [2] и, в частности, литературному письму. Письмо, являясь адресованным посланием, отражает двустороннее взаимодействие автора и читателя. Автор письма – источник коммуникативной деятельности – связан с читателем – потребителем текста, которому направлена познавательная и эмоционально-модусная деятельность. В эпи-столярии возникает двоичность объекта, где читатель является фигурой восприятия авторского послания и одновременно «ответной» личностью.

Частная переписка отражает движение ког-ниции и эмоции между двумя коммуникантами эпистолярной деятельности, что нередко выра-

ВЕСТНИК 2017

жается в речевых стереотипах, которые «несут в тексте письма особую прагматическую функцию: обладая характером формулы, обращения и подписи, они выполняют функцию экономии языковых средств и облегчают эмотивно-оценочный статус общения» [3, с. 231]. Если автор письма обладает гносеологической и коммуникативной деятельностью, которая представляет субъектную действительность в формах ее мыслительной деятельности (бессознательной, эмотивной, интеллектуальной и др.), то читатель письма, активно воспринимая авторскую мысль, обладает индивидуально-личностным пониманием текста. Специфика двустороннего общения в эпистолярной деятельности заключается в личной когнитивной и эмотивной адресованно-сти. Последняя определяет интенции, структуру, содержание и экспрессию средств выражения. Я и ты/Вы в речевой организации письма обладают специализированной значимостью по сравнению с художественно-речевыми произведениями (рассказ, повесть, роман, очерк, репортаж и т.д.).

Эпистолярное Я характеризуется тем, что автор - это открытый субъект речи, непосредственно обращенный к своему читателю. Эпистолярное Я сближается с публицистическим создателем речи, но отличается от литературного Я, где субъект речи и автор не совпадают. Эпистолярная коммуникация характеризуется конвертируемостью автора и читателя. Отвечая на письмо, читатель попадает в позицию субъекта речи, который излагает свой взгляд на полученное сообщение. Обратимость я - ты/Вы отражает как допустимость различных интерпретаций факта, так и установление пассионарного режима общения. «Я могу употребить я только при обращении к кому-то, кто в моем обращении предстанет как ты . Подобное диалогическое условие и определяет лицо , ибо оно предполагает такой обратимый процесс, когда я становлюсь ты в речи кого-то, кто в свою очередь обозначает себя как я » [4, с. 294].

Другой характерной особенностью эпистолярного Я является открытость авторской интенции, выраженная в иллокуциях - призывах к реальному собеседнику. Позиция создателя речи реализует различные установочные функции: информативность побуждения, просьбу, пожелание, совет, мнение, обязательство, извинение и т.п., которые обладают этикетом речевых стереотипов: приветствие и прощание, введение сообщения, просьбы, резюмирующий итог и т.д.

Форма речи от 1-го лица изначальна, и диалогическое единство Я - ты/Вы/вы является экспликацией общения. Субъектность эпистолярного Я является непосредственным отражением его автореферентности и одновременно реальной референтности собеседника речи. «Язык представляет в некотором роде “пустые” формы, которые каждый говорящий в процессе речи присваивает себе и применяет к своему собственному “лицу”, определяя одновременно самого себя как я, а партнера как ты. Акт речи в каждый данный момент, таким образом, является производной от всех координат, определяющих субъект...» [4, с. 297].

См. употребление личных местоимений: «Сейчас узнаю, что ты (здесь и далее курсив форм личных местоимений наш . - Н.К., И.П.) ко мне написал, но письмо твое до меня не дошло, дай бог, чтоб новый Никита им воспользовался! Я чрезвычайно за тебя беспокоюсь; не сказал ли ты чего-нибудь лишнего или необдуманного; участие дружбы можно перетолковать в другую сторону - а я боюсь быть причиной неприятностей для лучших из друзей моих» (А.С. Пушкин А.А. Дельвигу, 23 июля 1825 г.).

Ср. в письмах А.П. Чехова: « Я теперь в Венеции, куда приехал третьего дня из Вены. Одно могу сказать: замечательнее Венеции я в своей жизни городов не видел. Это сплошное очарование, блеск, радость жизни <...> А в храмах скульптура и живопись, какие нам и во сне не снились. Одним словом, очарование» (А.П. Чехов И.П. Чехову, 24 марта 1891 г.).

В письмах классиков русской литературы авторское Я обладает устойчивой субъектной и объектной позициями, раскрывающими обратимость и консенсус диалогов - «точек общего схода» (Чехов).

Ср. конструктивное назначение местоименных форм в письмах художников слова: «Спасибо за письмо и за присланный № “Колокола”, любезнейший А.И. В беседе “С того света” я узнал особую, тебе свойственную манеру, и хотя я сам принадлежу к охрипшим тенорам, однако перечел все с истинным удовольствием. Сам - “обломок корабля”, как говорит Эдип, а ничего , сочувствую, когда возводят мою дряхлую древесину в “перл создания”.

Я готов тебе услужить, но лень мною овладела сильная, да и ты требуешь многого в немногих словах: описать общество старое и молодое, да еще с трех точек зрения! Постараюсь что-нибудь высидеть, может, впрок пойдет» (И.С. Тургенев А.И. Герцену, 4 июня/23 мая 1867 г.).

«Вы говорите, что я не знаю России. Нет, знаю свою субъективную Россию, глядя на нее с своей призмочки. Ежели мыльный пузырь истории лопнул для вас и для меня, то это тоже доказательство, что мы уже надуваем новый пузырь, который еще сами не видим. И этот пузырь есть для меня твердое и ясное знание моей России, такое же ясное, как знание России Рылеева может быть в 25 году. Нам, людям практическим, нельзя жить без этого <...>

Кроме общего интереса, вы не можете себе представить, как мне интересны все сведенья о декабристах в “Полярной звездеˮ. Я затеял месяца 4 тому назад роман, героем которого должен быть возвращающийся декабрист» (Л.Н. Толстой А.И. Герцену, 14/26 марта 1861 г.).

«Посылаю Вам большое спасибо, уважаемый Владимир Галактионович, за книгу, которую я получил и теперь вновь перечитываю. Так как мои книги у Вас уже есть, то мне поневоле приходится ограничиться посылкой одного только спасибо.

Кстати, чтобы письмо вышло не совсем коротко, скажу Вам , что я чрезвычайно рад, что познакомился с Вами . Говорю я это искренно и от чистого сердца. Во-первых, я глубоко ценю и люблю Ваш талант; он дорог для меня по многим причинам. Во-вторых, мне кажется, что если я и Вы проживем на этом свете еще лет 10–20, то нам с Вами в будущем не обойтись без точек общего схода» (А.П. Чехов В.Г. Короленко, 17 октября 1887 г.).

Авторская позиция наиболее устойчива в письмах Л.Н. Толстого, где Я открыто своему читателю в форме прямой констатации независимо от иллокутивных устремлений, тематики письма и отношения к своему собеседнику.

См. типичную иллюстрацию: «Простите меня, любезный друг Афанасий Афанасьевич, за то, что долго не отвечал вам <...> Хозяйство мое идет хорошо, то есть мало тревожит меня, – все, что я от него требую. Вот все про меня. На ваш вопрос упомянуть о Ясной Поляне – школе, я отвечаю отрицательно. Хотя ваши доводы и справедливы, но про нее («Ясная поляна» – журнал) забыли, и мне не хочется напоминать, не потому чтобы я отрекался от выраженного там, но, напротив, потому, что не перестаю думать об этом <...> Последнее время я своими делами доволен, но общий ход дел, то есть предстоящее народное бедствие голода с каждым днем мучает меня больше и больше. Так странно и даже хорошо и страшно. У нас за столом редиска розовая, желтое масло, подрумяненный мягкий хлеб на чистой скатерти, в саду зелень, молодые наши дамы в кисейных платьях рады, что жарко и тень, а там этот злой черт голод делает уже свое дело, покрывает поля лебедой, разводит трещины по высохнувшей земле и обдирает мозольные пятки мужиков и баб и трескает копыты скотины...» (Л.Н. Толстой А.А. Фету, 16 мая 1865 г.).

Принципиальность своего мнения по любому обсуждаемому вопросу, недвусмысленное изложение точки зрения, высокая мораль и ответственность проповеди составляют значительную часть писем Л.Н. Толстого.

Включенность в авторское Я читательского ты находит свое выражение в личных и притяжательно-личных местоименных формах и выступает в своей инклюзивной функции – происходит объединение решений, мнений, действий одной и той же событийности:

«Письмо твое от 19-го крепко меня опечалило. Опять хандришь <...> Но жизнь все еще богата; мы встретим еще новых знакомцев, новые созреют нам друзья, дочь у тебя будет расти, вырастет невестой, мы будем старые хрычи, жены наши – старые хрычовки, а детки будут славные, молодые, веселые ребята...» (А.С. Пушкин П.А. Плетневу, 22 июля 1831 г.).

« Я давно собирался затеять с Вами хотя письменное знакомство, любезный Лев Николаевич <...> Ваше назначение – быть литератором, художником мысли и слова <...> Повторяю Вам – Ваше орудие – перо, а не сабля, а музы не только не терпят суеты – но и ревнивы. Мне кажется, мы бы сошлись – и наговорились вдоволь – и может быть, наше знакомство не было бы бесполезным для обоих...» (И.С. Тургенев Л.Н. Толстому, 3 октября 1855 г.).

Для Л.Н. Толстого и А.П. Чехова характерна определенная дистанцированность при обсуждении литературных, культурных и социальных вопросов. Инклюзивное мы чаще относится к отчужденной сфере повествования – это и события, и публикации, и нравы, и комментарии и др. Повествовательными формами в этом случае являются указательные, относительные и неопределенно-личные местоименные формы.

См.: «Не надо унывать, дорогой Сергей Терентьевич. Уж как крепок лед и как скрыта земля снегом, а придет весна, и все рушится. Так и тот , застывший, как будто и не движущийся строй жизни, который сковал нас . Но это только кажется» (Л.Н. Толстой С.Т. Семенову, 22 марта 1897 г.).

«Ваша защита – прелесть, помогай вам бог так учить людей. Какая ясность, простота, сила и мягкость. Спасибо тем, кто вызвал эту статью. Пожалуйста, пришлите мне сколько можно этих номеров» (Л.Н. Толстой Н.С. Лескову, 20–21 января 1891 г.).

ВЕСТНИК 2017

ВЕСТНИК 2017

Ср. в письмах А.П. Чехова: «Секретарь общества любителей словесности, изображавший собою на панихиде Общество, во все время панихиды вел оживленные разговоры и дебаты о чем-то ; сама же панихида, с точки зрения “народаˮ, ради которого она служилась, была неказистой: пели даровые певчие, служил один священник и не горели паникадила... Все эти мелочи, но слишком заметные для тех , у кого внешность играет важную роль во всем, а таких людей у нас ведь большинство...» (А.П. Чехов Н.А. Лейкину, 26 января 1887 г.).

Контекстная стилистика авторского Я и читательского ты сопряжена с эстетическими задачами, при которых именование первого лица заменено ресурсами третьеличного изложения. Под пером мастера слова идентифицирующая позиция субъекта и апеллирующая позиция к непосредственному участнику речевого акта служат не только для выражения интерперсональных отношений в эпистолярной коммуникации, но и определяют смысловые отношения, складывающиеся между личностным именованием и авторской номинацией своего Я.

Замена авторского Я третьеличной семейной номинацией может выполнять прямую интро-дуктивную функцию именования, обозначая фамильную принадлежность автора:

« Александр Пушкин сердечно благодарит Игнатия Семеновича за его заочное гостеприимство. Он оставляет его дом, искренно сожалея, что не имел счастия познакомиться с почтенным хозяином» (А.С. Пушкин И.С. Деспоту-Зеновичу, 8 августа 1824 г.).

Однако фамильная номинация может иметь дополнительные оценочные функции, которые приобретают текстовые характеристики с метафорической семантикой. Последнюю могут создавать номинации предикатного (характеризующего) типа, выступающие в своей собственной и определительной функциях. Такая стилизация создает шутливо-юмористическую игру при обозначении реального лица.

«На днях было сборище у одного соседа; я должен был туда приехать. Дети его родственницы, балованные ребятишки, хотели непременно туда же ехать. Мать принесла им изюму и черносливу и думала тихонько от них убраться. Но Петр Маркович их взбудоражил, он к ним прибежал: дети! дети! мать вас обманывает – не ешьте черносливу; поезжайте с нею. Там будет Пушкин – он весь сахарный, а зад его яблочный; его разрежут, и всем вам будет по кусочку – дети разревелись; не хотим черносливу, хотим Пушкина. Нечего делать – их повезли, и они сбежались ко мне облизываясь – но, увидев, что я не сахарный, а кожаный, совсем опешили» (А.С. Пушкин А.А. Дельвигу, ноябрь 1828 г.).

Замена имени собственного может быть представлена предикатной персонажной идентификацией, которая отражает косвенность именования: перифраза является своеобразным номинативным эпитетом, образно-экспрессивной квалификацией авторского Я.

В речевой структуре пушкинского письма эк-зистенциальность номинации характеризует словесный портрет и приобретает за счет заместительного именования оценочно-эмоциональную тональность своего обозначения.

Пушкинская традиция замены именования сохраняется и в эпистоляриях других классиков русской литературы. Так, например, И.С. Тургенев в письме к М.А. Бакунину и А.П. Ефремову от 8 сентября 1840 г. начинает эпистолярное повествование в традиционной стилистике – субъектным авторским Я, но смена точек зрения приводит к нарушению личностного режима изложения. Художник слова использует предикатную номинацию, выполняющую идентифицирующую роль: читателям письма становится понятной отнесенность имени к адресанту.

Романный стиль повествования, характерный для И.С. Тургенева, нашел свое выражение в хронотопном эпистолярном описании: «Как для меня значителен 40-й год! Как много я пережил в 9 месяцев! Вообрази себе – в начале января скачет человек в кибитке по снегам России. В нем едва началось брожение, – его волнуют смутные мысли; он робок и бесплодно задумчив <...> Молодой человек остается десять дней в жирной столице Австрии и приезжает в Италию в Рим. В Риме я нахожу Станкевича. Понимаешь ли ты переворот, или нет, начало развития моей души...» Рамочное я легко обнаруживает идентификацию субъекта Я – человек, молодой человек .

А.П. Чехов широко использует номинации предикатного характера как в позиции обращения, так и собственного именования. Замена модифицирует смысл имени, выражает в апеллятиве отношение к адресату, приобретая яркую субъектную эмоционально-оценочную значимость. Выбор апеллятивной номинации регулируется личностными отношениями коммуникантов письма, а само обращение можно рассматривать как «прагматическую заставку». В письмах к брату Ал. П. Чехову писатель использует широкий реестр юмористического номинирования подписи и обращения: «Ну полно, таможенно-карантинный человече , к чему такие сильные выражения? <...> Кланяюсь. Твой

А. Чехов» (6 апреля 1886 г.); «Ну, милейший Гусев , все, наконец, улеглось, рассеялось, и я по-прежнему сижу за своим столом и со спокойным духом сочиняю рассказы. Ты не можешь себе представить, что было! <...> Твой Шиллер Шек-спирович Гете » (24 ноября 1887 г.); «Любезный Никанор Гаврилович ! <...> Твой благодетель А. Чехов» (17 января 1887 г.).

Эпистолярное Я отражает истинную сущность субъектности, которая принадлежит самому человеку. Природа диалога, лежащего в основе исторического развития языка, находит соответствующую орудийность коммуникации в особом классе личных местоимений, которые вне эпистолярия не обозначают никакой лексической сущности.