"Коммуникативное и культурное воскрешение прошлого" как основная функция исторических преданий

Человеческая память избирательна, и в фольклорную традицию, как правило, попадают факты, значимые или интересные для человеческого сообщества. На интересе к прошлому, зачастую способному пролить свет на настоящее, держится традиция бытования устных преданий. Функция, изначально присущая жанру предания, заключается в «концентрации исторического опыта», исторических знаний и трансляции этих знаний во времени. В продолжение этой функции тексты исторического содержания осуществляют, как это очень удачно сформулировал немецкий ученый Ян Ассман, «коммуникативное и культурное воскрешение прошлого» [1, с. 49]. А интерес к прошлому, как известно, не появляется ниоткуда, он является продуктом человеческой культуры. Отсюда закономерно встает вопрос, насколько глубоко простирается интерес к своему прошлому у русских, проживающих в иноэтническом окружении, и какие основные исторические события получили отражение в их фольклорной традиции?

В устной исторической прозе русского населения Республики Бурятия (Западное Забайкалье) на современном этапе бытуют два типа исторических рассказов. Первый тип - это так называемые вторичные тексты, или тексты-пересказы описанных в литературе (научной, учебной или художественной) известных исторических событий (их еще называют тексты-интерпретации). Подобные тексты представляют собой опосредованный способ коммуникации. Второй тип - это тексты, передающиеся исключительно устным путем и никак не связанные с письменной традицией. Эти тексты представляют для нас особый интерес и являют собой непосредственный способ коммуникации. Чаще всего эти тексты принадлежат к кругу так называемой «местной истории» и только для определенной местности и бывают актуальны, т.е. фольклорные тексты исторического содержания проявляют тенденцию к локализации, так как они являются выражением исторической памяти локальной этнической группы, а память, по выражению Я. Ассмана, «нуждается в месте, стремится определиться в пространстве» [1, с. 40]. Локализация памяти a priori определяет ее со держание: «Что произошло в этом месте? Почему нам нельзя об этом забывать?». Таким образом, историческая память имеет свое содержание и свою глубину, являясь при этом необходимым атрибутом этнической идентичности.

И здесь мы сталкиваемся с одной из насущнейших проблем фольклористики - проблемой соотношения устного рассказа об историческом событии с самим историческим событием фольклорного текста - реальной историей, т.е. с проблемой историзма фольклора. Фольклор и история - системы коррелирующие. Поступательное движение истории, в ходе которого ме-няется/развивается историческое сознание коллектива, приводит к трансформации способа изображения исторической действительности в фольклоре - от мифологического к конкретноисторическому, т.е. происходит развитие от «обобщенно-фантастических форм историзма к формам, где структурообразующую роль постепенно начинает играть историческая конкретность» [3, с. 168]. Однако этот переход довольно относителен, так как в фольклорных практиках и мифологическое, и собственно историческое сознание не только не исключают друг друга, они мирно сосуществуют, являясь специфическими формами «коммуникативного и культурного воскрешения прошлого». Коммуникативная память, по Я. Ассману, охватывает воспоминания, которые связаны с недавним прошлым. Это память поколения, которую этническая общность приобретает исторически [1, с. 52], это личный опыт людей и опыт 3-4-х предшествующих поколений. Культурная же память этноса направлена на фиксацию того, что оказалось значимым не только для этих 3-4-х поколений людей, а для всех поколений во все времена. И это значимое мы можем обозначить как сакральное знание о прошлом, проливающее свет на настоящее и дающее надежду на будущее.

На конкретное содержательное наполнение каждого текста предания оказывают влияние как универсальные концепты традиционного сознания, так и специфические местные условия. Так, в Баргузинской долине Республики Бурятия сохранились предания о самопогребении баргутов, осмысляемых как автохтонное население, жив- шее там до прихода русских. Сюжет этих преданий принесен с севера Европейской части России, где он существует в виде преданий о погребении чуди белоглазой, но сохранность его именно в Баргузинской долине обусловлена совпадением традиционного сюжета с историческим фактом. По свидетельству историков, в ХП-ХШ вв. земли вокруг Байкала (Предбайка-лье и Забайкалье) населяли монголоязычные племена, наиболее крупными из которых были племена хори и баргут [2, с. 34]. Непосредственным же местом обитания племени баргут было Забайкалье, а именно Баргузинская долина. Об этом свидетельствует не только летописный («Сокровенное сказание монголов»), но и топонимический, и фольклорный материал. Таким образом, предания о баргутах имеют под собой определенную конкретно-историческую основу. Однако можем ли мы отнести эти предания к собственно историческим или в них присутствуют некие мифологические универсалии, способствующие тому, что предания о баргутах стали «воспоминанием культуры» (термин Я. Ассмана)?

Одним из основных мотивов, структурирующих предания о баргутах, является мотив «аборигены суть не такие, как мы: большие, черные, волосатые». Также сюжетообразующим мотивом в преданиях о баргутах является мотив добровольного/недобровольного исчезновения. Самая распространенная его версия - мотив самопогребения. В устойчивой связи с ним выступает мотив появления в конкретной местности белой березы: «<...> оне (баргуты. - Е.Т?) уничтожали себя, когда пошла береза, услыхали, что белый люд будет. В долине там и делали цараи, камни накладывали, подсекали, уничтожали сами себя» (зап. в с. Б. Уро Баргузинского района РБ в 1982 г. от Гаськова И.И., 1906 г.р.).

Более полный анализ преданий о баргутах, представленный нами в монографии «Русские предания Восточной Сибири о заселении и освоении края» [4, с. 115-134], показывает, что данные предания относятся к архаичному пласту народной исторической памяти (глубина довольно значительная), и в основе содержательной части этих преданий лежит мифологический «универсум перволюдей». Поэтому информация, содержащаяся в преданиях о баргутах, значима не только для нескольких поколений русских поселенцев, а для общины в целом. «Воскрешение прошлого» в этих преданиях происходит через коллективную память. Во-первых, о баргутах знает практически все население Баргузинской долины. Даже если рассказчик не может воссоздать текст предания полностью -отдельные мотивы поведает обязательно. На вопрос: «Про баргутов слышали что-нибудь?» -ответит: «Про баргутов? Нет. А-а-а-а! Нет, слышала. Оне далёко там жили. Туды, к лесу. Вот, иногда косили когда там, на ферме сено, то видели кости вот иногда. Кости там валялися. Вот старики говорили, это-то баргуты жили. <...>Больши кости были. Ага. И голову иногда находили, ну, там уже череп. Ну, это, кости. Мы спрашивали их-то, мы-то уж не помнили, там постарше нас жили старики, работали с нами, косили. Мы говорим: «Вот это что за кости?» Они говорят: «Баргуты жили здесь». Здесь раньше баргуты жили. с... > Что за баргуты, спрашивам. Оне: «Черны люди, черны люди» (зап. в с. Читкан Баргузинского района РБ в 2008 г. от Прокушевой Е.Г., 1929 г.р.). Во-вторых, в данном случае для рассказчиков важна не фактическая, а услышанная от соплеменников, воссозданная в воспоминаниях история, а это прямое указание на то, что задействована коллективная (но пока еще не культурная) память этноса, а не коммуникативная память отдельного человека.

Следующая историческая веха, на которой концентрируется историческая память русских Бурятии и которая отражена в фольклорной традиции, - это заселение и освоение русскими Западного Забайкалья. Глубина, на которую «погружается» историческая память носителей преданий, с точки зрения исследователя, - примерно 250 лет. Для коммуникативной памяти этноса это уже много. Возможно, мы стоим на пороге того, что данный цикл преданий исчезнет из устного бытования. Но эти предания в какой-то своей части зафиксированы собирателями и в этом смысле останутся в истории уже как образцы культурной памяти. Тем более, что русские предания о заселении и освоении Восточной Сибири отражают и в рамках всего цикла осмысливают исторический процесс присоединения сибирского региона к Российскому государству. Цикл преданий о заселении и освоении края русскими обладает достаточной полнотой известных фольклорной традиции сюжетов и мотивов, наличием архаических форм преданий: это мотивы основания селений одним, двумя или группой поселенцев; мотивы добровольного, вынужденного или насильственного переселения; мотив первой встречи русских переселенцев с бурятами и др.

В преданиях о первопоселенцах, как правило, время появления русских в Забайкалье указывается приблизительно: «Потом мы появились тут, лет триста назад» (зап. в с. М. Куналей Бичурского района РБ в I960 г. от Каурова А.Р., 1883 г.р.); «Первыми пришли в Бичуру три фамилии <...> лет триста пятьдесят назад» (зап. в с. Бичура Бичурского района РБ в I960 г. от Белых А.С., 1898 г.р.); «Малому Куналею почти триста лет. Русские его образовали» (зап. в с. М. Куналей Бичурского района РБ в I960 г. от Фалелеева П.П., 1897 г.р.) и т.д. В народной традиции появление русских в Забайкалье осмысливается второй половиной XVII в., т.е. на сто лет раньше, чем это произошло на самом деле. И здесь важно понимать, что это не банальное незнание истории, не искажение исторических фактов, а их фольклорное переосмысление -главное, не когда точно появились русские в Забайкалье, а как долго они живут на этой земле. А когда люди говорят о том, как долго или как давно что-либо происходило в их истории, это свидетельствует о наличии исторической памяти, обращенной к историческому времени, которое «есть не что иное, как дальнейшее существование ставшего» [1, с. 79].

«Воскрешение прошлого» в данном цикле преданий происходит через коммуникативную память отдельных носителей устной традиции: далеко не каждый житель того или иного села расскажет, как основалось их село, кто были его первые жители и т.д. И главное, в цикле преданий о первопоселенцах в большей степени, чем, например, в цикле преданий о баргутах, важна фактическая история: конкретизируются место, время, сохраняются имена и фамилии поселенцев, способ их трудовой деятельности. Одной из причин такой «детализации» устной истории является то, что носителями преданий о первопоселенцах очень часто оказываются прямые потомки тех людей, о которых повествует народный рассказ. Именно поэтому время основания селения русскими может осмысливаться в преданиях через смену поколений (так называемое генеалогическое время): «Пришел сюда Никита какой-то с пятью сыновьями. <...> Один из его сыновей был моим дедом. Это я маленькая была, дед Дорофей рассказывал, а ему, наверное, в то время девяносто лет было. Вот и считайте, сколько лет Никольскому» (зап. в с. Никольское Мухоршибирского района РБ в 2000 г. от Леоновой М. П., 1934 г.р.). Таким образом, коммуникативная память основывается на собственном опыте рассказчика и опыте предшествующих 3-4-х поколений.

Общественная значимость цикла преданий о первопоселенцах обусловила их жизнеспособность и неплохую (по сравнению с другими циклами) сохранность. Мы имеем в виду следующее. На территории Бурятии, например, не зафиксировано ни одного текста исторической песни на почти повсеместно распространенные в Сибири сюжеты о Ермаке, об Иване Грозном, о Емельяне Пугачеве, в то время как предания на аналогичные сюжеты, принесенные в Забайкалье русскими поселенцами и усвоенные их потомками, широко бытовали по всему Забайкалью и составили целые тематические циклы (за исключением сюжетов об Иване Грозном, который только упоминается в преданиях о Ермаке так же, как упоминается царица Екатерина в преданиях о старообрядцах). Об этом свидетельствуют фольклорные записи Л.Е. Элиасова, успевшего в 30-50-е гг. прошлого столетия зафиксировать сюжеты исторических преданий, бытовавших на территории Забайкалья. «Здесь можно услышать подробные повествования о Степане Разине, о Емельяне Пугачеве, об Александре Суворове, о Н Е. Чернышевском и многочисленные предания самого разнообразного характера о декабристах. Эти предания рассказываются как большими знатоками устной народной поэзии, <...> так и теми, кто знает по одному, по два предания», - писал в 1966 г. в предисловии к сборнику текстов «Байкальские предания» Л.Е. Элиасов [5, с. 38-39]. Однако сегодня предания, о которых говорит Л.Е. Элиасов, нам зафиксировать не удается (за исключением преданий о братьях Кюхельбекерах). Видимо, необходимость в фиксации и передаче информации, содержащейся в этих преданиях, отпала. Не спасло их даже то (в фольклорной версии), что когда-то эти предания (как и вся фольклорная традиция) в иноэтнической среде являлись для русских индикаторами этнической идентичности. Мы не случайно сделали оговорку - в фольклорной версии, так как, конечно же, информанты слышали и что-то знают и о Степане Разине, и о Емельяне Пугачеве, и о других исторических персонажах, вошедших в устную традицию, но знания эти литературного происхождения (типичный ответ на вопрос об этих персонажах: «Да про это все в книгах написано!»).

Таким образом, можно сделать вывод, что предания как форма хранения и передачи информации являются важнейшей частью исторической памяти народа. Основной функцией преданий является «коммуникативное и культурное воскрешение прошлого». Глубина проникновения в прошлое в преданиях русского населения Западного Забайкалья определяется в конкретном временном выражении: «до прихода русских», «лет 300-350 назад» и т.д. События, составляющие содержание коллективной памяти русских в Бурятии, весьма разнообразны - от «дорусского» периода в жизни региона до собы тий сравнительно недалекого прошлого. Память - и коммуникативная и культурная - фиксирует и «воскрешает» только значимые события в жизни общества, ибо, как сказал Я. Ассман «только значимое прошлое вспоминается и только вспомненное прошлое становится значимым» [1, с. 81].